На Марсе классно!

​«Я постараюсь остаться тебе другом. Или же наши отношения могут вернуться к более нейтральным, — начальник и подчинённая, — если тебе это предпочтительнее.»

* * *

      Голос Иво Мартена звучал безупречно. В нем не было ни трещины, ни лишней вибрации, ни тени того тепла, которое Лу привыкла ловить в редкие минуты их близости. Он стоял у панорамного окна своего кабинета, спиной к ней, и его фигура казалась высеченной из того же холодного обсидиана, что и интерьер здания Инквизиции Для Лу Рид эти слова ударили наотмашь сильнее, чем любой разряд шокера. Воздух в кабинете внезапно стал слишком плотным, пропитанным запахом дорогого парфюма и стерильной чистоты власти. Она молчала, глядя на его безукоризненно прямую спину. Ей хотелось закричать о справедливости, о том, что лояльность друзьям не означает предательство системы, но слова застревали в горле комом горечи. Друг? Начальник? Как легко он расставил фигуры на доске, возвращая всё в безопасное русло субординации.       ​Лу не видела его лица. И в этом была её главная потеря. Иво смотрел на отражение города в стекле, но видел лишь серую сталь собственных мыслей. Внутри него разверзалась пустота, которую не мог заполнить никакой этикет. Каждое произнесенное слово было ложью —необходимой, хирургически точной милосердной ложью. ​Он знал то, чего Лу еще не могла осознать: протокол «чистоты и порядка» не подразумевал «нейтральных отношений» для тех, кто скрыл прямую угрозу безопасности. Инквизиция и Церковь не принимали отставку чувств. В тот момент, когда она приняла решение промолчать об Ирме и Томе, она подписала документ, который уже лежал в его цифровом архиве. Смертный приговор, заверенный его собственной подписью. ​Иво чувствовал, как внутри застывает бетон. Его отчаяние было немым, лишенным внешних проявлений — ни дрожащих рук, ни вздохов. Это была абсолютная, звенящая тишина человека, который уже мертв внутри, но обязан продолжать движение. Он не мог спасти её. В системе, которую он сам строил и поддерживал, исключений не существовало даже для той, кто стала его единственной слабостью. ​Он предлагал ей «нейтральность» лишь для того, чтобы подарить ей последние часы спокойствия, чтобы она не видела в его глазах блеск палача. Казнь подчиненной — это административный акт. Казнь любимой женщины — это медленное самоубийство, которое он должен был совершить с достоинством, подобающим Приору. ​Лу сделала шаг назад, её пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Она чувствовала лишь обиду и холодное отчуждение, не подозревая, что за этой ледяной стеной Мартен прямо сейчас проживает свою самую страшную агонию — агонию долга, который сокрушил любовь. Лу заставила себя выпрямиться. Позвоночник превратился в натянутую струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения. Она видела лишь его затылок — безупречную линию пробора длинных волос, воротник дорогого кителя, который казался броней, непроницаемой для человеческих чувств. ​— Принято, месье Мартен, — голос Лу прозвучал на удивление ровно, почти механически. Это была интонация идеального стража, образцового пса Корпуса, который знает свое место. — С вашего позволения. ​Иво не обернулся. Лишь едва заметный наклон головы подтвердил, что он услышал её уход.

* * *

      ​Дверь кабинета сомкнулась за её спиной с едва слышным шипением пневматики. Лу шла по коридорам Корпуса Содействия, чеканя шаг. Каждый встречный сотрудник видел лишь сосредоточенную псионичку, героиню, приложившую руку к падению Викария. Но внутри неё всё выло. Как только тяжелая дверь её личной комнаты в Корпусе закрылась, маска осыпалась пеплом. ​— Твою мать! Чёрт! — Лу с размаху пнула ножку кровати. Тупой удар отозвался болью в пальцах, но это было именно то, что ей сейчас требовалось — физическое ощущение, чтобы заглушить ментальный хаос. — Кретин! Ледяной, расчётливый кретин! ​Она заметалась по тесной комнате, как зверь в клетке. «Просто начальник? Нейтральные отношения?» — мысли жалили, словно рой разозленных насекомых. Но стоило ей в порыве ярости схватить подушку, чтобы швырнуть её в стену, как внутренний голос, противный и честный, едко отозвался в сознании: «А сама? Идиотка! На что ты рассчитывала, Лу? Что он погладит тебя по голове за ложь? Ты знала, кто он. Знала, что для него порядок — это религия». ​Она замерла посреди комнаты, тяжело дыша. Гнев сменился липким чувством тошноты. Она подвела его. Она подвела себя. И теперь между ними пролегла пропасть, которую не засыпать никакими оправданиями. ​В это же самое время за несколько этажей выше Иво Мартен всё ещё стоял у окна. Он не пошевелился с того момента, как закрылась дверь. Кабинет казался склепом. На его рабочем столе мягко мерцал терминал, ожидая окончательной команды на запуск протокола исполнения. ​Иво закрыл глаза. Перед внутренним взором стоял не образ «подчинённой Рид», а Лу — та, что смеялась в его постели, та, чья кожа пахла дорожной пылью и свободой. В его голове не было криков, только гулкая, свинцовая тяжесть. Он чувствовал, как его собственная душа медленно каменеет, превращаясь в часть государственного аппарата. ​Лу, стремясь смыть с себя липкое чувство вины и горечь расставания, зашла в ванную. Она сорвала с себя одежду — черную футболку и штаны, которые теперь казались грязными. Включила воду, выкрутив регулятор до предела. ​Сначала на неё обрушился ледяной поток. Кожу обожгло холодом, вышибая воздух из легких. Лу стояла под струями, зажмурившись, надеясь, что вода заберет с собой воспоминания о Викарии, о крови, о предательстве друзей и о холодном взгляде Иво. Затем она резко переключила на обжигающе горячую. Пар заполнил кабину, скрывая мир в белом тумане. ​Она стояла, уперевшись лбом в кафель, пока кожа не покраснела. Капли стекали по лицу, смешиваясь со слезами, которых она так и не позволила себе пролить в кабинете Приора. Лу пыталась убедить себя, что это просто конец романа. Просто рабочий момент.

