Мосты над бурной водой (или В лучах «Рассвета»)

Галерея современного искусства «Люмен» в самом сердце Каннама сверкала холодным неоновым светом. Огромные залы в стиле лофт с белоснежными стенами, высоким потолками и обнаженными бетонными колоннами были заполнены элитой Сеула. Сюда пришли все: от стареющих медиамагнатов до юных наследников чеболей первого эшелона. В воздухе витал тонкий аромат дорогого парфюма, смешанный со шлейфом шампанского и едва уловимым, терпким запахом свежей краски. Ким Тэхён превзошел сам себя. Его выставка под названием «Скрытые маски» была не просто культурным событием — она была вызовом. На масштабных холстах, выполненных в агрессивной технике мастихина, угадывались силуэты людей, чьи лица были скрыты либо грубыми слоями темной краски, либо золотой поталью, которая трескалась под определенным углом света. Это была метафора фальши высшего общества, в котором они все были заперты. Сам Тэхён двигался среди гостей с легкой, почти гипнотической грацией. На нем был шелковый костюм глубокого изумрудного цвета с расстегнутой на три пуговицы рубашкой, обнажающей тонкие ключицы. В его ухе покачивалась длинная серебряная сережка, а на губах блуждала мягкая, но абсолютно непроницаемая улыбка художника, который знает о своих гостях гораздо больше, чем они о себе. — Безупречно, Тэ, — негромкий голос Сокджина заставил Тэхёна обернуться. Старший брат выглядел как живое воплощение одного из холстов. Одетый в идеально скроенный черный двубортный костюм с едва заметной серебряной нитью в ткани, Сокджин казался высеченным из мрамора. Волосы были аккуратно зачесаны, открывая красивый, но пугающе холодный лоб. В его глазах застыла та самая отстраненность, которую он тренировал последние дни после офисных переговоров. — Рад, что тебе нравится, хён, — Тэхён подошел ближе, аккуратно поправив лацкан пиджака брата. — Я сделал так, чтобы свет в главном зале падал особым образом. Маски всегда спадают, когда человек оказывается перед лицом искусства. Или перед лицом своего прошлого. Сокджин едва заметно нахмурился, уловив скрытый подтекст в словах брата: — Тэхён, что ты задумал? Но Тэхён не успел ответить. По залу прошел едва слышный шелест голосов. У входа появилась делегация конгломерата Чон. Чон Чонгук шел чуть впереди. Сегодня он отказался от строгого галстука, выбрав черный бархатный пиджак поверх темно-серый шелковой сорочки. Черные волосы были слегка растрепаны, спадая на лоб, что возвращало его образу каплю той бунтарской юности, которую Джин помнил из университета. Но взгляд Чонгука оставался тяжелым, сосредоточенным. Он сканировал толпу, ища глазами только одного человека. Рядом с ним, словно тень, двигался Пак Чимин. Светлый, почти ледяного оттенка костюм подчеркивал его идеальную осанку. Чимин шел, слегка приподняв подбородок, его глаза-щелочки внимательно фиксировали каждого, кто пытался приблизиться к Чонгуку. За ними следовал Мин Юнги, который пришел на выставку вместе с Ким Намджуном и Чон Хосоком. Юнги, как всегда, предпочел остаться в тени, выбрав простой черный смокинг, но его взгляд сразу же пересекся с траекторией движения Чимина. Между ними мгновенно возникло невидимое поле ментальной битвы, которая продолжалась с самого понедельника, когда Юнги начал тотальный аудит серверов Чон Корп. — Они пришли, — тихо констатировал Тэхён, и его улыбка стала шире, приобретая опасный оттенок. — Шоу начинается. Хён, не скучай. Тэхён плавно отделился от брата и направился навстречу Чонгуку и Чимину, перехватив по дороге два бокала с шампанским у проходящего мимо официанта. — Господин Чон Чонгук, господин Пак Чимин, — глубокий баритон Тэхёна заставил Чонов остановиться перед центральным триптихом. — Какая честь для моей скромной галереи. Рад, что вы нашли время между спасением вашей империи и подписанием наших кабальных контрактов. Чонгук повернулся к Тэхёну. Он прекрасно знал, как сильно младший брат Джина ненавидит его, и был готов к любому удару. — Ким Тэхён-ши, — Чонгук слегка наклонил голову. — Выставка впечатляет. В этих картинах