Проклятие Лысого

В готическом зале после выставления оценок снова кипела жаркая дискуссия. Страсти накалялись, и никто из участников не хотел оставлять последнее слово за соперником. Между двумя из них давно установились странные, напряженные отношения. Молодой чернокнижник Петр не имел протоптанной дорожки к славе — он пробирался к признанию сквозь густые, тяжелые заросли, полагаясь лишь на собственные силы и знания. Илья же был младшим братом невероятно популярной Эмбер, медиума, участвовавшей во множестве сезонов шоу и намертво закрепившей свою фамилию в его истории. Сам Илья был просто наследником протоптанной тропинки и врожденных способностей; казалось, он ничего не добился сам, всегда оставаясь чуть хуже своей именитой сестры. Именно поэтому он с остервенением пытался доказать обратное. Друг в друге их раздражали собственные истории. Петр считал, что Малинин родился с золотой ложкой во рту и существует в этом мире как белый одуванчик, свято проповедующий: если во что-то плохое не верить, то его и не существует. Малинина же бесила в сопернике его самодостаточность, признание зрителей и отсутствие сравнений с кем-то еще — а если такое и случалось, Петр бесспорно оказывался лучшим. Так они и сосуществовали: за кадром спокойно общались, перекидываясь шутками, да и на съемках поначалу всё было не так плохо. Но ровно до одного случая… Теперь же они едва сдерживались, чтобы не накинуться друг на друга и не загрызть в попытках доказать свою правоту. — Подклад — это всего лишь привязка того негатива, что направляет на тебя человек, — в своей быстрой, сбивчивой манере объяснял Петр. — Иначе говоря, переносчик информации. Он действует в моменте, а потом всё. — Ну, я не верю, — бессменный ведущий шоу лишь пожал плечами. — Мне всё равно. — Я вам просто пытаюсь объяснить, — Петр даже не смотрел в сторону соперника, который и поднял тему недостоверности его версии. Не заслужил Малинин сегодня его внимания. — Если вам водку заговорить, а пить будет вся компания, то воздействие окажется только на вас. — Петр, да вы не представляете, сколько раз ко мне подходили и проклинали, — ведущий лишь издевательски и надменно улыбнулся, в порыве поддержки протеста Малинина, кажется, забывая, что ведет мистическое шоу, где магия должна работать по определению. — Петь, а вот ты можешь подойти и проклясть человека реально? Ты способен на это? «Вспомнишь лучик — вот и солнце», — с досадой подумал Петр, когда Илья всё же решил вмешаться в разговор и задал совсем уж глупый для чернокнижника вопрос. — Я могу поделать на человека, и запустится реакция... — Ответь просто на вопрос прямо: ты можешь проклясть человека? — Всё зависит от ненависти, — Петр уже не в первый раз объяснял медиуму простейшую основу для проклятия, но до белого одуванчика всё никак не доходило. — Да или нет? — Илья делал шоу, как это умел. Всё же у него всегда был лучший из возможных примеров для подражания. Его сестру Эмбер за умение создавать шоу любили не только зрители, но и редакторы: рейтинги взлетали до небес, а ленты соцсетей заполнялись мемами. — Я тебе уже всё сказал, — Пётр отвел взгляд в пол, не желая смотреть в голубые, обманчиво чарующие глаза медиума. — Зависит от ненависти. — То есть ты уходишь от ответа? — Всё зависит от ненависти, — Петр всегда считал, что его тяжело вывести из себя, что он слишком хорошо контролирует свои эмоции. Но у Ильи неизменно получалось подводить его к той грани, где кулаки непроизвольно сжимаются, а в глазах вот-вот начнут искрить молнии. — Сих, вот поправьте меня... Я не помню за всю историю проекта, чтобы хоть одна возможность проклясть человека подтвердилась, — Илья театрально развел руками. — Я много чего видел, но честно вам скажу: ни разу за всё время передачи никто из экстрасенсов не сумел успешно наслать порчу или проклятие. — И вот вам подтверждение, — Илья упивался тем, что получилось заручиться поддержкой ведущего и утопить чернокнижника. Этот день он явно запишет в свои личные достижения. Петр не собирался отвечать. Он ушел в себя, слушая, как его личный бес-помощник нашептывает ему о том, что они всем тут еще покажут, что бывает с теми, кто не верит в проклятья и порчи. — Дорогие зрители, Илья Малинин поднял очень важную тему... Дальше потекла занудная речь о том, что экстрасенсов нужно проверять, а верить всем и каждому не стоит. Хороший и, главное, логичный дисклеймер для шоу, которое уже пятнадцать лет доказывает, что маги, колдуны и ведьмы существуют на самом деле. Петр думал о том, что куда уж ему, скромному питерскому чернокнижнику, до семейства Малининых, которые из года в год ловко меняют свою точку зрения насчет всего, что происходит на проекте. Помнится Эмбер в первом сезоне отлично чувствовала негативное магическое воздействие и не заикалась о том, что человек просто себе его надумал. «Удобно устроились, — с горькой усмешкой размышлял он.»