* * *

Глубокая ночь в Нью-Пари накрыла город удушливым саваном. В квартире Йонаса пахло антисептиками и старым деревом — запахами, которые всегда казались Лу островком нормальности в безумном мире генетического контроля. Сейчас этот островок уходил у неё из-под ног. ​Лу сидела на полу, уткнувшись лицом в колени Йонаса, и её плечи сотрясались от рыданий, которые она больше не могла сдерживать. Йонас молча гладил её по спине, его ладонь была тёплой и надёжной, но даже его целительная сила не могла затянуть эту рану. ​— Он просто вычеркнул меня, Йонас... — её голос сорвался на хрип. — Как неверную строчку в отчёте. «Нейтральные отношения». После всего, что было... После того, как я кожей чувствовала его дыхание... ​Йонас тяжело вздохнул, глядя в пустоту кухни. Его пальцы зарылись в её спутанные волосы. — Лу, ты знала, на что шла, когда решила промолчать об Ирме и Томе. Мартен твой — это не просто человек. Это функция. Система. Ты ударила по самому основанию его мира, по его грёбаному порядку. — Я думала, что значу для него больше, чем правила! — Лу резко подняла голову, её глаза покраснели и опухли. — Я спасла его! Мы свергли Жана-Франсуа! А он... он даже не посмотрел на меня напоследок. Просто стоял у окна, как чертова статуя. — Он защищает то, во что верит, — глухо отозвался Йонас. — Но цена этой веры... Она всегда была слишком высокой. Поплачь, Лу. Просто вытрави это из себя. Завтра будет новый день, и тебе нужно будет как-то смотреть ему в глаза на службе. Если ты вообще захочешь там остаться. ​Лу снова уткнулась в его колени. Как только она уснула, Йонас осторожно поднял подругу, и перенес ее на свою постель, бережно укрывая одеялом, давая ей спокойно поспать в последний раз. ​В апартаментах Приора тишина была такой плотной, что казалось, её можно коснуться рукой. В гостиной горела лишь одна тусклая лампа. Марк Жонсьер сидел в глубоком кресле, прижимая к груди спящую дочь. Маленькая Эсме, в переводе с французского «любимая», тихо сопела, её рыжие кудри разметались по его форменному жилету. Её ровное дыхание было единственным живым звуком в этом склепе. ​Иво стоял у бара на кухне, сжимая в руке бокал с янтарной жидкостью, к которой так и не прикоснулся. ​— Ты уверен, Иво? — тихий голос Марка разрезал тишину. Он прервался коротким кашлем, который Жонсьер постарался заглушить, чтобы не разбудить малышку. — Протокол не оставляет выбора, Марк. Ты знаешь это лучше меня, — Иво не оборачивался. Его голос был сухим, как пергамент. — Я знаю, что такое протокол, — Марк нежно погладил Эсме по спинке. — И я знаю, что такое терять. Когда Джейн... когда она решила уйти, чтобы спасти нас, чтобы дать жизнь этой девочке... я думал, что мой мир рухнул. Но тогда это был её выбор. А сейчас — это твой приказ. ​Иво наконец повернулся. Свет лампы подчеркнул глубокие тени под его глазами. В его взгляде не было жизни. — Она скрыла информацию о радикалах. Пособничество в сокрытии угроз первого уровня карается смертью. Если я сделаю исключение для неё, всё, за что мы боролись, превратится в фарс. Я не могу позволить себе слабость, Марк. Даже если эта слабость — моё сердце. — Это не несправедливость, Иво. Это закономерность системы, которую мы создали, — Марк посмотрел на спящую дочь. — Но смотреть, как ты убиваешь в себе человека... это тяжело даже для меня. Ты ведь любишь её. И именно поэтому ты сделаешь это сам, верно? Чтобы никто другой не коснулся её последней минуты? Иво ничего не ответил. Он лишь крепче сжал бокал. ​— Она не должна знать до последнего момента, — прошептал Иво. — Пусть её последним воспоминанием о жизни будет обида на меня, а не страх перед казнью. ​Марк закрыл глаза, прижимая Эсме ближе. В этой комнате встретились два одиночества: одно обрело спасение в рыжеволосой девочке, другое — окончательно погрузилось во тьму высшего долга. Марк перехватил поудобнее спящую Эсме, его взгляд подернулся дымкой воспоминаний, уводящих прочь от стальной тишины апартаментов Иво. Голос его стал тише, почти шепотом, словно он боялся спугнуть хрупкое равновесие между прошлым и настоящим: ​— Знаешь, Иво... Она родилась знойным июлем. Стояла невыносимая духота, даже ночью воздух в той глухой деревушке казался раскаленным металлом. Я смог пробраться к ним только через два дня после родов. Шел через поле, боясь каждой тени, каждого шороха, понимая, что мои поддельные документы — это всего лишь бумага, которая не спасет, если нас раскроют... ​Марк вздохнул и чуть крепче прижал дочку к груди. ​— Когда я вошел в дом, Джейн спала. Она выглядела такой изможденной, такой бледной... Но рядом с ней, в плетеной колыбели, лежало это крошечное существо. Рыжий комочек, который едва дышал, — Жонсьер едва заметно улыбнулся, глядя на Эсме. — Я взял её на руки тогда, впервые. Она была такой горячей, пахла молоком и полевыми травами. В тот момент весь мой мир, вся эта служба, все допросы и протоколы — всё это перестало существовать. Я смотрел на неё и понимал, что Джейн совершила невозможное. Она подарила мне жизнь, когда сама уже была приговорена. ​Иво продолжал стоять неподвижно, но его пальцы едва заметно дрогнули. Он слушал Марка, и каждое слово Жонсьера ложилось на его сердце раскаленным клеймом. ​— Я назвал её Эсме сразу, — продолжал Марк. — «Любимая». Потому что она — всё, что осталось от той любви, которую система признала незаконной. Я смотрел на неё тогда, той июльской ночью, и обещал, что спасу её. Чего бы мне это ни стоило. Я видел в её глазах продолжение Джейн... и своё собственное прощение. ​Марк поднял глаза на Иво, и в его взгляде на мгновение промелькнула острая, почти невыносимая жалость. ​— У меня осталась Эсме, Иво. У меня есть это живое напоминание о том, что я когда-то был человеком, способным чувствовать. А что останется у тебя после того, как закроется протокол по делу Лу? Только пустой кабинет и тишина? Ты лишаешь себя не просто женщины — ты вырываешь из себя последнюю нить, которая связывает тебя с реальностью, где есть место боли и теплу. Ты уверен, что сможешь жить в абсолютной стерильности своего долга? ​Иво Мартен наконец повернулся. Его лицо было бледным, почти прозрачным в свете лампы. Он посмотрел на спящую девочку, на её безмятежное лицо, и на мгновение в его глазах отразилось такое бездонное, черное отчаяние, что Марку стало трудно дышать. ​— У меня не будет «рыжего комочка», Марк, — голос Иво был едва слышен, но в нем звенела сталь. — У меня не будет продолжения. Моим искуплением станет память о том, что я лично оборвал жизнь той, ради которой готов был сжечь этот город. Мой протокол не подразумевает жизни после него. Он добавил: ​— Иди, Марк. Уложи дочь. Марк осторожно поднялся, стараясь не тревожить сон дочери, но хрупкое равновесие ночи нарушилось. Эсме зашевелилась, потерла кулачком заспанные глаза и, едва сфокусировав взгляд на отце, жалобно прошептала: ​— Папочка, пить хочу... ​Голос ребенка, тонкий и чистый, прозвучал в застывшем воздухе кабинета как нечто инородное, почти святотатственное. Марк кивнул Иво — короткий, прощальный жест сочувствия — и вышел, баюкая дочь на руках. Его тихие шаги вскоре стихли, и Приор снова остался наедине с тишиной, которая теперь казалась оглушительной. ​Слова Марка о знойном июле и рыжем комочке жизни пробудили в памяти Иво образы, которые он тщательно замуровывал под слоями официальных сводок. Он закрыл глаза, и тьма за веками внезапно расцвела красками того дня, когда они с Лу посетили приют в рамках его личного благотворительного проекта.

​Это не было официальным визитом с камерами и заготовленными речами. Они приехали вдвоем. Тогда их статус уже перешагнул черту субординации, хотя в светском обществе об этом лишь догадывались. В памяти Иво отчетливо всплыл коридор, пахнущий мелом и яблочным пюре, и Лу, которая в тот день выглядела непривычно мягкой. На ней не было формы Корпуса Содействия или элегантного платья, которое она бы надела на очередной прием — только простой серый джемпер, который делал её взгляд менее колючим. ​Он помнил, как они зашли в игровую комнату. Один из мальчишек, совсем кроха с вихром темных волос, подбежал к ним и, не испугавшись сурового вида Мартена, вцепился в штанину его безупречных брюк. Иво замер, не зная, как реагировать на этот стихийный порыв, но Лу... Лу просто присела на корточки, оказавшись на одном уровне с ребенком. ​— Эй, малыш, ты чего? — усмехнулась она, и в этой усмешке было столько искреннего тепла, сколько Иво никогда не видел в штаб-квартире. ​Она взяла мальчика на руки, и тот мгновенно притих, завороженный блеском её серёжек. Иво смотрел на неё тогда и чувствовал, как внутри него что-то болезненно сжимается. Он представлял — всего на миг, запретный и сладкий, — как выглядела бы их общая дочь. Унаследовала бы она его холодную выдержку или взрывной темперамент Лу? Были бы у неё такие же пронзительные глаза, способные видеть истину сквозь любой камуфляж? ​Он вспомнил, как Лу позже, в машине, долго молчала, глядя в окно на проплывающие мимо кварталы Нью-Пари, а потом тихо сказала: — Знаешь, Иво... В этом мире слишком мало места для тех, кто не вписывается в графики. Но они заслуживают того, чтобы о них просто помнили. ​«Я буду помнить о тебе», — подумал Иво, и эта мысль отозвалась физической болью в груди. ​У них никогда не будет июля. Не будет ребенка, который попросит воды среди ночи. Не будет светлых или темных кудрей на его плече. Он не просто подписывал приговор Лу — он выжигал саму возможность того будущего, которое на мгновение ослепило его своей простотой в стенах того приюта. ​Иво медленно подошел к терминалу. Экран светился холодным голубым светом, запрашивая финальное подтверждение исполнения протокола «Омега-1». Его палец замер над сенсором. В голове всё еще звучал детский голос Эсме и тихий смех Лу из того далекого дня. ​Он нажал «Подтвердить». ​Система ответила сухим миганием: «Принято. Время исполнения: 06:00. Исполнитель: Иво Мартен». ​Теперь назад дороги не было. Оставалось только три дня тишины перед тем, как он должен будет стать последним, что Лу увидит в этой жизни.

* * *

      Рассвет следующего дня не принес облегчения. Небо над Термитником затянуло серой, как бетонные стены Корпуса, хмарью. Лу одевалась механически: джинсы, привычная куртка, легкие кроссовки. Каждый жест отдавался глухой болью в мышцах — последствие вчерашней истерики и бессонной ночи на диване у Йонаса. ​На кухне ворчал хилер, наполняя квартиру горьким, густым ароматом кофе. Турка звякнула о плиту. Этот звук всегда успокаивал Лу, возвращал ей чувство реальности, напоминая, что в мире всё еще есть место простым вещам. ​— Пей, — Йонас обернулся, протягивая ей чашку. Его глаза были красными, а лицо казалось серым от усталости. — И не смей сегодня лезть на рожон. Отработай смену и возвращайся. Мы что-нибудь придумаем. ​Лу только кивнула, поднося горячую чашку к губам, когда в дверь постучали. Удары были не просто громкими — они были ритмичными, тяжелыми, казенными. Так не стучат друзья. Так стучит Закон. ​— Погодь, я открою, — Лу инстинктивно положила ладонь на рукоять оружия, которой там не было — она оставила снаряжение в прихожей. Настороженность иглой кольнула затылок. ​Она распахнула дверь и замерла. На пороге стояли двое сотрудников спецподразделения КС в полном обмундировании, их забрала были опущены, скрывая лица. Но самым страшным был третий — инквизитор в безупречной темной рясе, чей взгляд был холоднее жидкого азота. ​— Мадемуазель Рид? — голос Инквизитора прозвучал как приговор. — Согласно чрезвычайному ордеру, подписанному Приором Инквизиции, вы задержаны. ​Лу почувствовала, как внутри всё заледенело. Чашка в её руке дрогнула, но она не позволила ей упасть. — Задержана? По какому обвинению? — её голос звучал хрипло, но твердо. ​— Сокрытие информации, представляющей угрозу безопасности Первого уровня. Пособничество радикальным элементам. Вы переводитесь в следственный изолятор закрытого типа. Срок содержания — три дня, до момента исполнения окончательного приговора. ​— Какого, к черту, приговора?! — Йонас выскочил в коридор, едва не сбив Лу с ног. Его лицо перекосило от ярости. — Вы что, совсем там ополоумели в своей Церкви? Она вчера Викария вам на блюдечке принесла! Какая, нахрен, изоляция? Какой приговор?! ​Йонас сделал шаг вперед, его кулаки сжались, а пространство вокруг него начало едва заметно вибрировать от накатывающей волны пси-энергии. Инквизитор даже не моргнул, лишь двое спецназовцев синхронно положили руки на шокеры. ​— Месье, советую вам успокоиться, — ледяным тоном произнес инквизитор. — Препятствование исполнению приказа главы Инквизиции карается немедленным арестом. Мадемуазель Рид признана виновной на основании протокола «чистоты и порядка». Решение окончательное и обжалованию не подлежит. ​— Да пошли вы со своими протоколами! — Йонас сорвался на крик, извергая поток отборной ругани, перемешанной с медицинскими терминами и проклятиями в адрес Мартена. — Иво... этот сукин сын! Он решил за счет Лу свою чистоплюйскую совесть выбелить? Где он?! Ведите меня к нему, я лично вправлю ему мозги, если они у него еще остались под этой мантией! ​Лу стояла неподвижно, глядя в пустоту между шлемами силовиков. Слова «исполнение приговора» пульсировали в висках. Три дня. Иво дал ей три дня тишины в бетонном мешке, прежде чем... ​Она медленно повернулась к Йонасу и положила руку ему на плечо, прерывая его яростный монолог. — Не надо, Йонас. Стой. Ты им ничего не докажешь. ​— Лу, ты не понимаешь! Они же говорят о казни! — Йонас схватил её за локти, в его глазах стояли слезы бессилия. — Мартен не мог... он не мог так поступить с тобой! ​Лу горько усмехнулась. Теперь она поняла, что значили его слова о «нейтральных отношениях». Это была не обида. Это было милосердие палача, который не хотел, чтобы жертва дергалась на эшафоте раньше времени. ​— Отойди, Йонас, — тихо попросила она. — Пожалуйста. Не делай хуже для себя. ​Она шагнула за порог, навстречу холодным стальным наручникам. Инквизитор кивнул, и тяжелые захваты сомкнулись на её запястьях. Лу не сопротивлялась. Она знала Иво Мартена слишком хорошо: если он поставил свою подпись под приказом, значит, для него Лу Рид уже была мертва. И эти три дня — лишь формальность, необходимая для того, чтобы система переварила её смерть без сбоев. ​Пока её вели к лифту под непрекращающиеся проклятия Йонаса, Лу думала лишь об одном: хотел ли Иво, чтобы она его ненавидела в эти последние часы? И понимала, что ненависть была бы слишком легким выходом для них обоих.

