Право на взлет

Прошло три дня с того момента, как Шарль переступил порог дома Макса, Оскара и Ландо. Три дня, которые тянулись странно и противоречиво, с одной стороны, он впервые за долгое время чувствовал себя в безопасности, с другой стороны, напряжение внутри него не ослабевало, а лишь меняло форму. Раньше это был страх перед Жаном и ужас от осознания того, во что превратилась его жизнь. Теперь это было ожидание. Томительное, выматывающее ожидание неизбежного, того момента, когда Ландо Норрис скажет «достаточно» и вежливо, но твёрдо попросит его покинуть их дом. Шарль понимал, что это должно произойти. Это было естественно, правильно, ожидаемо. Любой омега на месте Ландо рано или поздно устал бы терпеть чужого, незваного гостя, который вдруг появился посреди ночи и поселился в его доме, рядом с его альфами. То, что Ландо дал ему одежду в то первое утро и не выгнал сразу, было проявлением невероятной доброты и терпения. Но терпение не бесконечно. Шарль знал это слишком хорошо. Макс и Оскар, казалось, не разделяли его тревог. С самого первого дня они действовали решительно и методично. Макс уже связался со своими юристами, теми самыми, которые вели контракты с гоночной командой, и объяснил им ситуацию в самых общих чертах, не вдаваясь в детали. «Моему другу нужна помощь, сказал он по телефону, пока Шарль сидел рядом, закутавшись в плед, и слушал, не веря своим ушам, Он ушёл от партнёра, который его контролировал и ограничивал. Нужно разорвать все юридические связи, обезопасить его, сделать так, чтобы тот человек не мог к нему приближаться. Что для этого нужно?» Юрист задавал вопросы, Макс передавал трубку Шарлю, и Шарль, запинаясь, рассказывал о совместном счёте, о доверенностях, которые он подписал, не глядя, потому что Жан сказал «так надо», о том, что у него нет на руках даже паспорта, документы остались в квартире, из которой он сбежал босиком. Это было унизительно, признаваться в собственной глупости, в том, как легко он позволил себя обезличить. Но Макс сидел рядом и не осуждал. Оскар тем временем звонил кому-то ещё, Шарль не вслушивался, но слышал обрывки фраз: «срочный запрос на восстановление документов», «нужно поднять записи с камер в подъезде», «охранный ордер, да, я понимаю, что это другая юрисдикция». К концу первого дня у Шарля было ощущение, что вокруг него выстраивается невидимая стена, которую возводят эти двое, его бывший лучший друг и его муж, и стена эта должна была защитить его от всего, что осталось в прошлом. Они заботились о нём и в бытовых мелочах, что трогало Шарля едва ли не больше, чем юридическая помощь. Макс готовил ему завтраки, помня о его вкусах десятилетней давности, и попадая в точку, потому что вкусы у Шарля не изменились. Оскар принёс ему несколько книг из их домашней библиотеки, заметив, что Шарль часами сидит в гостиной, листая одно и то же, и тихо спросил, какой жанр он предпочитает. Шарль, ошарашенный такой внимательностью, промямлил что-то про биографии гонщиков и историю автоспорта, и на следующий день на его прикроватной тумбочке лежали две книги, одна про золотую эру Формулы-1, вторая про историю Ле-Мана. Оскар извинился, что выбор невелик, но пообещал заказать ещё. — Ты не обязан, — сказал Шарль, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Вы и так делаете слишком много. — Я хочу, — просто ответил Оскар и вышел из комнаты, не дожидаясь дальнейших возражений. И вот эта простота, с которой они оба, и Макс, и Оскар, приняли его в свой дом и свою жизнь, сбивала Шарля с толку. Он не понимал, чем заслужил такое отношение. Он исчез на два года, оборвал все связи, не отвечал на сообщения и звонки, а теперь явился мокрый и жалкий, и они просто… помогли. Без условий, без упрёков, без напоминаний о том, как он был неправ. Но загадкой оставался Ландо. Потому что если Макс и Оскар были открытой книгой, один