много... подавленной ярости. Это вдохновляет. — О, вы даже не представляете, сколько ярости было вложено в эти холсты, Чонгук-ши, — Тэхён протянул им бокалы, пристально глядя Чонгуку прямо в глаза. — Особенно в тот, что позади вас. Он называется «Побег в полночь». Я написал его пять лет назад, когда один мой очень близкий человек чуть не умер от удушья собственными слезами. Как думаете, краска хорошо передает текстуру предательства? Воздух между ними стал настолько густым, что казалось, его можно резать ножом. Чонгук побледнел, его челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки. Он понял намек мгновенно. Это была прямая пощечина от Тэхёна. Чимин сделал полшага вперед, закрывая Чонгука своим плечом, и принял бокал из рук Тэхёна, заглядывая художнику в глаза с леденящей душу улыбкой. — Ким Тэхён-ши, искусство — вещь субъективная. Иногда то, что вы называете «побегом», со стороны является единственным способом спасти жизнь. Искусство требует жертв, не так ли? Но в реальном мире жертвы иногда приносятся ради того, чтобы те, кого мы любим, могли стоять в таких красивых залах в костюмах от кутюр, а не лежать на дне финансовой ямы. Тэхён прищурился, оценивая выпад Чимина. — Красивые слова, Пак Чимин-ши. Но шрамы от этих «жертв» остаются на всю жизнь. И никакое золото на холсте их не замажет. Пока Тэхён и Чимин вели эту безмолвную войну слов, Чонгук уже не слушал их. Он увидел Сокджина. Старший стоял у противоположной стены лофта, в полумраке, лицом к огромному полотну, на котором была изображена фигура, разрывающая золотые цепи. Джин стоял абсолютно один, держа в руке бокал, к которому так и не прикоснулся за весь вечер. Его профиль был безупречен и невиданно одинок. Чонгук, игнорируя предостерегающий взгляд Чимина, поставил свой бокал на ближайший столик и твердым шагом направился через заполненный зал прямо к Сокджину. Юнги стоял у колонны, наблюдая за перемещениями Чонгука. Он хотел было сделать шаг, чтобы перехватить младшего Чона, но дорогу ему преградил Чимин, который умудрился отвязаться от Тэхёна и теперь стоял прямо перед Юнги, держа в руках планшет, который он умудрялся носить даже на светские рауты. — Мин Юнги-ши, — Чимин заблокировал его движение с абсолютным изяществом. — Вы прислали сегодня в три часа дня дополнительный запрос на логи транзакций за 2022 год. Мой отдел считает, что это выходит за рамки аудита проекта «Север». Юнги медленно перевел взгляд с удаляющейся спины Чонгука на Чимина. Его глаза за стеклами очков сузились. — Твой отдел, Пак Чимин-ши, может считать все что угодно. Но если я вижу, что в 2022 году со счетов Чон Корп уходили крупные суммы на подставные европейские фонды, которые странным образом совпадают с периодом, когда Ким Корп пыталась реструктурировать долги во Франции, я буду копать. Это моя работа. Или ты боишься, что я найду то, что твой председатель так тщательно прятал? Чимин сделал шаг ближе, так что Юнги мог почувствовать тонкий аромат его цитрусового парфюма. Улыбка Чимина исчезла, уступив место абсолютному, концентрированному холоду профессионального защитника. — Юнги-ши, не играйте в героя. Вы ищете не экономические преступления. Вы ищете компромат, чтобы защитить гордость своего друга. Но помните: если вы раскопаете то, что лежит на дне тех транзакций, правда может ранить Сокджина сильнее, чем то отрицание, в котором он сейчас живет. Вы уверены, что он готов узнать, какой ценой его семья тогда выжила? Юнги замер. Слова Чимина прозвучали как скрытая, очень опасная угроза, но в них было что-то еще — глубинное знание ситуации, которое заставило Юнги внутренне подобраться. Они стояли так близко, что Юнги мог видеть каждую ресничку на лице Чимина, чувствовать исходящее от него упрямое, яростное тепло. — Я найду правду, Чимин, — тихо, без официальных суффиксов, произнес Юнги, наклоняясь к самому уху ассистента. — И если эта правда окажется грязной, я уничтожу Чон Корп. Вместе с тобой и твоим драгоценным Чонгуком. Чимин не отпрянул. Напротив, он поднял голову, встречая взгляд Юнги с вызовом, в