* * *

      Стены изолятора давили своей стерильной белизной. Здесь не было углов, только мягкие скругления пластика, чтобы заключенный не мог причинить себе вред. Свет не гас полностью, превращаясь ночью в тусклое, мертвенно-голубое свечение, от которого кожа приобретала трупный оттенок. Воздух, прогнанный через мощные фильтры Корпуса, был абсолютно лишен запахов — ни намека на уличную пыль, ни аромата кофе Йонаса, ни тяжелого, древесного парфюма Иво. ​Лу лежала на узкой койке, подтянув колени к подбородку. Серая роба из грубой ткани неприятно холодила кожу, напоминая о том, что теперь она — лишь номер в реестре, подлежащий списанию. В этой тишине, нарушаемой только едва слышным гулом вентиляции, её мысли стали пугающе четкими. ​Она прокручивала в голове их последнюю встречу в кабинете. Каждое слово Мартена теперь обретало двойное дно. «Я постараюсь остаться тебе другом». Лу горько усмехнулась в пустоту камеры. Друг, который подписывает ордер на твою ликвидацию. Друг, который отсчитывает секунды до того, как твоё сердце перестанет биться по его воле. Она пыталась вызвать в себе ярость, ту самую обжигающую «пси-волну», которая могла бы разнести эти стены в щепки, но внутри была только выжженная пустыня. ​Ей казалось, что она всё еще чувствует тепло его рук на своих плечах. Это воспоминание жгло сильнее, чем осознание скорой смерти. Как он мог? Как человек, который открывал ей свою душу, пусть и по капле, смог превратиться в этот безупречный механизм правосудия? ​Лу закрыла глаза, пытаясь вызвать образ того дня в приюте, о котором грезил Иво в своем одиночестве. Но в её памяти всплывали другие детали: как он поправлял ей воротник куртки перед выходом, как его взгляд смягчался, когда они оставались наедине в машине. Его утренние поцелуи в нос. Неужели всё это было лишь временной неисправностью системы? ​«Идиотка», — снова прошептал внутренний голос. «Ты влюбилась в Приора Инквизиции и надеялась на хэппи-энд в мире, где за ложь стирают из реальности». ​Она не знала, сколько времени прошло — час или вечность. В изоляторе время теряло линейность. Лу размышляла о том, будет ли ей больно. Будет ли это быстрый разряд или холодный укол? И увидит ли она его в последний раз? Ей отчаянно, до боли в груди хотелось, чтобы он пришел. Не для того, чтобы просить прощения или спасать её — она знала, что этого не будет. А для того, чтобы просто посмотреть ему в глаза и увидеть там хоть что-то, кроме ледяного протокола. ​Она не знала, что за несколько уровней выше Иво сидит в темноте своего кабинета, сжимая в руке её жетон — тот самый, который она сдала при аресте. Он не спал. Он считал каждый её вздох через мониторы слежения, к которым у него был эксклюзивный доступ, превращая свою жизнь в добровольную пытку созерцанием того, как угасает его единственное оправдание быть человеком. Тихий скрежет электронного замка отозвался в пустой камере громом. Лу даже не вздрогнула — она лишь медленно повернула голову, наблюдая, как тяжелая дверь отходит в сторону. На пороге стоял Марк Жонсьер. В руках он держал небольшой термос и пакет, который выглядел слишком домашним для этих мертвых стен. ​Его лицо казалось постаревшим на десять лет. Знаменитая выдержка дознавателя дала трещину: под глазами залегли глубокие тени, а в руках была едва заметная дрожь. ​— Не спишь, — это не был вопрос. Марк вошел, и дверь за ним закрылась с глухим щелчком. ​Лу медленно села на край койки, кутаясь в тонкую ткань робы. Ее взгляд был пустым, лишенным той искры дерзости, которая всегда подкупала окружающих. ​— Здесь трудно уснуть, Марк. Слишком светло. Слишком тихо. Слышно, как работают фильтры в стенах, — она осеклась и посмотрела на него в упор. — Зачем ты пришел? Протокол допроса? Или Иво прислал тебя проверить, не вскрыла ли я себе вены зубной щеткой? ​Жонсьер тяжело опустился на единственный пластиковый табурет, стоящий у стены. Он поставил термос на пол и потер переносицу. ​— Иво не знает, что я здесь. Я использовал свои полномочия по линии безопасности. Принес тебе нормальной еды и чай. В столовой Корпуса сейчас... в общем, тебе нужно поесть, Лу. ​Лу горько усмехнулась, не двигаясь с места. — Поесть? Перед чем? Перед тем, как меня официально вычеркнут из списков живых? Марк, не надо этой благотворительности. Ты ведь тоже подписал эти бумаги. Ты — его правая рука. Ты всегда знал, чем заканчиваются такие истории. ​Марк молчал долго, глядя на свои руки. Те самые руки, которые когда-то держали новорожденную Эсме, и которые через три дня будут оформлять документы о смерти человека, ставшего ему почти близким. ​— Я видел, как он подписывал приказ, — тихо произнес Марк, не поднимая глаз. — Он не дрогнул. Лицо — маска, голос — сталь. Но когда я зашел к нему через час, он сидел в полной темноте. Он даже не заметил, как я вошел. Лу... я видел его в разных ситуациях. Когда мы теряли людей, когда нас предавали. Но сейчас это другое. Он убивает себя вместе с тобой. Просто делает это по инструкции. ​— Тогда почему он не пришел сам? — голос Лу сорвался на шепот, в котором проступила вся ее затаенная боль. — Почему он прячется за стенами своего кабинета? Если он решил, что я должна умереть, пусть найдет в себе смелость сказать мне это в лицо. Не как Приор. Как Иво. ​Жонсьер поднял на нее взгляд, полный немого отчаяния. — Потому что если он увидит тебя сейчас, он не сможет закончить начатое. А он не может себе этого позволить. Система стоит на его непоколебимости. Если Приор Инквизиции проявит слабость ради любви — всё рухнет. Начнется хаос, который поглотит тысячи жизней. Он выбрал их. Всех тех, кого он обязан защищать. Ценой тебя. Ценой своей души. ​— Какая благородная жертва, — Лу резко встала и подошла к умывальнику, плеснув в лицо ледяной водой. — Только расплачиваться за этот порядок буду я. Своей жизнью. ​Марк встал, понимая, что слова бессильны. Он подошел к двери и на мгновение задержался, положив руку на холодный металл. ​— Знаешь... Джейн когда-то сказала мне, что самая страшная тюрьма — это не та, что из бетона. Это та, которую мы строим сами из своих принципов. Она выбрала смерть, чтобы я был свободен. Иво выбрал твою смерть, чтобы остаться верным своему долгу. Я не знаю, кто из нас в итоге совершил большую ошибку. ​Он вышел, оставив термос на полу. Лу осталась стоять посреди стерильной камеры, глядя на закрытую дверь. В ушах все еще звенел его голос. Первый день заканчивался, унося с собой последнюю надежду на то, что всё это — лишь страшный сон, от которого можно проснуться.