эмоциональной и горячей, другой спокойной и надёжной, то Ландо был шифром, который Шарль никак не мог разгадать. Их взаимодействия в эти первые два дня можно было пересчитать по пальцам одной руки, и каждое из них оставляло у Шарля смешанное чувство тревоги и недоумения. В первый день, после того как Ландо вручил ему одежду и убежал наверх, Шарль долго не мог решиться выйти из гостевой комнаты. Он переоделся в мягкие плюшевые штаны и толстовку, они действительно подошли по размеру, и сидел на кровати, прислушиваясь к звукам дома. Внизу разговаривали Макс и Оскар, потом к ним присоединился голос Ландо, быстрый, эмоциональный, но слов было не разобрать. Шарль не хотел подслушивать. Он просто ждал. Он не знал, можно ли ему спускаться, не будет ли его присутствие за обедом или ужином навязчивым. В конце концов он решил не выходить, пока его не позовут, и просидел так до самого вечера, пока Макс не постучал в дверь и не сказал, что ужин готов. За ужином Ландо не было. «Он ест у себя, — объяснил Макс, — ему нужно побыть одному после поездки». Шарль кивнул, чувствуя укол совести, он понимал, что это из-за него. Он занял чужое пространство, нарушил привычный уклад, и теперь хозяин дома вынужден прятаться в собственной спальне. Это было неправильно. Он снова начал бормотать извинения, но Оскар его остановил. — Ландо всегда так делает, когда возвращается из поездок, — сказал он ровным тоном. — Это не имеет к тебе отношения. Он интроверт по природе, хотя со стороны так не скажешь. После долгого общения с людьми ему нужно восстановиться в одиночестве. Завтра он будет в порядке. Шарль не поверил, но спорить не стал. Второй день прошёл по странному, почти безмолвному сценарию. Шарль, измученный стрессом и многомесячным недосыпом, проспал до полудня и когда проснулся, почувствовал что-то похожее на ужас. Он проспал завтрак, проспал половину дня, его никто не разбудил, а вдруг он нарушил какие-то правила, вдруг его сочли ленивым и неблагодарным? Он быстро оделся и спустился вниз, но на кухне было пусто. Чистые тарелки стояли в сушилке, на столе лежала записка почерком Макса: «Завтрак в холодильнике, разогрей в микроволновке. Мы с Оскаром в городе по твоим делам, вернёмся к вечеру. Ландо уехал к подруге. Не скучай. М.» Шарль выдохнул с облегчением, его никто не осуждал за долгий сон, о нём позаботились. Он поел в одиночестве, чувствуя странную смесь благодарности и одиночества, потом занялся книгами, которые принёс Оскар. Тишина в доме была почти полной, только тикали часы и шумел дождь за окном. Шарль понял, что впервые за долгое время у него есть возможность просто… быть. Никто не требовал отчёта, никто не контролировал, что он делает, никто не указывал, как ему одеваться и что есть. Он мог сидеть в гостиной, поджав ноги, и читать, не ожидая, что в любой момент откроется дверь и раздастся недовольный голос. К вечеру вернулись Макс и Оскар, принесли новости от юристов и пакет с продуктами, а также, Шарль не поверил своим глазам, новый телефон. «Твой старый остался там, — сказал Макс, протягивая ему коробку. — Это временный, я уже вбил свой номер, номер Оскара и номер Ландо. Остальное восстановишь, когда разберёмся с сим-картой». Шарль смотрел на телефон и чувствовал, как его глаза снова начинает щипать. Это было слишком. Слишком много заботы от людей, перед которыми он был так виноват. Он попытался отказаться, сказал, что не может принять такой подарок, но Макс просто сунул коробку ему в руки и ушёл на кухню разбирать продукты. Ландо в тот вечер вернулся поздно. Шарль слышал, как открылась входная дверь, как лёгкие шаги простучали по лестнице наверх, как скрипнула дверь спальни. Ландо не зашёл в гостиную, где Шарль сидел с книгой, и Шарль не знал, радоваться этому или огорчаться. С одной стороны, он избежал неловкого разговора. С другой эта тишина между ними становилась