котором между ненавистью и странным, пугающим притяжением проскочила первая настоящая искра. — Попробуйте, Мин Юнги. Посмотрим, у кого из нас зубы острее. В дальнем углу галереи, скрытом от основных потоков гостей тенью массивной бетонной колонны, время словно замедлило свой ход. Сокджин почувствовал приближение Чонгука еще до того, как услышал его шаги — его тело, вопреки всем барьерам разума, среагировало на это присутствие на каком-то подсознательном, животном уровне. Внутри все сжалось, сердце заколотилось в безумном ритме, но внешне Джин остался неподвижен, продолжая смотреть на картину Тэхёна. — Джин... — тихий, хриплый голос Чонгука раздался за его правым плечом. Это не было официальное «Ким Сокджин-ши», которое они использовали в офисе Намджуна. Это было то самое, старое, полное боли и отчаяния обращение. Сокджин медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по лицу Чонгука — он заметил темные круги под его глазами, едва заметную дрожь в его губах. Ненависть и любовь, переплетенные в его душе в тугой, кровоточащий узел, рванулись наружу, но Джин с силой загнал их обратно, выстраивая привычную ледяную стену отрицания. — Вы ошиблись адресом, Чон Чонгук-ши, — холодно произнес Сокджин, делая полшага в сторону, чтобы увеличить дистанцию между ними. — Здесь закрытое мероприятие Ким Тэхёна, а не зал для переговоров Ким Намджуна. Нам нечего обсуждать. — Джин, пожалуйста, прекрати это, — Чонгук сделал шаг за ним, его рука дернулась, словно он хотел схватить Сокджина за запястье, но он вовремя остановился, помня о камерах и людях вокруг. — Эта твоя холодность... она убивает меня. Ты смотришь на меня так, будто я пустое место. Скажи, что ты ненавидишь меня, скажи, что презираешь, ударь меня, но не молчи так! Не делай вид, что между нами ничего не было! Сокджин наконец повернулся к нему всем телом. В его глазах, обычно таких теплых, сейчас плескалось жидкое золото презрения, смешанное с глубоко запрятанными слезами, которые он не позволял себе пролить. — А между нами что-то было? — Джин горько, едва заметно улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любых слез. — Насколько я помню, пять лет назад под дождем один трусливый первокурсник сказал мне, что все это было ошибкой. Глупым юношеским увлечением, которое мешает его великому будущему. Ты сам стер наше «между нами», Чонгук. Ты улетел в свою Америку, бросив меня разгребать то дерьмо, которое устроил твой отец. Ты выбрал свои акции, свои деньги и свой статус высшего общества. Так почему сейчас тебя удивляет, что я подыгрываю тебе? Ты хотел делового партнера Ким Сокджина? Получи его. — Я сделал это, чтобы спасти твою семью! — Чонгук сорвался на глухой, отчаянный шепот, его глаза покраснели от подступающих слез. Отрицание собственной вины, которое он выстраивал годами, рушилось под ледяным взглядом старшего. — Мой отец... он пришел бы к твоему отцу. Он разрушил бы контракт с Францией. Ты бы потерял все, Джин! Я испугался за тебя! Я думал, что если уйду, ты будешь в безопасности, ты сможешь жить нормальной, счастливой жизнью! — Нормальной? Счастливой? — Сокджин сделал шаг к Чонгуку, и его голос, хоть и оставался тихим, прозвучал как удар хлыста. — Ты думал, что без тебя я буду счастлив? Ты заставил меня умирать от удушья каждую ночь в той пустой квартире! Я собирал себя по кусочкам, Чонгук! Я выжигал в себе каждую мысль о тебе, пока от Ким Сокджина, который умел любить до слез, не осталась вот эта холодная, расчетливая броня. И теперь ты возвращаешься и требуешь от меня каких-то чувств? Мои чувства умерли тогда, когда твой самолет взлетел. Чонгук смотрел на него, и слезы все-таки покатились по его щекам, оставляя влажные дорожки на бледной коже. Он видел, какими холодными были глаза Джина, но за этим холодом он почувствовал ту самую, огромную, невыносимую боль, которую сам же и причинил. В этот момент из-за колонны появился Тэхён. Его лицо было жестким, а взгляд обещал Чонгуку скорую расправу. За ним шел Намджун, который сразу оценил критичность ситуации. — Хён, у нас