self control.

Мрачная рисовка мира сгущается виньеткой в бегающих глазах. Тусклость минут тянется, мажет худшими моментами, рассыпающимися по сознанию. Гнилой мозг почти кричит на сигнальных октавах, умоляет закончить, не видит смысла, глухо хрипит пульсацией у светлых висков. Одна макушка Эндрю выделяется на потрескавшейся крыше, темная линия обводит загнанное тело. Дверь со скрипом захлопнулась за плечами минутами ранее, но эхо всё еще отскакивает от ушей до бледных звезд, от полумесяца и обратно. Звуки слишком осязаемы, а тактильность — глухая. Тень прошлого тянет в пещерную темень забвения, чертово колесо страхов проносится олл-ином на проигрыш. И хочется прямо сейчас же вцепиться своими от дрожащими ладонями в горло, царапать ногтями, продирать пальцами до адамова яблока, дабы запретить себе дышать. Эндрю тянется за сигаретой, не попадает в карманы растянутых джинсов. Всё так сковывает; пальцы не слушаются, скользят по ткани. Руки ощущаются омертвевшими на собственном теле. Чужая, пугающая кожа теснит, словно он заперт в тесном скафандре, и даже прохладный ветер кажется невыносимым, абсолютно искусственным. Словно за последнего горящего светлячка в зарослях необитаемого разума, как за мигающий фонарь безлюдного переулка за секунды до катастрофы, Миньярд цепляется за кончик сигареты. Жжёт её, жадно ищет искры, глотает никотин сполна. Но горящие мысли из закутков разума колют больнее горечи в горле. Кашель прорезает нереальность и тишину момента, доносится сквозь давящий шум в ушах. Дыхание бьется в бешеном ритме сердца, пробираясь вдохами с упорством сквозь лабиринт задыхающегося, чужого организма. И когда поезд чувств катит всё дальше — это уже даже привычно, — вся мерзкая гадость валит наружу, аж челюсть ведет от яда на языке. Массивная невысказанность щекочет язык, горючая ярость гонит пульс и нагоняет бессилие. Отвратный страх пробирает кости, медленно давит на позвоночник. Миньярд рефлекторно давит скверность на языке смолистым привкусом. Шорох подошв бегунка о бетон возвращает Эндрю первый настоящий, не смазанный звук. — Эй, я рядом, — Нил ответственно дает знать о своем присутствии, стоит тут — это всегда теплое «рядом», несмотря на холодность ответного взгляда. Он становится поблизости так, будто даже не сотрясает застрявший в атмосфере воздух — как делает его собственный тяжелый силуэт, — лишь плавно проходит ближе, словно всегда был деталью этого пейзажа. От Нила пахнет осязаемой реальностью, так сильно, что даже сама жизнь кажется лишенной подобной яви. Смотрит тревожно, но с тупым пониманием, пытается занять каждую частицу пространства, будто волнительно обнимает всё вокруг своим присутствием. Эндрю слишком привычно прикуривает вторую сигарету, слишком сильно пытается уцепиться за этот общий ритуал. Протягивает в безопасную дистанцию между ними, смаргивая дымку с затуманенных глаз. Заново учит формы бытия вокруг, опускается в действительность. А Нил рядом молчит так громко, что пульсирующую тишину перебивают тараканы вопросов в его глупой голове. Ждет, остается в их пространстве, не бежит за пределы, не заходит за чужие границы. Так невесомо держит эту смертоносную сигарету в пальцах, будто нечто торжественное. Будто в ней самой нет и не может быть той едкости, которую Эндрю привык привносить в их жизни. Нил дышит мягко и смотрит так, словно дымный смог вот-вот замкнет кольцо нимба над его рыжей головой. В полумраке его шрамы кажутся глубже, а взгляд — пугающе ясным. Он явно слышит эти дурные мысли в чужой голове; как только Эндрю дышит увереннее, смотрит с вызовом. Тот снова пускает эту клятую ухмылку по лицу — чертит её по бледным веснушчатым пятнам. И каждый сумрачный враг в эту минуту кажется Эндрю правым в своей попытке убийства. Это невинное выражение лица тянет вытолкнуть, уничтожить, резко отправить за ограждение по воле жизни или смерти — лишь бы этот прожектор взгляда не светил под самую кожу. Лишь бы не лез в мысли, затмевая всё вокруг своим именем — когда-то двадцать вторым, беглым, но для Эндрю ставшим первым, последним — единственно реальным. Океанские глаза кусают у самого сердца, приковывают к ненадежной земле, выжигая опасными волнами холодные камыши в грудной клетке. — Наркоман, я не стану умолять, — худшая из жалких попыток зеркальной манипуляции, хриплое намерение вернуть контроль над разумом. Ведь предельно ясно, что Нил Джостен — самый настоящий, несправедливый наркотик. Он медленно пробирается по венам, сладко ударяет в голову, мягко тянется на языке в истоме. Такой горький