всё более гнетущей. Так прошли ещё два дня. Шарль просыпался поздно, организм, истощённый хроническим стрессом, требовал восстановления, и Макс строго-настрого запретил его будить. «Сон лечит, — сказал он, — ты даже не представляешь, сколько всего лечит сон». Шарль спускался к завтраку в одиночестве, потому что Макс и Оскар уже успевали поесть и уехать по делам, а Ландо либо уже уезжал, либо ещё не спускался. Днём он сидел в гостиной с книгой или помогал по дому, мыл посуду, хотя его никто об этом не просил, раскладывал вещи, которые Ландо разбрасывал в своём ураганном стиле. Вечером возвращались альфы, и они втроём ужинали, без Ландо, который либо ужинал раньше, либо ещё не возвращался. Потом Шарль уходил в гостевую, чтобы не мешать, и долго лежал без сна, глядя в потолок и прокручивая в голове мысли. Он ждал, что Ландо попросит его уйти. Ждал со дня на день. С каждым часом это ожидание становилось всё более невыносимым, потому что Шарль видел, как Макс и Оскар любят своего омегу. Он видел это в мелочах: как Оскар каждое утро аккуратно складывает вещи, разбросанные Ландо накануне, и ставит их на стул возле их спальни. Как Макс, готовя ужин, всегда делает порцию для Ландо, даже если тот ещё не вернулся, и откладывает её в отдельный контейнер с пометкой «для солнышка». Как они смотрят друг на друга, как касаются мимоходом, плечом к плечу, пальцами к запястью, легко и естественно, не замечая этого. Ландо был центром их маленькой вселенной, и Шарль понимал: если Ландо скажет, что посторонний омега должен уйти, они не станут спорить. Не потому что не захотят помочь, они уже помогли больше, чем кто-либо на их месте, а потому что слово их омеги для них в приоритете. Так было правильно. Так должно было быть. Эта мысль не давала Шарлю покоя и отравляла те немногие моменты спокойствия, которые выпадали на его долю. Он чувствовал себя временным, хрупким, ненастоящим в этом доме, словно его существование здесь было ошибкой, которая скоро будет исправлена. Он пытался быть незаметным, не путаться под ногами, не создавать проблем. Он выходил из комнаты, только когда был уверен, что Ландо нет дома. Он старался есть в другое время, чтобы не сидеть с ними за одним столом и не создавать неловкости. Он боялся даже дышать громко, настолько сильным было ощущение, что он здесь лишний. На третий день что-то изменилось. Шарль проснулся раньше обычного, видимо, начал высыпаться и организм постепенно восстанавливал нормальный ритм. Он полежал немного, глядя в окно на серое утреннее небо, потом решил спуститься к завтраку. В конце концов, Макс и Оскар постоянно говорили ему, что он может выходить когда угодно, что не нужно прятаться, что этот дом теперь и его дом тоже, на время, пока он не решит свои проблемы. Шарль не верил до конца, но старался хотя бы делать вид. Когда он спустился по лестнице и подошёл к кухне, то замер на пороге, не решаясь войти. Картина, открывшаяся его глазам, была до странности уютной и совершенно неожиданной. На кухне царил хаос. Самый настоящий, концентрированный хаос, источником которого был Ландо. Он носился по гостиной, примыкавшей к кухне, с такой скоростью, словно участвовал в гонке на выживание. На нём были надеты джинсы, но без ремня, и они постоянно сползали, заставляя Ландо поддергивать их на ходу. Футболка была надета наполовину — одна рука в рукаве, вторая ещё нет, и ворот застрял где-то на уровне подбородка. Ландо пытался одновременно надеть футболку до конца, найти второй носок (один, полосатый, уже был на ноге), разговаривать с кем-то по телефону, зажав его между плечом и ухом, и при этом что-то искать в куче вещей, вываленных на диван. — …нет, Эмили, я не могу перенести на четверг, у меня запись к физиотерапевту! Что значит «ты забыла»? Ты сама мне написала, что четверг единственный вариант! Ну и что, что я не ответил, я спал, когда ты