***

Прошла ещё неделя. На испытания поехали те, кого Петр считал действительно достойными соперниками. Владислав Дикиджи называл себя вампиром и утверждал, что с помощью ритуалов с кровью может получать таланты, которыми владеет донор. Николай Угожаев был любовным магом: очаровать кого-то являлось для него самой простой задачей, а делать любовные привязки и привороты он мог с лёгкой руки и с закрытыми глазами. Но кроме того, что они дружили и общались вне проекта, их объединяло ещё кое-что — их совсем не пытаясь это скрывать недолюбливал ведущий. Сих каждый раз ставил их версии под сомнение, и иногда казалось, что именно с его подачи выпуски монтируются так, что они выглядят лишь скандалистами без способностей. Одним словом, им методично мешали приобретать репутацию, которая могла бы помочь и после шоу продолжать продавать свои услуги. А вот Малининым давно удалось выйти на международный уровень, завоевывая всё больше любви русскоговорящих поклонников из разных стран, пока питерская тройка оставалась запертой в рамках шоу. То ли испытание не задалось, то ли Влад просто решил поиздеваться и разбудить звонком среди ночи, забыв, что находится в другом часовом поясе. Телефон завибрировал на тумбочке, разразившись резкой трелью. Петр, ещё только наполовину провалившийся в сон, нашарил трубку вслепую и поднёс к уху. — Петь, прикинь, нам угрожают судом. Голос Влада звучал взвинченно, срываясь на высокие ноты. Такого вампира Петр ещё не слышал — обычно тот был сама невозмутимость, ленивая, чуть надменная, с вечной усмешкой на губах, а сейчас его буквально трясло. Дальше последовал сбивчивый, эмоциональный рассказ. После испытания их с Николаем подозвала главный редактор София — та самая, что ездила с ними на все выезды, всегда держалась в тени, делая пометки в блокноте. Сегодня она поставила их перед фактом: либо они покидают основной состав шоу «по собственному желанию», либо телеканал подсуетится и не только уничтожит их репутацию, но ещё и уголовное дело заведёт по факту мошенничества. Влад пересказывал всё это, задыхаясь от возмущения, слова путались, наскакивали одно на другое. — Ты понимаешь, Петь? Уголовное дело! — он почти выплюнул это в трубку. — Мы с Колей просто делали свою работу, а теперь нас выставляют крайними. Петр слушал молча, и внутри у него медленно, словно сворачиваясь в тугой жгут, закипала ярость. Он знал, что Сих их недолюбливает. Знал, что их чаще других сливают, подставляют, выставляют клоунами. Но чтобы так — открыто, цинично, даже не скрываясь... — А знаешь, что самое мерзкое? — голос Влада дрогнул. — София в конце проговорилась. Сихарулидзе приложил к этому руку. Хочет пропихнуть в шоу тех, с кем у него отношения получшее, а у них даже синей руки нет! Только одни скандалы за спиной. Это стало последней каплей. Петр медленно выдохнул в темноту спальни. Что там говорил Сих? Не верит в проклятья? Что ж, настало время показать ему, в каком котле черти зимуют. Он не помнил, как именно попрощался с Владом, — кажется, бросил что-то короткое, резкое, без попытки подбодрить. Он не привык размениваться на слова — ценность Влада для него покажет поступками. Сна не осталось ни в одном глазу. Он поднялся с кровати и, не включая свет, двинулся к кабинету, где привык проводить ритуалы и приемы людей. В голове уже роились образы, тексты, последовательности — всё то, что он так долго изучал, но применял редко и с величайшей осторожностью. Теперь осторожность отступила на второй план. Её место заняла холодная, расчётливая решимость. Но