Song:

Djinotan - Ivo Solo

Лу выпила всего один стаканчик чая — терпкая жидкость обожгла горло, но не принесла тепла. Она снова легла на жесткую кровать, сворачиваясь калачиком и натягивая край серого одеяла до самого подбородка. В стерильном полумраке изолятора глаза закрылись сами собой, и сознание, измученное реальностью, провалилось в зыбкое марево сна. ​Ей снилась виолончель. ​Звук был густым, протяжным и бесконечно печальным, словно инструмент сам по себе оплакивал что-то безвозвратно утерянное. Лу снова видела ту самую спальню, залитую мягким лунным светом, и Иво, чьи длинные, прохладные пальцы уверенно и нежно касались струн. В этом сне она снова была той Лу — настороженной, дерзкой, но уже безнадежно заинтригованной человеком, который скрывался за маской Приора. ​Это был первый раз, когда она пришла к нему сама. Не по вызову, не по протоколу, а повинуясь какому-то внутреннему импульсу, который тогда еще не имела смелости назвать любовью. Звук виолончели заполнял всё пространство, резонируя где-то в грудной клетке, заставляя забыть о Корпусе, об Инквизиции и о том, что мир снаружи катится в бездну. ​Во сне Иво поднял голову. Его взгляд встретился с её взглядом — и в нем не было той ледяной дистанции, которая убивала её сейчас в камере. Там была тихая радость и приглашение. Он продолжал играть, и каждая нота казалась признанием, которое невозможно облечь в слова. «Я соскучился по тебе, ангел мой...» ​Лу во сне сделала шаг к нему, желая коснуться его плеча, почувствовать реальность этого момента... но звук виолончели вдруг сорвался на высокой, режущей слух ноте, превращаясь в сухой скрежет тюремного замка. ​Она резко открыла глаза. ​Стерильный потолок. Голубоватый свет. И тишина, в которой больше не было музыки — только мерный гул вентиляции. Начался второй день её заключения. До исполнения приговора оставалось сорок восемь часов. Лу открыла глаза и увидела перед собой Йонаса. Дрожащая рука автоматически потянулась к нему, в глазах стояли слезы. Сейчас перед ним была не его боевая подруга, а маленькая девочка, которой больно и страшно. ​— Йонас… — сорвалось с её губ едва слышным, надтреснутым шепотом. ​Он сидел на краю её узкой койки, и его присутствие в этой стерильной камере казалось галлюцинацией, порожденной обрывками сна о виолончели. Йонас перехватил её ладонь своими широкими, мозолистыми пальцами. Его руки, обычно уверенные и твердые, когда он штопал раны или вытягивал пули, сейчас заметно подрагивали. Он сжал её кисть так сильно, словно пытался передать ей остатки своей жизненной силы, своей ярости, своего нежелания мириться с происходящим. ​— Я здесь, Лу. Я здесь, маленькая, — голос целителя был глухим, пропитанным бессонницей и чем-то острым, похожим на битое стекло. ​Он не спрашивал, как она. Глупый вопрос для того, кто заперт в камере смертников. Он просто смотрел на неё, и в его взгляде Лу видела отражение собственной боли. Для всего мира она была опасным псиоником, нарушившим закон, для Иво — строчкой в протоколе, но для Йонаса она оставалась той самой девчонкой из интерната, с которой они делили одну корку хлеба и одни мечты на двоих. ​Лу приподнялась, чувствуя, как по щекам катятся горячие, соленые капли. Сдерживаться больше не было сил. Весь этот напускной холод, вся её броня из дерзости и сарказма рассыпались в пыль. Она уткнулась лбом в его плечо, вдыхая знакомый запах антисептика и дешевого табака — запах дома, который у неё отнимали. ​— Он убьет меня, Йонас… — прохрипела она, содрогаясь от рыданий. — Он сам… своими руками. Как он может? После всего… как он может просто смотреть на часы и ждать утра? ​Йонас прижал её к себе, баюкая, как ребенка. Его челюсти были плотно сжаты, а в глазах полыхал темный, опасный огонь. ​— Я пытался прорваться к нему, Лу. Я чуть не разнес приемную. Его псина, по фамилии Жонсьер, вывел меня, сказал, что если я не заткнусь, меня бросят в соседнюю камеру и я вообще тебе не помогу. Мартен заперся. Он никого не принимает. Этот чистоплюй решил, что раз он страдает в тишине, то это дает ему право на убийство. ​Он отстранился и взял её лицо в свои ладони, заставляя посмотреть на него. — Послушай меня. Я не дам этому случиться. Слышишь? Даже если мне придется поднять на уши весь Термитник, даже если придется сжечь этот Корпус до основания. Мы что-нибудь придумаем. У нас еще есть время. ​Лу смотрела на него сквозь пелену слез и видела правду: Йонас готов был умереть за неё, но против воли Приора Инквизиции в этом городе не шел никто. Тишина изолятора снова начала давить, напоминая, что время — это единственный ресурс, которого у них почти не осталось. ​— Расскажи мне что-нибудь… — попросила она, цепляясь за его рукав. — Просто говори. О чем угодно. Чтобы я не слышала этот гул вентиляции. Пожалуйста. У Йонаса был ровно час, чтобы поговорить с ней. Всего шестьдесят минут, которые таяли, как воск под пламенем, пока стрелка на настенном циферблате безжалостно отсчитывала секунды их последнего нормального общения. ​Йонас глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в голосе. Он понимал, что сейчас не время для планов побега, которые всё равно разбились бы о стальную мощь Корпуса. Ей нужно было другое — зацепка за реальность, за жизнь, которая осталась там, за герметичной дверью. ​— Помнишь тот заброшенный склад в Термитнике? — начал он, и в его голосе проступила тёплая хрипотца воспоминаний. — Когда нам было по четырнадцать, и мы нашли там старый проектор. Ты тогда стащила у повара охапку яблок, и мы сидели на крыше, смотрели на огни Центра и думали, что когда-нибудь этот город будет принадлежать нам. ​Лу слабо улыбнулась, не отрывая головы от его плеча. Перед глазами всплыли пыльные лучи света и кислый вкус ворованных яблок. ​— Ты тогда сказал, что станешь великим врачом и вылечишь всех в секторе... — прошептала она. ​— А ты обещала, что станешь такой крутой, что даже инквизиторы будут уступать тебе дорогу, — Йонас горько усмехнулся, поглаживая её по руке. — Видишь, сбылось. Ты их переиграла, Лу. Всех. Даже если они сейчас думают иначе. Ты осталась человеком там, где они превратились в функции. ​Он говорил без умолку, пересказывая ей глупые сплетни из их района, ворчал на новые налоги и на то, как испортилось качество синтетического мяса в лавке за углом. Он создавал для неё кокон из обыденности, пытаясь заглушить ледяной холод изолятора простыми человеческими словами. Лу слушала, закрыв глаза, и на мгновение ей показалось, что нет никакой камеры, нет протокола «Омега-1» и нет предательства Иво. Есть только она и Йонас — два сорняка, проросших сквозь бетон, которые всегда выживали вопреки всему. ​Но время неумолимо истекало. ​Когда до конца часа осталось пять минут, Йонас замолчал. Он взял её лицо в ладони и прижался своим лбом к её лбу. ​— Лу, слушай меня внимательно. Что бы ни случилось... как бы ни сложилось завтра... ты — лучшее, что было в моей жизни. Ты слышишь? Ты не преступница. Ты — пламя, которое они пытаются задуть, потому что боятся обжечься. ​В коридоре послышались тяжелые шаги — охрана шла за ним. Лу вцепилась в его куртку, чувствуя, как паника снова подступает к горлу. Час пролетел как одно мгновение. ​— Йонас, не уходи... пожалуйста, — сорвалось у неё, и слезы снова застелили глаза. ​— Я буду рядом. Столько, сколько позволят, — он поцеловал её в лоб, быстро и отчаянно. ​Дверь с шипением открылась. На пороге стоял офицер КС, бесстрастно глядя на часы. Йонас медленно поднялся, не разжимая пальцев Лу до самого последнего момента. Когда его вывели в коридор и замок лязгнул, Лу осталась сидеть на полу, прижав руки к груди. В камере снова воцарилась тишина, но теперь она пахла домом и несбывшимися мечтами Термитника. Лу сидела на холодном полу, прислонившись затылком к шершавому пластику стены. В гулкой пустоте изолятора, где каждый звук фильтровался системой, в её голове отчетливо, чеканно зазвучали строчки стихотворения Редьярда Киплинга «Тысячный человек». Она читала его на сцене интерната, когда ей было четырнадцать, а её волосы были выкрашены в вызывающе-синий цвет — крик протеста против серости казенных стен. ​Тогда эти слова казались просто красивым ритмом, вызовом миру. Теперь они стали пророческими:

​«Девятьсот девяносто девять бросят тебя,

Не стерпев насмешек и злости,

А Тысячный, бесконечно любя,

Будет рядом у эшафота — и после».

​Лу прикрыла глаза, и на мгновение холод изолятора отступил. Она почти физически почувствовала тот душный запах натуральных садовых цветов — охапку, которую Йонас и Тома всучили ей сразу после выступления. Они тогда выскочили на сцену, наплевав на приличия и строгие взгляды воспитателей, и порывисто, громко чмокнули её в обе щеки. ​В тот вечер Лу, «синеволосая заноза» и «деревенщина», как шипели ей в спину завистницы из старших групп, чувствовала себя самой желанной и любимой девочкой на планете. У неё был её «тысячный». У неё был Йонас. ​А теперь... теперь она ждала эшафота. ​Лу горько усмехнулась, проводя пальцами по волосам, которые давно вернули свой естественный цвет. Девятьсот девяносто девять человек из Корпуса, возможно, уже забыли её имя или старательно вымарывали его из памяти, боясь гнева Инквизиции. Но Йонас... Йонас был здесь, за дверью, готовый грызть сталь зубами ради неё. ​А Иво? Кем был он в этой математике верности? Тем, кто «бросил, не стерпев злости» системы, или тем, кто будет рядом у эшафота, но только в роли того, кто выбьет опору из-под её ног? ​Лу обхватила себя руками, пытаясь согреться. Стихотворение Киплинга не обещало спасения — оно обещало лишь присутствие. И в этой стерильной камере, на исходе второго дня, осознание того, что её «тысячный человек» сейчас бьется в закрытые двери Инквизиции, было единственным, что не давало ей окончательно сойти с ума от тишины. ​Она прошептала последнюю строчку в пустоту, и её голос, надтреснутый от слез, прозвучал неожиданно твердо: — И после...