и устрашающий, но отчаянно желанный. Тот, что остается мурашками навечно и ноет под кожей до полной потери самоконтроля. Зубы сводит от предвкушения этого блядского наслаждения. — Да или нет? Эндрю смотрит на его ухмыляющиеся губы, задиристую линию скул, загорающиеся блики во взгляде, и вакуум внутри наконец-то лопается с оглушительным треском. Мир перестает быть картонным. Он сужается до размеров этой крыши, до контура родного лица. — Да, — полшага вперед, и слово отдается почти рыком в челюсть напротив, наотмашь покидает голову вне контроля. Сигаретный дым смешивается в общем выдохе. Эндрю дает ухватиться сильнее за пожертвованный поводок, ластится ближе, позволяет себе угаснуть в спасительной рыжей дымке. Но Нил не прикасается — послушно ждет. Всегда ждет, так доверчиво отдавая мнимую власть над этим моментом, даже когда едва держится на ногах от нетерпения. Ни в одной грязной порошковой смеси Колумбии, ни в затуманивающих таблетках не найдется вкуса, подобного этому ползущему к самому нутру ощущению, когда сухие губы прикусывают ослабевшую шею и дразнят судьбу поцелуями. Это ощущение приковало жесткой цепью Миньярда навеки, и он собственноручно душит себя в этом раскаленном металле сполна. И едва они отрываются, чтобы глотнуть воздуха, оттенки теряются на языке, всё существующее снова утопает в неважном и мертвом, оставляя живым только Нила. Он тлеет в мыслях и зовет его, будто яблоко из райского сада, манит острым на слова языком и не дает покоя в сумерках. Одновременно со стонами, грубее принимая свое вызволение, Эндрю тянет ладони напротив к своему пульсирующему телу, укладывает их за его больной головой, ведет к изнывающим каменным плечам. Нил берет всё ничтожное в свои руки, донельзя благодарно тянет к себе и так же много отдает на сохранение в ответ. Кровь больше не мертва в венах Эндрю, она кипит, бурлит магмой через края от ожоговых касаний. Он слабо дрожит под теплым дыханием, без конца топит накопленный за день яд в рыжем безумии, отмечая каждую деталь обострившимися, вспыхнувшими органами чувств — каждое прикосновение мозолистых пальцев к его затылку. Миньярда уносит с концами в самый жаркий котелок ада. Жадность гасит любое святое чувство, умоляет: ближе, глубже, сильнее — словно званый ужин перед смертной казнью. И впрямь, будь у него последний шанс вкусить жизненное яство перед финальным стуком сердца — Нил Абрам Джостен — единственное, что пронеслось бы быстрее света в его мыслях. Эндрю жадно вкушает каждое мычание и теплый вздох в открытые губы, цепляется за бедра, ведет ладонями вверх и вниз, окончательно заземляясь в чужом изнывающем теле напротив. Нил с увлечением притягивает светлые волосы и снова гладит нежно, успокаивающе. Ведет бедрами ближе к касаниям и сводит с ума каждым вздохом от соприкосновения, заводит сильнее. Эндрю сгорает в пространстве и в эту секунду готов делить этот скверный мир только со страстной проблемой напротив. Хочет, чтобы тот докучал, изнывал, конючил его до безобразия, тянулся азартнее, чем на клятых матчах. И Джостен просит, мямлит еще минутами ранее нереальное для Эндрю его имя, когда тот опускает руку между их телами, спуская джинсы. Нил тянет его имя то с придыханием, чувствуя нарастающее трение, то с глубоким стоном, отдаваясь томному движению выученной ладони. Тянет имя в длину и на громкость, льнет теснее, задыхается в мокрых губах. Эндрю в ответ млеет, упивается отрешенностью от реальности, боится спугнуть, отпустить едва расцветающее восхищение, тлеющее где-то в камышах в глубине. Ведет подрагивающей ладонью увереннее, бестактнее, пока не доводит до обрыва экстаза обоих. Оба дышат полудико, целуются бесцеремонно, наотмашь, до скончания сил и возвращения самоконтроля. Зрачки напротив Эндрю едва не вылетают с орбит, отливают блеском и вот-вот сформируется очередная волнительная глупость на языке, которую Эндрю до конца сцеловывает с его покусанных, закрасневшихся губ. Нил всегда так чертовски бесил. Бесил тем, как въелся под кожу, и тем, насколько отчаянно, до дрожи в костях, он был нужен его сломанному сознанию. Из всей этой фальшивой, картонной вселенной только Нил обладал весом и плотью; только он мог ворваться в чужую пустоту и силой вытащить Эндрю обратно в реальность. Джостен был сущим проклятием, ворвавшимся в его жизнь без спроса. И Миньярд, всегда считавший себя навеки проклятым, был готов благословить это безумие. Он был готов поддаться ему с головой, упасть до самого дна преисподней — лишь бы чувствовать это тепло. Эндрю был одержим им сполна.