у самой двери в кабинет на него накатил приступ икоты — резкий, почти болезненный спазм диафрагмы, заставивший согнуться пополам. Организм, не привыкший к таким ранним подъёмам, отчаянно протестовал. Пришлось брести на кухню за водой. Петр жадно глотал ледяную воду прямо из-под крана. За окном ещё было совсем темно. Весь дом спал, и только он один стоял босиком на холодном кафеле, глядя в черноту за стеклом. Он толкнул дверь в кабинет. В нос ударил запах старых книг, сушёных трав и воска. Рабочий стол был завален заметками, но сейчас каждая вещь будто сама просилась в руки. Петр зажёг свечи. Неровный свет заплясал на стенах, выхватывая из темноты корешки фолиантов и очертания разных предметов на алтаре. Впереди его ждала работа. Серьёзная, кропотливая и требующая полной отдачи. Такая, после которой обратного пути уже не будет. Он начал подготовку к ритуалу порчи.

***

Илья Малинин лежал в своей постели, глядя в потолок. Раннее утро едва сочилось сквозь плотные шторы, окрашивая комнату в размытые серые тона. Он не так давно вернулся от очередной девчонки, одной из тех, кого легко уцепить известной фамилией, парой подмигиваний и маргаритой за твой счет. Но там у него ничего не вышло. Совсем ничего. Потому что в самый неподходящий момент перед глазами вставало чужое лицо. Он и сейчас видел его. Закрывал глаза — и оно проявлялось, как отпечаток на внутренней стороне век: острые скулы, тёмные глаза, которые при долгом контакте становились выразительно зелеными, вечная усмешка, от которой хотелось то ли ударить, то ли... Илья закусил губу и сжал член в ладони. Быстро, без нежности, наказывая себя — он дрочил, глядя в пустоту, а в воображении Петр смотрел на него сверху вниз, и от этого взгляда внутри всё скручивалось в тугой, болезненный узел. А потом образ начал меняться. Лицо Петра исказилось, поплыло, утрачивая человеческие черты. Теперь на Илью смотрело нечто: помесь свиньи и демона, с оскаленной пастью и пустыми глазницами. Из горла вырвался сдавленный вскрик. Илья отшатнулся, едва не свалившись с кровати, сердце колотилось, а член всё ещё болезненно пульсировал в руке, требуя разрядки, которую он уже не мог себе дать. — Что за херня... — прошептал он в тишину квартиры. Рука сама потянулась к телефону. Палец скользнул по экрану, нашёл контакт. — Какого чёрта, Малинин? — голос Петра в трубке звучал раздражённо и немного запыханно. — Чем ты сейчас занимаешься? Пауза. — А ты как думаешь? — Петр, кажется, даже не пытался скрыть, что его отвлекли от чего-то важного. Илья слышал, как на заднем плане потрескивают свечи, и от этого звука по спине пробежал холодок. — Я приеду. — Чего? — Я приеду, — повторил он, уже сам не понимая зачем. — Хочу увидеть. В трубке что-то зашуршало, будто Петр прикрыл микрофон ладонью и выругался сквозь зубы. А потом короткое, брошенное с долей скептицизма: — Ну приезжай и посмотришь. Илья не помнил, как оделся. Не помнил, как вызвал такси и как летел по пустым утренним улицам. В голове билось только одно: он должен быть там. Он ждал этого — сам не зная чего — слишком долго. Ждал хоть какого-то сигнала, хоть какой-то возможности пересечь невидимую черту, разделявшую их миры. Когда дверь открылась, Петр стоял на пороге, скрестив руки на груди, и смотрел на гостя из-под приподнятой брови. — Не думал, что ты реально припрёшься, — бросил он вместо приветствия. Илья хотел ответить что-то колкое, но осёкся. Петр чуть склонил голову набок, прислушиваясь к тому, что шепчет ему помощник. Бес сегодня был в хорошем расположении