* * *

      Последний, третий день. Так же, как и вчера, утром к ней вошел уже Кей Стоун. Только теперь в глазах Лу не было страха смерти — ее душа будто искала избавления из физической оболочки. Эмпатик подошел к устало улыбающейся Лу и коснулся ее светлых длинных волос, глядя в небесные глаза. ​Завтра Лу умрет. ​Кей смотрел в глаза напарницы, и его самого захлестывали эмоции. Для эмпата находиться в этом стерильном кубе было сродни пытке — здесь стены буквально вибрировали от невысказанной боли, оседавшей на коже серой пылью. Но то, что он почувствовал от Лу, поразило его сильнее, чем любой эмоциональный шторм. ​Вместо паники или яростного сопротивления внутри нее была звенящая, прозрачная пустота. Смирение человека, который уже перешагнул черту и теперь лишь вежливо дожидался, когда тело последует за духом. ​— Привет, Кей, — ее голос был тихим, лишенным привычной хрипотцы и колючести. ​Кей не убирал руки, его пальцы едва касались ее волос, словно он боялся, что от неосторожного движения она рассыплется в прах прямо здесь, на этой жесткой койке. Его собственное сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он чувствовал ее «усталую улыбку» не только глазами, но и всем своим существом — это была улыбка человека, который простил всех, кроме, возможно, самого себя. ​— Лу... — Кей задохнулся от нахлынувшего на него потока чужой, невыносимой тоски, смешанной с любовью, которую она так тщательно прятала. — Я пытался... я просил пересмотреть дело. Иво... он закрылся от всех. Он выставил такой ментальный блок, что даже я не могу пробиться сквозь эту корку льда. ​Он опустился перед ней на колено, не разрывая зрительного контакта. В его серых глазах стояли слезы, которые он не считал нужным скрывать. Как напарники, они привыкли прикрывать друг другу спины в перестрелках, но сейчас Кей чувствовал себя безоружным перед лицом бюрократического «монстра», которого они сами же и защищали. ​— Не надо, Кей. Не мучай себя, — Лу мягко накрыла его ладонь своей. — Ты же чувствуешь... я больше не боюсь. Наверное, это и есть свобода. Когда тебе больше нечего скрывать и не за что цепляться. ​Кей содрогнулся. Его эмпатия кричала о несправедливости, о том, что это пламя, эта жизнь не должна погаснуть в сером коридоре под присмотром камер. Он чувствовал, как в нем закипает глухое отчаяние, которое он ловил от каждого, кто заходил в эту камеру — от Марка, от Йонаса. Все они были частями той самой «тысячи», которая останется рядом до конца. ​— Он придет завтра, Лу, — прошептал Кей, и его голос дрогнул. — Он сам будет... проводить процедуру. Он не доверил это никому другому. ​Лу лишь кивнула, и ее улыбка стала чуть грустнее. Она знала это. В глубине души она всегда знала, что Иво не позволит никому другому коснуться финала ее истории. Это был его последний акт обладания и его самое страшное наказание. ​— Значит, мы увидимся, — просто ответила она. ​Кей прижался лбом к ее колену, и по его плечам пробежала дрожь. Он знал, что завтра ему придется стоять в оцеплении, чувствуя, как обрывается ее жизненная нить, и эта мысль выжигала его изнутри. — А как Дани? — спросила она, и в её голосе проскользнула тень прежней заботы. — Даниэль... Она ведь тоже была там, в самом центре. Как она справляется? ​Кей на мгновение замер, его пальцы чуть сильнее сжались на её руке. Он почувствовал, как волна горького сочувствия захлестнула его. Даниэль, всегда такая собранная, исполнительная, идеальный секретарь и верный соратник, сейчас была тенью самой себя. ​— Она... она держится, Лу. Пытается, во всяком случае, — Кей отвел взгляд, не в силах лгать эмпатически. — Но ты же знаешь её верность Иво. Она разрывается. С одной стороны — приказы, которые не обсуждаются, с другой — ты. Она заперлась в своем кабинете, работает по двадцать часов в сутки, лишь бы не поднимать глаз от документов. Я чувствую её страх, Лу. Она боится выйти в коридор и случайно встретить конвой, который ведет тебя. ​Лу грустно усмехнулась, представив Даниэль за её безупречным столом, среди стопок отчетов, которые теперь казались совершенно бессмысленными. ​— Передай ей... если сможешь... что я не виню её. И его тоже пусть не винит. Ей еще работать с ним, — Лу вздохнула, и её взгляд снова стал отрешенным. — Ей всегда было сложнее всех нас — быть буфером между его ледяным спокойствием и миром. ​Кей кивнул, чувствуя, как внутри него всё сжимается от этой последней воли Лу. Она заботилась о тех, кто останется жить в этой системе, в то время как её собственное время истекало. ​— Она просила передать... — Кей запнулся, подбирая слова, которые Даниэль выплакала ему в плечо сегодня утром. — Что она всегда будет помнить твою смелость. И что... она присмотрит за твоими вещами. Она не позволит их просто утилизировать. ​Для Лу это значило больше, чем любые официальные соболезнования. Её жизнь не просто сотрут — о ней сохранят память те, кто знал её настоящую. ​Лу лишь благодарно кивнула. Слёз больше не было — их вытеснило щемящее тепло от осознания, что Даниэль, её родственная душа, не отвернулась. В памяти вспыхнули их общие вечера в Корпусе: тихие разговоры, разделённые тревоги и редкие моменты искренности, когда за масками сотрудников скрывались две одинокие женщины, нашедшие друг в друге опору. За эти месяцы их связь стала чем-то большим, чем просто дружба; это было немое понимание тех, кто выживает в эпицентре бури. ​Кей крепко обнял Лу, его пальцы медленно очертили её лопатки, словно нащупывая там невидимые крылья. Крылья ангела. ​В голове Лу эхом отозвался низкий голос Иво. Он всегда называл её так — своим ангелом, своей совестью и своим спасением. В этом жесте Кея, в этой эмпатической нежности была сосредоточена вся невыносимая тяжесть любви тех, кто оставался по эту сторону решетки. ​— Ты свободна, Лу. Внутри себя ты всегда была свободнее их всех, — прошептал Кей, не разжимая объятий. ​Он чувствовал, как её сердце бьется ровно и спокойно, в то время как его собственное разрывалось от боли. Для него она уже была неземным существом, готовым к полету, в то время как стены изолятора продолжали безмолвно отсчитывать последние часы её земного присутствия. ​Когда Кей ушел, забрав с собой остатки тепла, Лу осталась сидеть на кровати. Она смотрела на свои ладони и думала о том, что ангелы в мире чистоты и порядка долго не живут — их свет слишком слепит тех, кто привык править в сумерках.

* * *

      В апартаментах Приора Инквизиции время словно застыло в густом, ледяном киселе. Иво не зажигал свет. Единственным источником сияния был серп луны, разрезавший тьму гостиной, и холодный отблеск лакированного дерева виолончели, стоявшей в углу. ​Он сидел в кресле, откинув голову, и его пальцы судорожно сжимали пустой бокал. В ноздри, вопреки стерильной чистоте фильтров, врывался фантомный аромат — запах, который он мог бы узнать из тысячи. Можжевельник, терпкий и колкий, как характер Лу; яркая вспышка лимона; успокаивающая лаванда и глубокий, обволакивающий белый мускус. Этот запах был его персональным наркотиком, его единственным легальным способом чувствовать себя живым. ​Иво закрыл глаза, и тьма за веками мгновенно подкинула ему воспоминание, от которого в груди стало невыносимо тесно. ​Это было несколько месяцев назад. После тяжелого дня в Корпусе они пили вино здесь же, в этой гостиной. Иво отлучился на телефонный звонок, а когда вернулся, замер в дверях, не в силах сдержать слабую, почти болезненную улыбку. ​Лу сидела на его стуле, нелепо и трогательно обхватив коленями массивный корпус виолончели. Она пыталась удержать смычок, как саблю, и с совершенно серьезным видом водила им по струнам, извлекая жуткие, скрипучие звуки. ​— Так, Мартен, признавайся, — она обернулась на его шаги, хитро прищурив серые глаза. — Ты специально заставляешь эту штуку так страдать, чтобы все думали, какой ты возвышенный? У меня получается звук дохлой кошки, попавшей в вентиляцию. ​Иво подошел ближе, чувствуя, как от её смеха тает лед в его венах. — Лу, виолончель требует терпения. И правильной постановки рук. Ты держишь смычок так, будто собираешься перерезать кому-то горло. ​— Ну, старые привычки трудно искоренить, — Лу рассмеялась, откидывая голову назад, и её светлые волосы коснулись деки инструмента. — Слушай, а если я на ней «Собачий вальс» исполню, Инквизиция меня не отлучит от церкви за святотатство? ​— Я лично выпишу тебе индульгенцию, — прошептал он тогда, наклоняясь к ней и вдыхая тот самый аромат можжевельника и лаванды. ​— Обещаешь? — она вдруг стала серьезной, глядя на него снизу вверх. — Обещаешь, что что бы я ни вытворила, ты всегда найдешь способ меня простить? ​Тогда он коснулся её губ, заменяя ответ поцелуем. Он думал, что прощение — это легкая монета, которую он всегда сможет бросить к её ногам. Он не знал, что наступит ночь, когда прощение станет невозможным, а верность долгу превратит его в собственного палача.

* * *

      Лу в эту ночь спала самым сладким сном, будто её душа уже подготовилась к самому увлекательному путешествию. Это не было забытьё осужденной, это был покой странника, который точно знает: впереди — свобода. В этом сне не было серых стен и запаха озона, зато было бесконечное лавандовое поле Судвиля и закат, окрашивающий мир в цвета спелого граната.