интервью с главным редактором Vogue, тебя ждут, — Тэхён аккуратно взял Сокджина за локоть, буквально вырывая его из пространства Чонгука. Перед тем как увести брата, Тэхён обернулся и бросил на Чонгука взгляд, полный ледяного обещания: — Держись от него подальше, Чон. Твое время вышло пять лет назад. Сокджин развернулся и ушел вместе с братом, ни разу не оглянувшись. Его спина была идеально прямой, но под черной тканью пиджака его лопатки мелко дрожали. Чонгук остался стоять в полумраке, закрыв лицо руками. Его плечи сотрясались от безмолвных рыданий посреди этого блестящего, фальшивого праздника высшего общества. Чимин подошел к нему со спины, молча положив руку на его плечо, закрывая друга от чужих любопытных глаз. Маски на этой выставке действительно начали спадать, обнажая кровоточащие раны прошлого, которые никто из них так и не смог залечить. Вспышки фотокамер в главном зале галереи «Люмен» казались Сокджину предсмертными искрами гаснущих звезд. Он стоял перед бренд-воллом, мягко, но отстраненно улыбаясь главному редактору модного глянца. Тэхён стоял рядом, уверенно держа бокал с шампанским и отвечая на замысловатые вопросы об «эстетике самоотречения» в его новых работах. Внешне Ким Сокджин оставался безупречным эталоном человека своего круга. Каждое слово, каждый кивок головы, каждое движение рук были выверены до миллиметра. Но внутри него, за этой глянцевой витриной, бушевал настоящий пожар. Слова Чонгука — «Я сделал это, чтобы спасти твою семью!» — въелись в подкорку, выжигая остатки его хваленого хладнокровия. Это было новое, пугающее знание, которое Джин изо всех сил пытался подвергнуть отрицанию. Он внушал себе, что это очередная ложь, красивая сказка, придуманная трусом, чтобы оправдать свое предательство. Но сердце, предательски заходившееся в груди, отказывалось верить разуму. В дальнем углу лофта, где темнота сгущалась у массивных колонн, Хосок медленно подошел к младшему брату. Чонгук все еще стоял, оперевшись ладонью о холодный бетон, его плечи едва заметно вздрагивали, а взгляд был устремлен в пол. Чимин стоял чуть впереди, закрывая друга своей широкой спиной от случайных взглядов любопытных гостей и репортеров, готовых раздуть скандал из любой мелочи. — Чонгук, — тихо и мягко позвал Хосок, кладя ладонь на бархатное плечо брата. — Пойдем. Тебе здесь больше нельзя оставаться. Чонгук не поднял головы, лишь судорожно вздохнул, пытаясь взять под контроль собственное дыхание. — Я должен... должен дождаться окончания. Отец сказал... — Плевать, что сказал отец, — жестко перебил его Хосок, и в его обычно мягком голосе прорезались фамильные стальные нотки Чонов. — Посмотри на себя. Ты сейчас упадешь прямо здесь. Чимин, забери его вещи из VIP-гардероба. Мы уходим через служебный выезд. Чимин коротко кивнул, бросив на Чонгука полный тревоги взгляд, и стремительно растворился в толпе гостей. Хосок крепко обнял Чонгука за талию, практически перенося половину его веса на себя, и увлек в сторону неприметной серой двери, ведущей к техническим коридорам галереи. Сокджин видел это. Несмотря на то, что он вел светскую беседу и смотрел прямо на улыбающегося редактора, его периферийное зрение было полностью сфокусировано на той самой колонне. Он видел, как Хосок — всегда такой яркий и солнечный — сейчас с бесконечной, почти материнской нежностью уводил сломленного Чонгука. Джин заметил, как побледнело лицо его бывшего возлюбленного, как беспомощно повисла его рука. Внутри Сокджина что-то глухо оборвалось. На мгновение сквозь лед ненависти пробилась чистая, первозданная боль, доводящая до слез. Ему хотелось сорваться с места, оттолкнуть Хосока, схватить Чонгука за плечи и потребовать, чтобы тот прекратил ломать их жизни. Но стоявшая рядом светская элита Сеула, фальшивые улыбки и строгие правила высшего общества тяжелым свинцовым обручем сковали его движения. Отрицание снова взяло верх: «Он сам выбрал этот путь. Это не моя вина», — повторил про себя Джин, заставляя свои губы растянуться в еще более безупречной и холодной улыбке. Домой они вернулись