духа, поэтому поделился даже картинками происходившего с Ильей за последние несколько часов. — От тебя пахнет сексом. Откуда ты, интересно, сорвался ко мне в логово? Илья промолчал. Крыть было нечем, да и не хотелось. Гуменник был не тем человеком, от которого хоть что-то можно было утаить. Он знал это по ситуации, после которой они не больше не общались как прежде. Илья перешагнул порог, чувствуя, как воздух в квартире становится плотнее, тяжелее, будто напитанный чем-то невидимым и опасным. В ноздри ударил запах трав, воска и ещё чего-то — терпкого, будто как в детстве облизываешь столб во дворе, пока взрослые отвернулись, отчего во рту появился странный привкус. Петр развернулся и молча пошёл вглубь коридора. Илья двинулся за ним, сам не зная, зачем. Кабинет встретил его полумраком. Свечи горели на полу, на столе, на подоконнике, и от их неровного света тени плясали на стенах, как живые. Посреди комнаты возвышалось большое зеркало в тёмной раме, и перед ним, скрестив ноги, вновь уселся Петр. Он что-то бормотал — быстро, неразборчиво, — и в его руке поблёскивал ритуальный нож. Илья замер у двери. Он смотрит в зеркало, на свое отражение, и его вдруг окутывает чувство похожее на дежавю, кажется, что вот-вот нечто темное выскачет и схватит его за горло, начиная душить, без единого шанса вырваться. Медиум сглотнул и отступил на шаг. Ничего не произошло. Петр продолжал читать, не оборачиваясь, и его голос звучал монотонно, почти гипнотически. Илья начал мерить комнату шагами — просто чтобы чем-то занять себя, чтобы не смотреть в зеркало, не думать о том, что прячется за его поверхностью. Но тишина и этот речитатив давили на нервы, и он решил вмешаться. — Мне нравится твоя непосредственность, а еще нравится заигрывать с твоими эмоциями. Без обид, — Илья специально выделяет это слово; еще и облизывается, ухмыляется. Он снова вошел в образ, которым пользовался в дискомфортных ситуациях, зная, что этим спровоцирует перепалку, — но ты забавно дуешься. Так и хочется подразнить. — Твое чувство такта порой такое же отвратительное, как и шутки. Усмехнувшись, Илья оттопыривает указательный палец — и им же останавливает вращение целой планеты. — Не забывай, что с этих отвратительных шуток ты смеешься громче других. — Ты правда ужасен. — Ужасен в своей правдивости? — Ужасен во всем. — Пусть будет так, — Илья потягивается по-кошачьи гибко, грациозно, разгоняя кровь в уставшем теле. — Не со всеми же мне быть милым, верно? После прерванного ритуала чувство такое, словно только что сошел с аттракциона. Голова квадратная, кружится; пальцы потряхивает, а грудь затапливает смесь восхищения, страха, тревоги, радости — затапливает до самой трахеи. Адреналин. Шпарящий, ошеломительный; Петр приближается к Илье и не может понять, о чем тот думает. Выкованный из тьмы и тумана, он весь — ворох загадок и тайн, и даже когда его раздеваешь, он остается таким же недосягаемым. Проводник между миром живых и миром мертвых, и с каждым он на «ты». Каждого он зачарует, заговорит, обдурит — и исчезнет, ведь у него это в крови: уйти прежде, чем очертания чего-либо приобретут ясность. Стойкость Ильи хочется подчинить и поставить на колени, но получается так, что на колени ставят Петра, из-за чего и чувство такое странное. Словно сошел с аттракциона. И будто не с ним это опять происходит, однако вот он — главное лицо. Не второстепенный кадр, не силуэт в толпе, а прямо на сцене: маленькой и обшарпанной. Воспоминания нахлынывают: — Не знаю, что ты там себе напридумывал, Илья, но