Song:

Noize MC - На Марсе классно

​Это случилось всего за несколько дней до того, как Манифест Крови рухнул. Иво тогда решал последние вопросы с сотрудниками КС на ферме, его голос, отдающий приказы по отчётам последних недель, доносился до Лу приглушённым гулом. А она… она просто сбежала. Её фигура в благородно-белом комбинезоне и широкополой шляпе в тон ярко выделялась на фоне фиолетовых волн цветов. Лу казалось, что она попала в рай. ​Иво нашел её у самого края поля. Его ладони привычно и властно легли ей на талию, притягивая к себе. Лу обернулась, чувствуя кожей тепло вечера и прохладу его рук. ​— Мадемуазель Рид, — Иво игриво, едва заметно приподнял бровь, глядя на неё сверху вниз. — Напоминаю, что ваши должностные обязанности включают охрану объекта, а не созерцание флоры. ​Лу лишь по-доброму улыбнулась, поправляя белую шляпу, которая так шла к её светлым волосам. Она обхватила его ладони своими, не желая разрушать этот момент. ​— Знаешь, Иво... — начала она, глядя на заходящее солнце. — Я сейчас вспомнила то свидание в планетарии. Помнишь, как ты показывал мне Марс? Красные пески, эти крутые горы и кратеры... Тогда мне казалось это просто красивой картинкой. А сейчас я смотрю на этот закат здесь и думаю: а ведь там, на Марсе, наверное, тоже было классно. Рядом с экватором — безумно красивые каналы, две луны на небе и звёзды, такие яркие, что больно смотреть из-за разреженного воздуха. ​Она прислонилась спиной к его груди, продолжая свои рассуждения, которые звучали почти как печальная баллада. ​— Мне кажется, там всё было ещё прикольнее до их местного конца света. Представляешь? Из-за слабого притяжения там цвели невиданно высокие растения, диковинные леса, в тени которых прятались жители. Они ведь наверняка были похожи на нас. Может, уши другой формы или пальцы длиннее, но им точно было так же страшно умирать, как тебе или мне сейчас, перед этим переворотом. ​Иво молчал, вслушиваясь в её голос, и Лу чувствовала, как его пальцы чуть сильнее сжались на её животе. ​— Там тоже строили свои пирамиды, орошали посевы, славили своих богов и жестоко расправлялись с врагами, — продолжала она, и её взгляд стал непривычно глубоким. — А потом... пока кто-то спал, а кому-то снились кошмары, небо заполнили ракеты. Пара ударов. Еще пара. Забавная всё-таки штука — этот «мирный» атом, правда? Высокие технологии, богатая культура... А в итоге — только безжизненный рыжий глобус, крутящийся вокруг Солнца. И некому больше любоваться теми закатами. Только Деймос и Фобос — страх и ужас — летают вокруг пустоты. ​Лу повернулась в его руках, заглядывая в темные глаза Приора. ​— Я не хочу, чтобы мы стали таким Марсом, Иво. Чтобы всё, что мы любим, превратилось в пыль и кратеры просто потому, что кто-то не смог вовремя остановиться. ​Тогда, в Судвиле, Иво ничего не ответил, лишь прижал её к себе, пряча лицо в изгибе её шеи, вдыхая аромат лаванды и её кожи. Он не знал, что спустя время эти её слова о Марсе станут для него эпитафией. ​В камере изолятора Лу улыбнулась во сне. Ей снилось, что она больше не заперта в системе. Ей снилось, что она улетает туда, где пески красные, а небо — иссиня-чёрное, и где больше нет нужды выбирать между любовью и протоколом.

* * *

      В 6 утра Лу грубо разбудил конвой. Лязг засова, резанувший по ушам, вырвал её из безмятежных марсианских песков прямо в ледяную сырость реальности. Её не вели — её конвоировали, как опасный объект, подлежащий немедленной утилизации. ​Казнь была назначена приватной, в той самой деревне Судвиль. Система любила иронию: место, которое было их раем, должно было стать её эшафотом. Иво распорядился провести всё именно здесь, вдали от глаз Нью-Пари, среди лавандовых полей, которые сейчас, под тяжелым серым небом, казались выцветшими и чужими. ​Дождь начался еще на выезде из города. Лу сидела в бронированном фургоне, глядя сквозь узкое зарешеченное окно на то, как капли стекают по стеклу, словно слезы самой природы. Она была удивительно спокойна. Внутри нее всё еще звучал голос Иво из того сна, и аромат лаванды, казалось, въелся в кожу глубже, чем тюремная пыль. Она знала, что перед своей смертью она была обязана поговорить с ним. Не как подсудимая с судьей, а как Лу с Иво. ​Машина подпрыгивала на ухабах сельской дороги. Где-то позади, захлебываясь от ярости и бессилия, бежал Йонас. Его перехватили на первом же посту оцепления, повалили в грязь, но он продолжал рвать и метать, выкрикивая её имя, пока фургон не скрылся за поворотом. Он так и не увидел её последние минуты, оставшись по ту сторону колючей проволоки, которую воздвиг Мартен. ​В это же время в Термитнике Доган и Тина стояли у терминала новостей, парализованные коротким сухим сообщением о «приведении приговора в исполнение в отношении особо опасного псионика». Для Тины мир рухнул во второй раз. Лу была для неё всем: мамой, старшей сестрой, единственным взрослым, который не предавал. Малая забилась в угол их убежища, закрыв уши руками, пытаясь заглушить тишину, которая теперь навсегда поселится в их доме. Даниэль Вейсс в этот час сидела в своем кабинете в Корпусе, упершись лбом в холодную поверхность стола. Она отказалась ехать. Она не могла видеть, как человек, ставший ей родной душой, превращается в безжизненное тело по приказу человека, которому она служила. ​На месте казни, у самого края поля, уже ждали. Иво стоял в своей парадной мантии Приора, неподвижный, как гранитный монумент. Рядом — Марк Жонсьер. Чуть поодаль, в оцеплении, застыл Кей Стоун. Его обязанностью было считывать эмоциональный фон группы, но на самом деле он едва держался на ногах. Эмпатическая волна, исходящая от Иво, была такой плотной и черной, что Кею казалось, будто он захлебывается в мазуте. Но в описании Иво по-прежнему не было видно боли — только абсолютная, пугающая пустота. Определенно сказывалась утренняя инъекция успокоительного. ​Фургон остановился. Двери распахнулись, впуская внутрь запах мокрой земли и пожухлой травы. Лу вывели наружу. Она была в той же серой робе, босая, но голову держала высоко. Дождь мгновенно намочил её светлые волосы, приклеивая пряди к щекам. ​Она обвела взглядом поле, эшафот, сколоченный из свежих досок, который пах сосной и смертью, и наконец нашла глазами Его. ​Иво смотрел на неё сквозь пелену дождя. В его взгляде не было ни тепла, ни ненависти. Только немое, бесконечное отчаяние, которое он скрывал за маской государственного величия. ​— Иво, — негромко позвала она, и конвойные на мгновение замерли, не зная, стоит ли прерывать это нарушение протокола. ​Лу сделала шаг вперед, насколько позволяли кандалы. Ей нужно было сказать ему то, что не успела в Судвиле. Она видела, как дрогнул мускул на его лице при звуке своего имени, и поняла: под этой мантией всё еще бьется сердце того человека, который любил её в лавандовых полях. Лу в последний момент осеклась, промолчав. Все заготовленные слова о прощении, о боли и о несправедливости вдруг показались ей слишком мелкими перед лицом этой серой, дождливой вечности. Она просто заглянула ему в глаза, не отрываясь, целую минуту, которая для всех присутствующих растянулась в бесконечность. В этом взгляде была вся их история: от первого допроса до последней ночи в Судвиле. ​Затем она улыбнулась — той самой открытой, немного дерзкой и светлой улыбкой, которую Иво полюбил больше жизни. ​— На Марсе классно? — негромко спросила она, и её голос, чистый и звонкий, разрезал шум дождя. ​Иво стоял под куполом своего высокотехнологичного зонта. Голубоватое свечение силового поля мягко подсвечивало его бледное лицо, создавая вокруг него ореол стерильной, технологичной защиты, которая не пропускала ни единой капли влаги. Он казался богом из машины, холодным и недосягаемым, в то время как Лу стояла перед ним, насквозь промокшая, босая, абсолютно беззащитная и… живая. Живее всех них. ​При звуке этого вопроса маска Приора на мгновение дала трещину. Кей, стоявший поодаль, почувствовал, как от Иво ударила такая мощная волна первобытного, черного горя, что эмпатик невольно пошатнулся, хватаясь за борт машины. Это было немое отчаяние человека, который понимает: он сам уничтожает единственный смысл своего существования. ​Иво смотрел на неё, и в его глазах, обычно стальных и непроницаемых, отразилось всё: и те красные пески из её сна, и лавандовые поля, и тот несбывшийся мирный атом их любви. Он не ответил. Он не мог выдавить ни слова, потому что любой звук разрушил бы его последнюю преграду перед безумием. ​Он лишь едва заметно, почти призрачно кивнул, подтверждая их общую тайну. Да, там классно. Там, где нет протоколов. Там, где они снова будут вместе. ​Марк Жонсьер, видя, что пауза затягивается и Иво больше не в силах отдавать команды, тяжело кашлянул и сделал шаг вперед. Его лицо было мокрым — то ли от дождя, то ли от слез, которые он перестал скрывать. ​— Пора, — глухо произнес Марк, обращаясь скорее к конвою, чем к Лу. ​Лу еще раз улыбнулась Иво, будто подбадривая его, и сама сделала первый шаг к эшафоту. Она шла по раскисшей земле Судвиля так легко, словно и никогда не умирала.

Минута — и всё было кончено.