далеко за полночь. Как только тяжелая дубовая дверь особняка закрылась, отрезая их от внешнего мира, Сокджин словно лишился всех сил. Он не стал вешать пиджак, а просто сбросил его на пол прихожей, оставаясь в одной рубашке. Его шаги были тяжелыми, когда он направлялся в просторную гостиную. Тэхён зашел следом, молча поднял пиджак брата и аккуратно перекинул его через спинку кресла. Он видел, что Джин находится на грани, и сейчас любая искра могла вызвать ментальный взрыв. Юнги, который приехал вместе с ними, сразу прошел к бару. Он налил в два тяжелых хрустальных стакана немного виски и один из них протянул Сокджину, который уже сидел на диване, закрыв лицо руками. — Пей, Джин, — коротко приказал Юнги, садясь в кресло напротив. — Тебе нужно снять это напряжение. Сокджин медленно опустил руки. Его глаза были сухими, но в них горел опасный, лихорадочный огонь. Он взял стакан, сделал один крупный глоток, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, но внутренний холод никуда не исчезал. — Ты слышал, что он сказал, Юнги? — голос Сокджина прозвучал пугающе тихо в звенящей тишине комнаты. — Он сказал, что уехал, чтобы спасти нас. Чтобы его отец не уничтожил Ким Корп. Наш контракт во Франции... Чонгук утверждает, что председатель Чон планировал раздавить нас. Юнги нахмурился, его пальцы крепче сжали стакан. — Чонгук может говорить все что угодно, Джин, чтобы облегчить свою совесть. Но факты остаются фактами — он бросил тебя под дождем и улетел строить карьеру. Какая разница, какие мотивы им двигали, если итог один? — А если это правда? — Сокджин резко поднял голову, и на его щеке наконец блеснула первая, одинокая слеза, которую он больше не мог сдерживать. Отрицание, служившее ему щитом пять лет, давало трещину за трещиной. — Если он действительно пожертвовал собой, думая, что спасает меня? Юнги... я ведь ненавидел его каждую секунду этих пяти лет. Я просыпался с мыслью о том, какой он трус. А сегодня я увидел его глаза... В них не было трусости. В них была смерть. Он выглядит так, будто его заживо похоронили в этой его империи. Тэхён сел на подлокотник дивана рядом с братом и мягко обнял его за плечи, прижимая к себе. — Хён, послушай меня, — тихо произнес Тэхён, и его голос был полон искренней боли за старшего. — Даже если это правда, это не отменяет того, что он лишил тебя выбора. Он решил все за двоих. Он посчитал, что деньги и бизнес важнее, чем твоя любовь, чем твоя готовность бороться вместе с ним. Пак Чимин сегодня в галерее пытался защищать его теми же аргументами. Они оба считают себя мучениками. Но мученик здесь ты. Ты тот, кто остался в этой ледяной пустыне. Сокджин спрятал лицо в плечо брата, и его тело наконец начали сотрясать безмолвные, глубокие рыдания. Это была та самая любовь, которая доводила до слез, которая переплеталась с ненавистью настолько тесно, что невозможно было понять, где заканчивается одно и начинается другое. Пять лет отрицания вырвались наружу сокрушительной лавиной. Он любил Чонгука. До сих пор, вопреки всему, вопреки здравому смыслу и гордости высшего общества, он любил этого невыносимого, глупого мальчишку, который когда-то перевернул его жизнь. Юнги молча смотрел на плачущего друга, и внутри него закипала холодная, расчетливая ярость. Он поднялся, поставил свой стакан на стол и поправил очки. — Я выверну эту компанию наизнанку, Джин, — тихо, но со стальной уверенностью сказал Юнги. — В понедельник я получу полные логи их транзакций за 2022 год. Если председатель Чон действительно шантажировал своего сына и угрожал нашей семье, я найду цифровые следы. Я найду то соглашение, которое они пытались скрыть. И когда я найду его, мы решим, что делать дальше. Но сейчас... сейчас тебе нужно просто выплакаться. Тэхён продолжал баюкать брата, глядя на Юнги долгим, благодарным взглядом. В эту ночь в доме Кимов маски были сброшены окончательно. Ледяной король исчез, оставив вместо себя израненного, любящего человека, которому предстояло пройти через самый тяжелый бой в своей жизни — бой с собственным прошлым.