я тебя уверяю: то, что произошло ночью, никак не повлияет на наши с тобой отношения. И поэтому поводов для встречи, кроме готзала, со мной искать тоже не нужно. — Петь, это… это немного не то, что говорят, если хотят признаться в чувствах… — Разве? И да, Петр — главное лицо, изжаренный ненасытным электрическим лучом; немного не в себе, но в целом ничего. Даже не сильно измялся, хотя выглядит он сегодня, говоря откровенно, неважно: с двухдневной щетиной, взъерошенный и встревоженный звонком Влада. — Как бы тебе объяснить… — Петр, его чувства, его сердце оказываются под увеличительным стеклом и пытливым взглядом Ильи, который стекло это держит. — Понимаешь, бывает так, что переспишь с кем-то, но без обязательств. Без какой-либо эмоциональной привязки, без продолжения; просто физиологическая потребность. А бывает… Он умолкает, вспоминая, как неторопливо Илья соскальзывал губами по его члену. Как вбирал ствол глубже в глотку и как потом седлал его. Как широко расставлял худые колени, протягиваясь по всей длине, и как его пальцы соскальзывали в приоткрытый рот Петра. Как его ногти царапали губы и язык. И как Петр лениво посасывал холодные фаланги — и сейчас бы лизнул, положи их Илья ему на язык. — А бывает? Петр облизывается: — Бывает, что влюбляешься, и в таком случае близость — она… она должна двигать отношения с мертвой точки. — Хм. Вот оно что, кажется, в прошлый раз ты был другого мнения. Страшно хочется сменить тему. Или уединиться, если Илья пожелает, причем без разницы: с эмоциональной привязкой или без. Неважно. Илья еще в их первый раз выкопал то, что Петр замуровал когда-то давно. Что он запаял в герметичную капсулу и похоронил поглубже в себе, в своих снах и мечтах, пока этот чертов археолог — любитель подбирать на дороге то, что плохо лежит — не раскопал. Не обольстил. Не влюбил в себя; так скоропостижно, неосторожно. Быть может Петр зря драматизирует, но на то, чтобы привнести ясность в ситуацию он все же имеет право; тем более, когда предмет его воздыханий — один медиум, весьма далекий от бренных чувств, окутанный славой и признанием тысяч людей. Господи. Угораздило же. Илья молчит. Улыбаясь, он застывает посреди прижимистого жухлого света, порожденного несколькими свечами, расставленными по периметру, они вычерчивают изумительный купол, в котором тень медиума вырастает над ним — и Петром — в несколько раз. Точь-в-точь хищный зверь, монстр, хтоническое существо из готического рассказа, готовое распахнуть пасть. На миг Петр лишается дара речи. Илья перед ним совершенен, а Петра пугает любое совершенство, ведь оно легко может оказаться обманчивым. Словно мираж в пустыне. Несбыточная мечта о глотке воды, когда вокруг сплошь засуха, тоска и разруха. — Смотри. Илья неторопливо расстегивает ремни на воротнике замудренной рубашки, так некстати попавшей под руку в поспешных сборах: один, второй. Вальяжно вытаскивает их, не сводя глаз с Петра, и ослабляет ворот. Выросшая под потолком тень двигает локтями в такт; складываясь и разгибаясь, она напоминает диковинную фигурку наподобие той, которую можно сложить из пальцев. Складываешь их, подставляешь под лампу, а дальше уже дело техники, ракурса и фантазии; захочешь — увидишь волка, захочешь — птицу; захочешь — не увидишь ничего, либо же заметишь нечто мистическое, бесформенное и чарующее. И Петр видит. Не моргая, он наблюдает за тем, как Илья расстегивает бесчисленные пуговицы и застежки, как раздвигает короткие полы — те, что едва достают до бедра — и демонстрирует темно-синюю обратную