написала, — он наконец просунул голову в ворот футболки и теперь пытался попасть во второй рукав, не выронив телефон. — Ладно, давай пятницу, но только после трёх, иначе я не успеваю… Где мой левый кроссовок? Я же его вчера здесь ставил! Макс и Оскар сидели за кухонным столом. Вид у них был сонный и слегка помятый, видимо, их разбудили раньше, чем они планировали. Оба держали в руках большие кружки с кофе и наблюдали за перемещениями Ландо по дому с выражением спокойной, привычной обречённости на лицах. Макс зевал, прикрывая рот ладонью. Оскар сделал глоток кофе и поморщился, кажется, напиток уже остыл, но он не спешил вставать и подогревать его, слишком уютно было сидеть и наблюдать за ураганом. — Ландо, солнце, — подал голос Макс, когда Ландо пробегал мимо него в пятый раз. — Может, сядешь позавтракаешь? Я омлет сделал. — Не могу, опаздываю! — бросил Ландо на бегу. — У меня встреча с тренером, а потом ещё в офис команды, они хотят обсудить новую аэродинамику, и если я опоздаю, Зак меня убьёт! — Ты говорил это в прошлый раз, и Зак тебя не убил, — заметил Оскар. — В прошлый раз я опоздал на десять минут, а в этот раз будет на все двадцать! — Ландо наконец нашёл второй кроссовок под журнальным столиком и издал победный вопль. — Вот он! Я знал, что он где-то здесь! — Штаны, — коротко сказал Оскар, указывая пальцем на пол. Ландо, уже устремившийся к двери с кроссовком в руке, затормозил и посмотрел вниз. Джинсы, которые он безуспешно поддергивал последние пять минут, сползли окончательно и теперь лежали на полу у его ног. Ландо вздохнул, перешагнул через них и, оставшись в одних боксерах, побежал обратно к дивану, видимо, за ремнём. — Ландо, — снова подал голос Макс, и в его тоне была смесь нежности и бесконечного терпения. — Штаны на полу. — Я знаю! Я их потом подниму! — Ты говоришь так каждый раз. — Потому что я каждый раз их потом поднимаю! — Их поднимает Оскар, — уточнил Макс. — Оскар, ты поднимаешь? — Ландо на мгновение замер и посмотрел на своего альфу с таким искренним удивлением, словно только что узнал об этом факте. — Спасибо, милый, ты лучший, я тебя обожаю! Оскар ничего не ответил, только вздохнул и сделал ещё один глоток остывшего кофе. На его лице не было ни раздражения, ни досады, только спокойное, тёплое принятие. Он смотрел на своего омегу, мечущегося по гостиной в поисках ремня, с таким выражением, с каким смотрят на любимую стихию, на море, на огонь, на грозу. Опасно, неконтролируемо, но прекрасно. Шарль стоял в дверях кухни и смотрел на всё это завороженно. Это было так… по-домашнему. Так уютно, так живо, так непохоже на то, к чему он привык в доме Жана. Там каждое утро было ритуалом, чётким, выверенным, без права на ошибку. Завтрак ровно в восемь, одежда подобрана с вечера, ни одной лишней вещи на виду, ни одного громкого звука. Жан не терпел хаоса. Он называл это «уважением к пространству». Шарль называл это, про себя, никогда вслух, тюремным порядком. А здесь была жизнь. Громкая, сумбурная, несовершенная, но настоящая. Ландо носился по дому, как вихрь, разбрасывал вещи, забывал про штаны, тараторил без остановки и заставлял своих альф только вздыхать и улыбаться. И они не злились. Они принимали его таким, какой он есть, целиком, без попыток переделать или приручить. Шарль почувствовал, как внутри что-то теплеет. Что-то, что он считал давно замёрзшим и потерянным. Он улыбнулся, впервые за долгое время искренне, не через силу, и сделал шаг в кухню. И в этот момент Ландо его заметил. Это произошло мгновенно, как и в прошлый раз. Ураган, бушевавший по всему первому этажу, отключили одним щелчком. Ландо замер посреди гостиной с ремнём в одной руке и кроссовком в другой. Его лицо, только что сиявшее эмоциями, досадой, спешкой, азартом, вдруг стало спокойным и почти бесстрастным. Глаза сфокусировались на Шарле, и в них снова появилось то самое