Тонкая нить жизни Лу Рид оборвалась в холодном воздухе Судвиля, оставив после себя лишь мерное покачивание каната и оглушительную, невозможную тишину. ​Кей не выдержал. Его эмпатический дар, всегда бывший его гордостью, превратился в проклятие. В момент, когда сердце Лу остановилось, ледяная плотина в душе Мартена рухнула, и на волю вырвалось такое цунами выжженного, черного горя, что Кей вскрикнул, хватаясь за лицо. Его глаза закровоточили, алые дорожки смешались с дождевой водой, когда он рухнул на колени, не в силах переварить чужую агонию, ставшую его собственной. ​А затем наступила тишина. Гулкая, стерильная, как ночные коридоры Корпуса. ​Иво медленно опустил высокотехнологичный зонт. Голубое свечение погасло, и он впервые за это утро подставил лицо стихии. Дождь, словно выполнив свою печальную миссию, внезапно прекратился. Тяжелые тучи над Судвилем начали расходиться, пропуская первые робкие лучи солнца. Воздух наполнился резким, пронзительным ароматом мокрой лаванды. ​Иво пошел прочь от эшафота, прямо к фиолетовому полю, которое они когда-то считали своим раем. В небе, над горизонтом, где только что бушевала гроза, выгнулась яркая, почти неестественно красивая радуга. Она отражалась в лужах на раскисшей земле, окрашивая мир в цвета, которых в Инквизиции не существовало. ​Марк последовал за ним. Он остановился в нескольких шагах, глядя на прямую спину друга, которая больше не казалась каменной. Сейчас Иво выглядел прозрачным, почти призрачным на фоне буйства красок проснувшейся природы. ​— Марк? — голос Иво был лишен всяких интонаций. Он звучал так, будто доносился с другого конца Вселенной. ​— Что? — тихо отозвался Жонсьер, не сводя глаз с радуги, которая упиралась своим краем прямо в бесконечные ряды цветов. ​— Теперь я знаю, что на Марсе классно, — ответил Иво. ​Он продолжал смотреть на радугу, и в этом взгляде больше не было Приора. В нем был только человек, который навсегда остался там, в красных песках и лавандовых снах, вместе со своим ангелом. Протокол был исполнен, порядок сохранен, но для Иво солнце больше никогда не взойдет по-настоящему — оно навсегда зашло за горизонт вместе с Лу.

Эпилог

      После того дня в Судвиле Иво Мартен превратился в тень, запертую в золоченой клетке своего могущества. Кабинет Приора стал его склепом. Он перестал есть, почти не спал, а если забывался тревожным сном, то вскакивал через час, задыхаясь от фантомного запаха лаванды и мокрой земли. ​Обвал случился через неделю, глубокой ночью. Марк Жонсьер, который предчувствовал этот срыв и вопреки всем протоколам остался ночевать в апартаментах друга, услышал из гостиной звон бьющегося стекла и глухой удар. ​Когда Марк ворвался в комнату, он застал страшную картину: безупречный Иво Мартен сидел на полу среди осколков тяжелого хрустального графина. В его правой руке был зажат острый осколок, а на левом запястье уже проступила тонкая алая полоса. Его глаза, всегда такие холодные и расчетливые, сейчас были широко распахнуты и полны безумия. ​— Иво! Нет! — Марк бросился к нему, наваливаясь всем весом, перехватывая запястье. ​Жонсьер никогда не видел Приора таким. Это был не высший чиновник, не лидер Инквизиции — это был раненый зверь, который пытался выгрызть себе путь на волю из собственной груди. ​— Пусти меня, Марк... Пусти! — Иво закричал, и этот крик, хриплый и нечеловеческий, разорвал тишину апартаментов. — Ты не понимаешь... Она там, в темноте, а я здесь! Я дышу! Зачем мне этот воздух?! ​Марк с силой выбил осколок из его пальцев и прижал содрогающегося друга к себе, как когда-то прижимал маленькую Эсме. И в этот момент Иво сломался окончательно. Его тело обмякло, и он впервые в жизни содрогнулся в жуткой, захлебывающейся истерике. Это были не просто слезы — это был выход всего того яда, который он копил в себе три дня изолятора и бесконечные минуты у эшафота. ​— Единый, да я же ее своими руками... Своими! — выл Иво, вцепившись пальцами в плечи Марка, сминая дорогую ткань его жилета. — Кровь на мне, Марк! Убийца я! Я смотрел ей в глаза и отдавал приказ! Я чувствовал, как обрывается канат, и не остановил... Не остановил! ​Он рыдал навзрыд, задыхаясь от собственной правды, которую больше невозможно было скрывать за парадной мантией. Весь его мир, построенный на логике и порядке, превратился в пепелище. Он выкрикивал её имя, перемешивая его с проклятиями в адрес системы, которую сам же создавал. ​— Я выжег в себе всё живое ради этой проклятой стабильности! — Иво сорвался на шепот, прижимаясь лбом к плечу Марка. Его руки были испачканы в собственной крови, и он смотрел на них с нескрываемым ужасом. — Я убил её, Марк... Я убил ангела, чтобы спасти монстров. ​Марк молчал, позволяя этой боли выходить наружу. Он знал, что сейчас Иво проходит через ад, который заслужил, и через искупление, которое его уничтожит. Он просто держал его, чувствуя, как горячие слезы Приора Инквизиции мочат его одежду, и понимал, что с этой ночи Иво никогда не будет прежним.

* * *

      Весна в Нью-Пари наступила вовремя, словно игнорируя траур, который навсегда поселился в стенах Корпуса. День Обретения — главный праздник единства и порядка — заполнил город звоном колоколов и белоснежными знаменами. За прошедшие месяцы Иво Мартен, казалось, вернул себе прежнюю форму. Он снова был безупречен: идеальная осанка, выверенные жесты, голос, в котором не дрожала ни одна нота. Он вернулся к той жизни, которую вел до появления Лу, — жизни холодного, эффективного механизма власти. ​Под сводами Церкви Единого пахло ладаном и дорогим воском. Иво стоял на возвышении, облаченный в парадную мантию Приора. Рядом с ним, воплощая собой новую эпоху стабильности, застыл кардинал Юнал — новый Викарий. Его присутствие символизировало победу над хаосом, за которую была заплачена непомерная цена. ​Иво зачитывал торжественную речь. Каждое слово ложилось в тишину зала тяжелым камнем. ​— ...Ибо порядок есть высшее проявление милосердия Единого к человеку, — ровным, лишенным эмоций тоном произносил Мартен, глядя поверх голов собравшихся прихожан и высших чинов Инквизиции. — Мы прошли через испытания, мы выстояли перед лицом предательства и сомнений, чтобы сегодня стоять здесь, в свете Истины. ​Его взгляд скользнул по рядам, где среди офицеров КС стояли Марк и Кей. Кей Стоун быстро отвел глаза — эмпатик до сих пор не мог долго выносить ту ледяную, мертвенную пустоту, которая теперь заменяла Иво душу. Жонсьер же смотрел на друга с тяжелым пониманием: он знал, что эта безупречная речь — лишь заученный текст, а человек, произносящий его, умер в то дождливое утро в Судвиле. ​— Закон суров, но он — единственная нить, удерживающая нас над бездной, — продолжал Иво. ​Он на мгновение запнулся, почувствовав, как в легкие прокрался призрачный, едва уловимый аромат. Не ладан. Не воск. Тонкий шлейф можжевельника и лимона, который померещился ему в колыхании воздуха от пролетающего сквозь витраж солнечного луча. Сердце на долю секунды пропустило удар, сбивая ритм привычной маски. ​Иво сжал пальцами края кафедры так сильно, что костяшки побелели, но лицо осталось неподвижным. Он медленно перевел дыхание и закончил фразу: ​— Во всех помыслах и действиях храни Единый. С надеждой на искупление. ​Кардинал Юнал одобрительно кивнул, и зал взорвался стройным хором молитвы. Иво отступил на шаг в тень колонны. Праздник продолжался. Город славил свою безопасность, не подозревая, что человек, обеспечивший этот покой, только что снова почувствовал на своих ладонях невидимую кровь и холод каната. Он вернулся к жизни, но эта жизнь была лишь бесконечным несением караула у собственной пустой души. Иво сошел с трибуны, едва дождавшись окончания официальной части. Шум ликующей толпы и торжественные песнопения давили на виски сильнее, чем тяжелая церемониальная мантия. Он прошел мимо кардинала Юнала, ответив на его благосклонный кивок едва заметным движением головы, и направился к выходу, где его уже ждал Марк. ​— Пора, — приглушенно шепнул Иво, проходя мимо Жонсьера. — Пора ехать к ней. ​Машина скользила по улицам Нью-Пари, которые сегодня казались Иво вызывающе яркими и шумными. Праздник Обретения гремел повсюду, но для Приора Инквизиции этот день был лишь годовщиной его самого страшного поражения как человека. ​Кладбище встретило их тишиной и запахом проснувшейся земли. Иво без труда нашел ее памятник — простая стела из светлого камня, без лишних титулов и званий. Только имя и даты, которые теперь казались ему высеченными на его собственном сердце. ​Около могилы он заметил Йонаса. Целитель выглядел осунувшимся, его куртка была в пятнах пыли, а пальцы — серыми от влажной земли. Он только что закончил чистить памятник, заботливо оттирая следы зимней непогоды. Заметив Иво, Йонас замер на мгновение. В его глазах не было ни капли того смирения, которое проповедовали в Церкви. Там была только чистая, концентрированная ненависть, не подвластная времени. ​Йонас медленно выпрямился, окинул Иво тяжелым, презрительным взглядом с ног до головы, а затем, намеренно и четко сплюнув ему под ноги, развернулся и ушел прочь, шурша пакетом с мусором. Он не сказал ни слова — слова были излишни между тем, кто любил её вопреки всему, и тем, кто убил её ради долга. ​Иво лишь тяжело вздохнул, не шелохнувшись. Эта выходка Йонаса была самой честной реакцией, которую он встречал за последние месяцы. Она была настоящей, в отличие от льстивых речей кардиналов. ​Мартен подошел к могильной плите и медленно опустился на одно колено. В руках он держал букет пионов — пышных, нежных, почти прозрачных в свете весеннего солнца. Он знал, что Лу не любила пафосные розы Корпуса, ей нравилось всё живое и немного хаотичное. ​— Прости, — одними губами произнес он, бережно укладывая цветы на холодный камень. ​Ветер колыхнул лепестки пионов, и на мгновение Иво показалось, что тишина кладбища ответила ему знакомым, чуть хрипловатым смехом. Но это был лишь шум листвы. Марк вздрогнул, и этот звук детского голоса подействовал на него сильнее, чем холодный приговор Инквизиции. Он стоял чуть поодаль от могилы Лу, крепко сжимая маленькую ладошку Эсме. Девочка, одетая в строгое темное пальто, смотрела на отца огромными, пугающе серьезными глазами. ​— Папочка, меня все в школе спрашивают, почему у меня нет мамы. Папа, где наша мамочка? — тихо повторила она, и в этом вопросе было столько невинного ожидания, что у Марка перехватило дыхание. ​Жонсьер медленно опустился на колено перед дочерью, поправляя её выбившийся локон. Он мельком взглянул на Иво, который всё еще стоял у надгробия Лу, неподвижный, как изваяние. Весь этот мир — со своими Викариями, Корпусом и чистым геном — внезапно показался Марку огромной, бессмысленной декорацией. ​— Эсме... — Марк замолчал, подбирая слова, которые не отравят её детство, но и не станут ложью. — Помнишь, я рассказывал тебе про ангелов? Тех, кто слишком сильно любил этот мир, чтобы оставаться в нем надолго? ​Он обернулся на могилу Лу, где на ветру дрожали лепестки пионов. ​— Наша мамочка... и та, кто лежит здесь, — они выбрали путь, который нам трудно понять. Они стали частью этого неба, частью этой весны. Они смотрят на нас, когда нам грустно, и радуются, когда мы смеемся. ​Эсме нахмурилась, пытаясь осознать масштаб папиных слов. Она перевела взгляд на Иво, чья высокая фигура в черной мантии казалась ей пугающей и величественной одновременно. ​— А Иво... он тоже их видит? Поэтому он такой грустный? — прошептала девочка, прижимаясь к отцу. ​— Да, Эсме, — Марк тяжело вздохнул и поднял дочь на руки, чувствуя её родное тепло. — Иво видит их лучше всех нас. И помнит их громче всех. ​Он в последний раз посмотрел на спину Иво, который так и не обернулся. Жонсьер понимал, что для Эсме эта тайна останется легендой, а для них с Иво — незаживающей раной. Он поцеловал дочь в лоб и медленно пошел к машине, оставляя позади кладбищенскую тишину.