сторону. Теневая махина сдвигается следом; искривившись, она протягивается вдоль стены, пола, потолка. Илья выглядит таким изумительным и неприлично красивым, что Петр, шумно сглотнув, протягивает к нему руки. Громадные лапы он кладет на аккуратную талию, оглаживает ее, почти сомкнув вместе большие пальцы, гладит и стекает ладонями ниже, приближая Илью к себе. Прикажи он ему сесть на колени, Петр бы сел; прикажи он задрать руки, чтобы Илья мог их связать, или закрыть глаза — чтобы он завязал их, — Петр бы сделал все, что тот пожелает. Не в этой ли страшной, вмиг обнажившейся привязанности кроется та самая способность любить, которую Петр замуровал давным-давно? Он знал: ритуал ещё не завершён. Но близость — особенно такая, на разрыв, на грани одержимости — станет идеальным якорем. Лучшим закреплением, какое только можно придумать. Их обоих швырнёт в эту воронку, и выйдут они оттуда уже иными. — Хочу… — Тогда не медли. Не в этом ли восхищении, в этом неуклюжем волнении прячется то сокровенное, что обычно опасаешься подпустить слишком близко? Знаешь ведь, что порежешься, что обожжешься, но все равно тянешь пальцы к нечто пронзительному и неуловимому; опасному и в то же время завораживающему. Выпьет ли досуха или все-таки пощадит, напоит да отпустит счастливым? Вот поэтому Петр ни в кого не влюблялся. Поэтому всего шесть процентов его барных вылазок оканчивались сексом без обязательств и последующих свиданий. Поэтому он не преувеличивал, сравнивая себя с магами-отшельниками, потому что не хотел эту свободу терять; это его натура, его привычка, его образ жизни, но кому какое дело, если он рано или поздно угождает в капкан? Ночная птица цепко хватает мелкими коготками, вжимается в него крепко-крепко, — а кто говорил, что любовь следует выпивать залпом и лишь в дистиллированном виде? — Ощущение, будто бы мы знакомимся заново. Кто говорил, что любовь — это только восторг, только доверие и только счастье? — Тогда позволь представиться: Илья… — Умоляю, не надо, — улыбается Петр, мазнув губами по бледной щеке. Тень позади Ильи напоминает гору вещей, сброшенный на спинку кресла. Рваными уголками она прижимается к стыку стены с потолком и искривляется, едва Илья тянется к приоткрытым губам напротив. Целует их. Улыбается и целует; кладет руку Петра себе на бедро и накрывает своей. Неторопливо вылизывая скользкий язык, Илья опускает свободную руку вдоль жаркой шеи: завороженный медиум ласково оглаживает кадык, мечтая вгрызться в него. Нежно царапает, давит ногтем. Водит подушечкой пальца туда-сюда, тактильно запоминая оригинальные изгиб и форму, и мягко сдавливает горло Петра: широкое и необъятное. Кажется, даже двух рук не хватит, чтобы обхватить целиком. Судорожно выдохнув, Илья прижимается к широкой груди. — Ты что же, флиртуешь со мной, Илья? — Ты только сейчас догадался? — Нет, но… — Петр закусывает губу, перемещая руки на ягодицы. — Я правда могу продолжить? Усмешка. — Можешь. И тяжесть невидимого ошейника, который защелкивают на шее Петра; не для того ли Илья сейчас к ней примерялся? Поглаживал, царапал, даже легко придушил, просовывая язык глубже в чужой рот. И кто только учил его так целоваться… Нахмурившись, Петр кропотливо расстегивает мелкие пуговицы. Стаскивает многослойный дизайнерский ансамбль с плеч, хватается за ремень на брюках и вдруг замирает, взглянув исподлобья: — А если я захочу зайти дальше? — Заходи, но осторожнее. — Ухмылка становится шире; медиум наконец обнажает зубы, белые с острыми клыками, и давит кончиком языка на верхний