выражение, цепкое, оценивающее, холодноватое. Макс и Оскар, заметив внезапную тишину, озадаченно обернулись. Шарль видел, как они переглянулись, быстро, понимающе, и затем их лица озарились тёплыми улыбками. Макс поднял руку в приветственном жесте, Оскар просто кивнул. — Шарль! — позвал Макс. — Ты как раз вовремя, садись завтракать. Я сделал омлет с зеленью, как ты любишь, и ещё тосты с авокадо. Чай уже заваривается, сейчас будет готов. Шарль хотел ответить, но слова застряли в горле. Он перевёл взгляд с улыбающегося Макса на спокойного Оскара и обратно на Ландо, который стоял всё в той же позе, застывший, напряжённый, глядящий прямо на него. В доме повисла тишина. Та самая, неловкая, которая возникает, когда прерывается фоновый шум и все вдруг осознают, как громко было до этого. Ландо больше не тараторил. Ландо больше не носился. Он стоял почти неподвижно, только пальцы нервно теребили ремень, и смотрел на Шарля. И в этом молчании Шарлю почудилось всё: неприязнь, раздражение, нежелание видеть его здесь, в этом доме, этим утром. Ему показалось, что Ландо специально замолчал, чтобы показать, здесь его территория, здесь он хозяин, и он не обязан быть шумным и весёлым в присутствии чужака. Это было как заявление о границах, и от этого заявления у Шарля внутри всё сжалось. — Доброе утро, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал нормально. Получилось жалко. — Доброе утро, Шарль, — ответил Оскар ровно и спокойно. — Присоединяйся. Макс уже пододвигал к столу ещё один стул, видимо, специально для него, и кивал на свободное место рядом с собой. Шарль сел, чувствуя себя так, словно идёт по минному полю. Тарелка с омлетом уже стояла на столе, и от неё поднимался пар, горячий, ароматный, пахнущий зеленью и сливочным маслом. Чай был налит в кружку с логотипом какой-то старой гонки. Всё выглядело так, словно его ждали. Словно о нём позаботились заранее. Но тишина в доме без фонового шума Ландо была оглушительной. Шарль не знал, куда себя деть. Он взял вилку, но не притронулся к еде, кусок не лез в горло. Он смотрел в тарелку и чувствовал, как Ландо там, в гостиной, продолжает на него смотреть, даже не оборачиваясь, Шарль знал это по лёгкому покалыванию в затылке. Ландо тем временем возобновил сборы. Но теперь он делал это совсем иначе, не так, как пять минут назад. Он больше не бегал, не ронял вещи, не тараторил. Он двигался почти бесшумно, методично собирая то, что было нужно: ремень, наконец-то найденный; второй кроссовок, аккуратно зашнурованный; сумка, проверенная на наличие ключей и бумажника. Вся эта трансформация заняла от силы минуту, но Шарлю она показалась вечностью. Он видел, как Ландо становится другим человеком, собранным, тихим, контролируемым. И это пугало. Потому что Шарль интерпретировал это так: Ландо не хочет показывать свою настоящую сущность в его присутствии. Ландо закрывается. И закрывается именно из-за него, из-за Шарля, из-за непрошеного гостя. «Он терпит меня, — подумал Шарль, и от этой мысли омлет во рту превратился в безвкусную массу, которую он с трудом проглотил. — Он разрешил мне остаться из милости, но теперь показывает, что я здесь чужой. И я действительно чужой. Я никто для него. Просто проблема, которую нужно перетерпеть». Он опустил вилку и уставился в тарелку. Макс и Оскар, кажется, заметили его состояние, но ничего не сказали, только переглянулись снова, всё так же понимающе. А потом произошло то, чего Шарль совсем не ожидал. Перед его носом возникла упаковка. Мятая, слегка приплюснутая, с ярким логотипом булочной на углу, той самой, куда Ландо заезжал каждое утро, если верил слухам из мира автоспорта. В упаковке лежал круассан. Шоколадный круассан, чуть помятый с одного бока, но всё ещё аппетитно пахнущий свежей выпечкой и тёмным шоколадом. Шарль поднял глаза. Ландо стоял прямо перед ним, протягивая упаковку. Выражение