* * *

      Машина Иво остановилась у знакомого невысокого забора в деревне Ле Лож. Здесь время словно замедлилось, запутавшись в ветвях старых яблонь и запахе сырой земли. Мама Лу, Энн Рид, так и не узнала настоящую причину смерти своей крошки. В официальном уведомлении, составленном лично Марком по приказу Иво, значилось: «Героически погибла при выполнении особо важного задания Инквизиции». ​Для неё Лу осталась героиней, а не «особо опасным псиоником», приговоренным к казни. И Иво, стоя перед крашеной дверью, чувствовал, как под его безупречным кителем леденеет кожа. Узнать, что перед ней стоит человек, выбивший опору из-под ног её единственного ребенка — это было бы выше пределов человеческого рассудка. ​Он осторожно постучал. Дверь скрипнула, и на пороге показалась Энн. Её черты лица, и без того хрупкие, за эти месяцы стали совсем прозрачными, а в волосах прибавилось седины. ​— Ох, месье Мартен... Я не ожидала, что вы придете. Что-то случилось? — в её голосе дрогнула затаенная тревога, которую она теперь испытывала при виде любого человека в форме Корпуса. ​— Здравствуйте, мадам Рид. Нет, ничего не случилось, — Иво заставил свой голос звучать мягко, почти тепло, что стоило ему невероятных усилий. — Я приехал поздравить вас с праздником Обретения. И проведать. ​Он вошел в дом, и его сразу окутала атмосфера тихой, застывшей скорби. Дом превратился в настоящий мемориал. На стенах — фотографии Лу: совсем маленькой, с разбитыми коленками; подростком с теми самыми синими волосами; и последняя — в форме Корпуса, серьезная и гордая. ​На полу, у старого кресла, лежали клубки шерсти. Иво невольно отвел взгляд. Из этой пряжи когда-то рождались мягкие пинетки и те самые розовые кофточки, которые Лу так не любила носить, но которые Энн хранила как величайшее сокровище. ​— Проходите, месье, я как раз собиралась заварить чай, — Энн суетливо поправила шаль на плечах. — Лу всегда говорила, какой вы занятой человек... Она так гордилась тем, что работает с вами. И я... я благодарна вам, что вы не забываете о ней. ​Иво сел на краешек стула, чувствуя себя святотатцем в этом храме материнской любви. Каждое её слово благодарности кололо его, как раскаленная игла. Он смотрел на спицы, торчащие из неоконченного вязания, и понимал: эта женщина живет иллюзией, которую он сам же и сконструировал. ​— Она была... исключительным человеком, Энн, — произнес Иво, и это была единственная правда, которую он мог себе позволить. — Лучшим из всех, кого я знал. ​Он достал из внутреннего кармана небольшой конверт с пенсионным обеспечением, которое он оформил на её имя как «пожизненную выплату за особые заслуги дочери», но Энн даже не взглянула на него. Она смотрела на фотографию Лу и улыбалась той самой горькой улыбкой, которую Иво видел сегодня в зеркале. ​В этом маленьком домике в Ле Лож Приор Инквизиции, вершитель судеб и ледяной тактик, чувствовал себя ничтожным. Он привез ей деньги и формальное почтение, но не мог вернуть ей то единственное, ради чего она продолжала вязать эти ненужные теперь вещи из розовой шерсти. Иво сидел в старом кресле, чувствуя себя громоздким и чужим в этой комнате, пропитанной запахом сушеных трав и шерстяной пряжи. Энн, кажется, не замечала его скованности — ей просто нужно было, чтобы кто-то, кто знал её дочь «там», в большом и холодном мире Инквизиции, послушал о том, какой она была до всех этих шлемов и пистолетов. ​— Она ведь родилась совсем крошечной, месье Мартен, — Энн слабо улыбнулась, перебирая в пальцах розовую нить. — В ту ночь в Ле Лож была такая гроза, что казалось, небо расколется. А когда она закричала, тучи вдруг разошлись, и в окно заглянула луна. Огромная, белая... Знаете, такая яркая, что в комнате стало светло как днем. ​Она сделала глоток чая, и её взгляд подернулся дымкой воспоминаний. ​— Муж хотел назвать её Жюльетт, в честь бабушки. Но я посмотрела на неё — бледненькая, светлая, с этими огромными глазищами, в которых отражалось то лунное сияние... и поняла: это Лу. Луна. Мой маленький свет во тьме. Я тогда подумала: «Ты будешь светить всем, кто заблудился». И она светила, правда? Даже когда уехала в Нью-Пари, даже когда покрасила волосы в этот невозможный синий цвет... Она всегда оставалась моей Лу. ​Иво слушал, и каждое слово Энн вонзалось в него глубже, чем любой клинок. Луна. Свет во тьме. Он вспомнил её последний вопрос про Марс, её улыбку под дождем и то, как этот свет погас по его сигналу. ​— Она была очень упрямой с самого детства, — продолжала Энн, прижимая к груди розовую кофточку. — Если решит что-то — не свернет. Помню, как она в пять лет пыталась спасти птенца, выпавшего из гнезда. Трое суток не отходила, кормила из пипетки, плакала... Она всегда чувствовала чужую боль острее своей. Наверное, поэтому и пошла в Корпус — хотела защищать. ​Иво прикрыл глаза. В этой уютной кухне, под мерный рассказ матери, образ «опасного псионика» и «государственной преступницы» окончательно рассыпался в прах. Перед ним была девочка, которая спасала птенцов и чье имя означало свет. ​— Вы ведь ценили её, месье? — Энн вдруг посмотрела прямо на него, и в её глазах, таких похожих на глаза Лу, Иво увидел отражение своего собственного падения. — Она писала, что вы... особенный. Что вы видите мир иначе. Она очень дорожила вашей верой в неё. ​— Я ценил её больше, чем вы можете представить, Энн, — голос Иво надломился, став на мгновение живым и полным невыносимой горечи. — Она была единственным настоящим светом, который я когда-либо встречал. ​Он поднялся, понимая, что больше не выдержит этого тепла и этой невольной пытки материнской любовью. Он поцеловал руку Энн, чувствуя сухость её кожи, и вышел в весеннюю ночь Ле Лож. ​На небе висела та самая луна — огромная, белая, безучастная. Звуки праздника Обретения обрушились на него, словно издевательский смех. В Ле Лож гуляли широко: на площади у сельсовета жгли костры, а совсем рядом с домом мамы Лу собралась компания местных жителей. Молодой баянист, раздувая мехи, выводил старую, доштормовую мелодию. Песня была из тех, что не имеют автора, — они просто живут в крови народа, передаваясь от боли к боли. ​Голоса подвыпивших мужчин и женщин завывали надрывно, не попадая в ноты, но в этой пьяной искренности было что-то жуткое.

​«Стоит над могилой девчонка лет восемь.

И тихо по-детски туманы зовёт:

Туманы, туманы, верните мне маму.

Верните мне маму, прошу об одном...»

​Иво замер у машины, положив руку на холодную дверцу. Слова песни вонзались под ребра, как отравленные стрелы. Перед глазами невольно встала Эсме, которая сегодня утром на кладбище спрашивала Марка о маме. Образ маленькой Лу, спасавшей птенца, смешался с образом сиротки из песни, зовущей мать в глухом поле.

​«Туманы немые по полю гуляют

И словно не слышат сиротки слова...»

​Толпа завывала припев, качаясь из стороны в сторону. Для них это была просто грустная песня под выпивку в великий праздник. Для Иво это был приговор. Он был тем самым «немым туманом», который поглотил Лу, не оставив от неё ничего, кроме надгробия в Судвиле и розовых клубков шерсти в доме Энн. ​Он сел в салон, но даже через бронированное стекло и систему шумоподавления до него долетали эти хриплые, отчаянные звуки:

​«Ах, мама родная, услышь дорогая,

Услышь, как рыдает дочурка твоя...»