правый. — Не мне тебе говорить, что делать дальше. Вязкий шепот рассекает щелчок ремня. Неторопливо, соприкасаясь костяшками с его шеей, грудью, торсом… Слюна шпарит язык и глотку. Петр закусывает губу, прослеживая движение кадыка под кожей — Илья сглатывает вместе с ним — и едва не достигает пика на финальных виражах, в последний момент с трудом выровнявшись. В опасной близости от земли он выпрямляется, проплывает параллельно смертоносной плоскости; достаточно на сегодня падений, достаточно переживаний, драмы и подпорченного настроения — уже перегруз. Для Петра такое несвойственно, но и для Ильи несвойственно задирать нос, дуться и обрастать мнимой корочкой льда. Господи. Как много им еще на самом деле предстоит узнать друг о друге. Петр задерживает дыхание; медленно ведет руками от пояса к груди, затем к плечам и шее, оглаживая гладкую кожу и скромный нарост мышц. — Илья?.. — Что? Все между ними теперь полушепотом: сакрально, приглушенно. Притушенный свет, тени в полураспаде; Петр трезв, но видит его как будто в подпитии, как будто опьянен он не повышенным градусом, а прикосновениями, поцелуями Ильи, который замирает перед ним бескровным монументом. — Тогда ты сказал, что чувствуешь со мной себя так, как ни с кем больше. Мол, со мной тебе проще, что я тебе нравлюсь… ты ведь говорил тогда в романтическом ключе? — Не слишком ли поздно ты интересуешься, Петь? Ах, его излюбленное: ответить вопросом на вопрос. Вопросов теперь так много, слишком много, неприлично много, что у Петра вот-вот разовьется аллергия. Хохотнув, он прикрывает глаза: — Лучше поздно, чем никогда. И падает на спину. Илья толкает его — ловко, почти не прилагая усилий, — и Петр обухом ныряет в матрас. Покачнувшись, тот тонко скрипит, подбрасывает по инерции массивное тело, которое с противоположной стороны придавливает пара узких бедер. — В таком случае позволь узнать: что мне стоило тогда сказать? И как мне надо было отреагировать на то, что отшил меня? Нашел кого спросить; Петру бы самому знать. Он пожимает плечами, кладет ладони на поясницу Ильи: — Наверно, я просто испугался... — Вот как… Когда он смотрит сверху вниз — мягко, но при том покровительственно, — кровь будто течет в обратном направлении. Илья сказал бы ты преувеличиваешь, но Петр считает иначе. Своим ощущениям он доверяет — может, так и сказать? «Когда руки дрожат от волнения, едва этот человек оказывается рядом», или «Когда внутри будто кровь закипает, а в голове черти что» — по началу пугает, а не вызывает желания оказывается ближе? Петру бы самому знать. Потянув бегунок молнии на брюках медиума, Петр замедляется — почти до полной остановки: — Ну а ты сам-то как думаешь? — хрипит, хотя не хочется звучать так в столь важный момент. — Что чувствуешь сейчас? Медиум неопределенно ведет плечами. Наклонившись, расстегивает чужую ширинку и, не снимая перчатки, вытаскивает полувставший член. Растирает его большим пальцем, смыкает остальные и, скрыв Петра от источника света за собственным корпусом, целует в уголок губ: — Смятение, пожалуй. И все еще симпатию. — Симпатию? Кивок. Все быстро становится таким липким, таким тесным. Таким трущим: вплоть до каждой складочки, до фактуры перчаточной кожи, из-за которой складывается впечатление, словно с Петра живьем сдирают шкуру. Подогнув стопы, он закусывает губу и хмурится, вяло повиливая бедрами. — И как же медиум испытывает симпатию, позволь узнать? Илья насаживает кулак, едва касаясь губами щеки. Мажет по ней туда-сюда — без поцелуя — и проводит кончиком языка: нагло