его лица было хмурым, брови сведены к переносице, губы поджаты. Он не выглядел дружелюбным. Он выглядел так, словно делал что-то против своей воли, что-то, что его раздражало, но он всё равно это делал. — Вот, — буркнул он, не глядя Шарлю в глаза. — Если не хочешь эту гадость. Он мотнул головой в сторону тарелки с овсяной кашей, которая стояла перед Шарлем, её Макс приготовил вместе с омлетом, помня, что Шарль когда-то любил овсянку по утрам. Шарль действительно любил её когда-то. Но сейчас, под взглядом Ландо, каша вдруг показалась ему и правда гадостью. — Это полезно, солнце, — невозмутимо заметил Оскар, не отрываясь от своей кружки с кофе. Он даже не повернул головы в их сторону, просто констатировал факт, как будто ничего особенного не происходило. — Полезно не значит вкусно, — парировал Ландо, и в его голосе на мгновение промелькнула та самая, живая интонация, которую Шарль слышал до того, как его заметили. Но она исчезла так же быстро, как появилась. Шарль ничего не ответил. Он просто не мог. Его мозг отказывался обрабатывать происходящее. Ландо, тот самый Ландо, который по его представлениям должен был его ненавидеть, давал ему круассан. Шоколадный круассан. Который он, судя по помятости упаковки, куда-то засунул и забыл, а теперь вспомнил и решил отдать. — Я… — начал Шарль, но Ландо уже не слушал. Он положил круассан на стол, прямо перед тарелкой Шарля, потом развернулся и пошёл к двери. По пути он быстро чмокнул Макса в макушку, потом наклонился к Оскару, который уже подставил щёку для поцелуя, легко коснулся губами и его тоже, и выскользнул в прихожую. — Я вернусь к ужину! — крикнул он уже от двери. — Не ждите меня с обедом! Щелчок замка. Тишина. Шарль остался сидеть за столом с круассаном в одной руке и вилкой в другой. Он смотрел на то место, где только что стоял Ландо, и чувствовал себя полным идиотом. Он совершенно ничего не понимал. — Ему нужно время, — произнёс Оскар тем же ровным, спокойным голосом, что и два дня назад. Шарль повернулся к нему. Оскар сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на Шарля с каким-то странным выражением, не то сочувственным, не то понимающим. Макс рядом с ним допивал кофе и тоже глядел на Шарля, и в его взгляде читалось что-то похожее. — Я понимаю, — тихо сказал Шарль, опуская круассан на стол. Есть всё равно не хотелось. — Я правда понимаю. Тяжело терпеть чужого омегу у себя дома. Рядом со своими альфами. Я бы на его месте тоже… Он не договорил. Потому что Макс и Оскар издали странный, абсолютно синхронный звук. Нечто среднее между удивлённым «О» и недоверчивым смешком. Шарль поднял глаза и увидел, что они оба смотрят на него с одинаковым выражением лица, смесь удивления, веселья и какого-то странного, почти грустного понимания. — Ты думаешь, он видит в тебе угрозу? — спросил Макс таким тоном, словно услышал самую нелепую вещь в своей жизни. Оскар рядом с ним медленно покачал головой, как будто не мог поверить, что Шарль думает именно так. Шарль непонимающе захлопал глазами. Его растерянность была, видимо, настолько очевидной, что Макс не выдержал и рассмеялся, негромко, скорее облегчённо. Оскар улыбнулся краешком губ, что для него, как уже успел заметить Шарль, было эквивалентом громкого хохота у обычных людей. — Шарль, — сказал Макс, отсмеявшись, — если бы Ландо видел в тебе угрозу, он бы нам прохода не давал. Серьёзно. Ты даже не представляешь, какой он собственник, когда дело касается омег, которые пытаются нас увести. Это, знаешь ли, случалось пару раз, на вечеринках, на мероприятиях. Некоторые омеги видят успешных альф и думают: «О, отличная добыча». И тогда Ландо… — Макс на мгновение замолчал, подбирая слова, — превращается в маленького дьявола. Он не кричит, не скандалит. Он просто смотрит. И улыбается. И говорит что-нибудь такое, от чего у конкурента волосы дыбом встают. А потом мы едем домой, и он ещё час не может успокоиться, потому что «какая наглость, они думали, что я не замечу?». — Он очень территориальный, — подтвердил Оскар. — В хорошем смысле. Он защищает то, что считает своим. Но ты не посягаешь на то, что его. Ты не угроза, Шарль. Он это знает. Шарль переводил взгляд с одного на другого, всё ещё не понимая. Если он не угроза, если Ландо не ревнует, то почему он так странно себя ведёт? Почему замолкает при его появлении? Почему становится таким собранным и отстранённым? Почему смотрит так прохладно? — Тогда почему ему нужно время? — спросил он вслух. — И почему он так… замирает? Когда видит меня? Макс и Оскар переглянулись. В этом взгляде было что-то, чего Шарль не мог расшифровать, какая-то общая тайна, известная только им двоим и касающаяся их омеги. — Потому что ты омега, — сказал Макс, и его голос стал чуть мягче, чуть тише, — а Ландо мечтал о друге-омеге с самого детства. Шарль моргнул. — Что? — Он тебе не расскажет, — продолжил Макс, — потому что он слишком гордый и потому что боится. Но мы-то знаем. Мы знаем его лучше, чем он сам себя иногда. — Макс отставил кружку и подался вперёд, кладя локти на стол. — Ландо вырос в мире альф. В картинге, в младших формулах, в Формуле-1, везде, куда он приходил, он был единственным омегой или одним из двух-трёх на всю серию. Ты сам знаешь, каково это. Ты проходил через то же самое. Шарль кивнул. Он знал. Он слишком хорошо знал этот опыт, быть исключением, быть тем, на кого смотрят с любопытством, с сомнением, с пренебрежением. Постоянно доказывать, что ты достоин места на трассе не меньше, чем альфы. Слышать за спиной шёпот: «Омега в гонках? Серьёзно? Да он сломается в первом же сезоне». И молча, стиснув зубы, доказывать обратное. — Ландо пробивался один, — сказал Оскар. — У него не было напарников-омег. Не было друзей-омег в паддоке. Все его друзья, беты или альфы из школы, которые не понимают гонок. А это, — он сделал неопределённый жест, — сложно. Жить в мире, где никто не понимает твоего опыта. — Он всегда мечтал о ком-то, кто поймёт его без слов, — добавил Макс. — О ком-то, с кем можно обсуждать не только гоночную тактику и работу с инженерами, а что-то… глупое. Омежье. Он нам, конечно, рассказывает всё подряд, но есть вещи, которые альфы не могут понять, как бы ни старались. Как пахнет гнездо, когда ты его строишь. Каково это проходить течку в разгар гоночного уик-энда. Какие ткани приятнее к коже в определённые дни цикла. И он хотел иметь кого-то, кто поймёт это просто потому, что сам через это проходит. Шарль слушал, и внутри у него что-то медленно, с трудом переворачивалось. Картина, которую он выстроил в своей голове, Ландо-собственник, Ландо-ревнивец, Ландо, ждущий удобного момента, чтобы выставить непрошеного гостя, начала трещать по швам. — Но с детства омеги его не принимали, — продолжал Оскар. — По разным причинам. Некоторые завидовали его успеху. Некоторые не понимали его страсти к гонкам и считали, что омега должен заниматься чем-то более «подобающим». Некоторые просто видели в нём глупого ребёнка, он был младше многих, и его манера общения… ну, ты видел. Не всем нравится такой хаос. — Его травили, — тихо добавил Макс, и в его голосе прозвучала сталь. — В средней школе. Не физически, но морально. Девочки-омеги, с которыми он пытался дружить, сначала вроде бы принимали его, а потом начинали шептаться за спиной. Говорили, что он странный. Что с ним невозможно общаться, потому что он слишком громкий и слишком быстрый. Что он «ненастоящий омега», раз его интересуют гонки, а не мода или кулинария. К старшим классам он перестал пытаться. Шарль почувствовал, как сердце сжалось от этих слов. Он знал эту боль. Не такую острую, ему повезло с окружением в картинге, рядом всегда были Макс и другие друзья, но он знал, каково это, когда тебя считают «неправильным» омегой. Когда