и резво. Он — без изъяна, как сам считает — вжимается в того, кто целиком из них сотворен; кто пересобран в бесчисленных жизненных испытаниях, кто сотню раз преодолевал невозможное, кто обрел в себе силы, когда в него никто не верил, и кто, такой крепкий и неподступный, надежный и покровительствующий, все-таки нашел в себе одну уязвимость. И уязвимость эта хищно скалится ему, подобравшись вплотную: — Как и доверие. — Илья убирает руку, отстраняется сам. — И это очень приятное чувство, хочу сказать… куда приятнее одиночества и несостоятельности, к которым я привык. Петр молча наблюдает за медиумом: за тем, как он берет его ладонь, как прижимает ее к щеке. Снизу его сдирает колючая неудовлетворенность; Петр жмурится, собирая разглаженную простынь в безобразные складки, но Илья и не думает продолжать — дразнится. Изводит и дразнится, смазав острие своей похоти медовой улыбкой: — Знаешь, немало вещей выводят меня из себя, но особенно я ненавижу две вещи: когда меня с кем-то сравнивают и когда трогают мои волосы. — Илья приближает обширную пятерню к губам, поочередно целует каждый палец. — Но тебе я доверяю, поэтому и просил в тот раз подержать за волосы. Ты первый, кого я попросил об этом. Нет, это невыносимо: его лучистый взгляд и горделиво задранный подбородок. То, как он нависает над Петром сияющим предзнаменованием, в чьем каверзном луче сгорают последние крохи самообладания. Невыносимо. — Мне нравится, когда ты касаешься меня, и нравится тебя обнимать. — Покончив с поцелуями, Илья, не сводя глаз с Петра, покусывает шероховатые подушечки. Лижет их, кусает: одну за другой. — Нравится, когда ты снимаешь с них перчатки и кладешь перед собой… так и хочется сказать: Петь, не прячь, пожалуйста, свои пальцы! — Издеваешься… — Я много драгоценностей повидал, многих людей повстречал, но ты, Петь... Тебе я мог бы довериться. — Из-за рук? Издевается. Ухмыляясь, кладет чужие пальцы себе на язык, утягивает их в мелкий теплый рот. Посасывает, не жалея слюны и укусов, и лижет, целует, грызет узловатые крепления фаланг. Их ширину, объем и витиеватые переплетения вен под кожей, — а еще шрамы. — Из-за тебя. И вынимает, чуть высунув язык. Петр еле сдерживает стон. Собирается было уложить Илью на кровать, но не в силах подняться; падает обратно на спину, жмурится и выдыхает. Косится на Илью — неужели тот провел какой-то ритуал? Неужели сделал что-то с волей и силой Петра? — и прикрывает глаза; нет, магия здесь ни при чем, и не дело в его ауре, ведь это всего-навсего самая обыкновенная человеческая любовь. Одновременно пьянящая и отрезвляющая, иррациональная и возникающая как само собой разумеющееся. Одновременно нежная и ненасытная, жадная до подробностей, до стыда, до нереальных ощущений, едва Илья впервые за вечер роняет бедра, насаживаясь на чужой член. Едва стискивает его изнутри, жадно протягиваясь. Едва приподнимается на коленях, вдавливая темноволосую макушку в матрас, и обхватывает горло — столь страстно, что так и хочется шепнуть: «придуши меня, если любишь взаимно».

***

Утром Сихарулидзе проснётся в холодном поту и не сможет объяснить, откуда в его спальне запах серы и почему собственное отражение в зеркале кажется ему чужим. Петр ещё не знает, что ритуал сработал так чисто, словно сама Тьма благословила их союз. Но он почувствует это сразу, как только разлепит глаза и увидит рядом светловолосую макушку — своего невольного, бесячего и единственного соучастника. Теперь они связаны. Силами, постелью и тем, о чём оба пока не готовы говорить вслух.