твои интересы не вписываются в ожидания общества. Когда ты должен выбирать между тем, чтобы быть собой, и тем, чтобы быть нормальным. — Поэтому, — заключил Макс, — когда появился ты, Ландо просто не знает, как себя вести. Он не ожидал, что ты окажешься здесь. Он не ожидал, что ты, тот самый Шарль Леклер, о котором я рассказывал ему годами, будешь сидеть на нашей кухне в его одежде и смотреть на него испуганными глазами. Он не знает, с какой стороны к тебе подойти. Он боится, что ты его отвергнешь. Как отвергали все остальные омеги до тебя. В кухне повисла тишина. Шарль сидел, переваривая услышанное, и чувствовал, как всё его восприятие Ландо переворачивается с ног на голову. Тишина не была напряжённой, скорее задумчивой. То, что только что рассказали Макс и Оскар, меняло всё. Абсолютно всё. Шарль вспомнил первое утро и одежду, которую Ландо молча сунул ему в руки. Он думал тогда, что это формальный жест «держи, раз уж ты здесь». Но что, если это было что-то другое? Что, если Ландо, увидев его, босого, дрожащего, в чужой одежде, просто не знал, как сказать «я тебе помогу» словами, и сказал это действием? И круассан. Мятый, приплюснутый, купленный явно не для Шарля, Ландо ведь не знал, что Шарль спустится к завтраку именно сегодня. Он купил его, наверное, для себя или для кого-то ещё, а потом, увидев, что Шарль не притрагивается к каше, просто отдал. Без лишних слов. Без объяснений. Потому что слов у него не было, а поделиться едой, было. Шарль вспомнил застывшее лицо Ландо, его хмурый взгляд, его молчание. И вдруг эти черты перестали казаться признаками неприязни. Они стали признаками неуверенности. Защитной реакцией. Бронёй, которую Ландо натягивал на себя каждый раз, когда оказывался рядом с незнакомым омегой, потому что привык ждать отвержения. — Он старается, — сказал Оскар, прерывая затянувшееся молчание. — Как умеет. Это не всегда выглядит… элегантно. Но он старается. Круассан, одежда… он пытается показать тебе, что ты здесь не чужой. Просто словами он этого сказать не может. — Почему? — вырвалось у Шарля. — Потому что если он скажет это словами, а ты оттолкнёшь его, это будет слишком больно, — ответил Макс просто. — Действиями безопаснее. Шарль медленно выдохнул. Перед его глазами всё ещё стояла картина: Ландо, хмурый и напряжённый, суёт ему упаковку с круассаном и бурчит что-то про гадость на завтрак. И вдруг этот образ перестал быть пугающим. Он стал… трогательным. Потому что Шарль вдруг увидел за ним не сурового омегу-собственника, а парня, который с детства мечтал о друге и до сих пор боялся поверить, что эта мечта может сбыться. — Я думал, он меня ненавидит, — признался Шарль. — Я думал, он ждёт момента, чтобы попросить меня уйти. — Он ни за что тебя не попросит уйти, — сказал Оскар с той же спокойной уверенностью, с которой говорил всё остальное. — Я знаю своего омегу. Может потребоваться время, прежде чем он перестанет замирать при твоём появлении, но он никогда не выгонит тебя. Наоборот. Он будет защищать тебя так же, как защищает нас. Ты теперь часть его стаи, Шарль. Он просто ещё не знает, как тебе об этом сказать. Шарль опустил взгляд на круассан, который так и лежал перед ним на столе. Он взял его в руки, развернул упаковку, хрустящую, слегка маслянистую, и откусил кусочек. Круассан был вкусным. Невероятно вкусным. Шоколад ещё не застыл и тянулся тонкими нитями, тесто таяло на языке. Шарль жевал и чувствовал, как внутри что-то, туго скрученное и болезненное, начинает ослабевать. Он не знал, что будет дальше. Он не знал, как построить отношения с Ландо. Но теперь, впервые за три дня, он перестал бояться. Потому что этот круассан был не просто едой. Он был посланием. Неуклюжим, молчаливым, спрятанным за хмурым взглядом и резкими движениями. Но Шарль теперь умел его читать. И сообщение было простым: «Я здесь. Я вижу тебя. Ты не один».