Прощай на частоте 119.4

      Мы можем притвориться, что самолёты в ночном небе — это падающие звёзды?

B.o.B - Airplanes (feat. Hayley Williams)

      Ненависть.       Это всё, что окутывало твою жизнь последние полгода. Серая квартира в Скайхеване, мигающая панель радаров, шум в наушниках, протоколы, частоты, взлетные полосы, бесконечные ожидания Калеба после рейсов. Всё ради любви, а по итогу чистая ненависть к своей безвольности. И вот ты сидишь над тарелкой ужина, который разогреваешь уже в третий, если не в четвертый раз. Рейс задержали — погода сегодня нелетная, скорее всего, высадился на запасный аэродром. Сегодня не твоя смена, поэтому ты узнаешь всё из новостных сводок.       «Рейс 404 Линкольн — Скайхевен задерживается из-за погодных условий».       Время 1:47, а ты еще не ложилась, хотя завтра в девять нужно быть уже в Центре. Ужасно безответственно, но ты не можешь сомкнуть глаз, пока не будешь уверена, что с ним всё в порядке. Именно поэтому завтра ты будешь разрешать очередному пилоту посадку и взлет, вместо того чтобы охранять порядок в городе. В Линкольне. Именно поэтому ты заперта в этом бездушном городе, полном машин и навороченной техники, которые лишь душат. Именно поэтому ты греешь еду уже в четвёртый раз в надежде, что замок в двери вот-вот щёлкнет и в проёме появится твой Калеб. Уставший и вымотанный.       Но Калеба нет. В очередной раз.       Ты встаёшь из-за стола и выкидываешь еду в мусорку, соскребая остатки прилипшего к тарелке соуса, как замок в прихожей щёлкает.       Вернулся. Только слишком поздно.       Ты не торопишься встретить его, продолжая водить вилкой по тарелке, почти царапая её поверхность. Затем ты отправляешь посуду в раковину, где она отмокает в тёплой воде. Хотелось бы, чтобы обиду можно было также оставить отмокать, чтобы потом было легче её стереть. Но твоя боль уже стала частью «тарелки», и речь идёт не о грязной посуде.       — Ты почему не ложилась? — доносится вместо приветствия, в голосе ощущается забота вперемешку с усталостью, — Совсем себя не бережешь, мелкая.       — С тебя пример беру, — ты даже не поворачиваешься, старательно делая вид, что занята грязной посудой.       — Эй, — ты слышишь, как он подходит сзади, обнимая тебя со спины, — я не контролирую погоду, слышишь?       От Калеба пахнет пылью и дождем.       — Угу, — буркаешь ты себе под нос.       — Ну, перестань, — он утыкается носом в твои волосы, — всего один рейс Скайхевен–Линкольн завтра днём, потом обратно и мы будем вместе. Я приготовлю что-нибудь вкусное, посмотрим что-то из новинок кино или начнём очередной сериал, а?       — У нас всегда что-то потом, — ты вырываешься из его объятий и отходишь в сторону.       На этот раз у него не пройдёт этот трюк. Ты слишком устала от отсутствия Калеба в твоей жизни.       — Что?       — Ты прилетаешь, когда я ухожу на смену. Я сплю, когда ты паришь где-то в небе. Мы встречаемся между дверными щелчками, я даже не помню, когда в последний раз ужин был не разогретый.       Чёртова ирония — ты пошла на авиадиспетчера, чтобы быть ближе к нему, а по итогу…       — Ох, снова этот разговор. Я думал, ты знаешь с кем ты связываешь жизнь, — произносит он тихо, с ноткой обиды в голосе.       Это его мечта с самого детства. Его всегда тянуло к небу, будто воздушного змея, лишь ты тянула его вниз за ниточку, напоминая, что ты тут — на земле. Восхищённые глаза всякий раз, когда над домом пролетал очередной боинг, и забитая доверху полка с моделями самолетов. В этом был весь Калеб. У него было три страсти: небо, яблоки и ты. Вечная борьба за его внимание всегда оканчивалась твоим провалом.       — Я не только знаю, Калеб, я построила свою жизнь вокруг этого. Предала свою мечту, ради тебя, чтобы быть ближе. Чтобы хоть как-то стать частью твоего мира.       Звучит как упрёк. Он и есть. Этот разговор уже случался ранее, а сейчас ты просто не стала обходить острые углы. Ты толкаешь в них Калеба.       — Я тебя об этом не просил.       Ты слышишь, как его голос слегка надламывается. Ему должно быть обидно и чертовски больно это слышать, ведь это он постоянно жертвовал своим комфортом ради тебя. Ты всегда была в приоритете, на первом месте, вне конкуренции. Калеб отдавал тебе всё без задних мыслей: игрушки, сладости, время, заботу, себя. А ты принимала всё как должное.       — Я тебя тоже о многом не просила.       — Так всё, — он выдыхает, — иди спать, потом поговорим о том, какой я отвратительный.       — Ну да, снова твое «потом», — твой рот кривится в издевательской усмешке, — «потом» сходим, «потом» поговорим, «потом, потом, потом»!       Ты отталкиваешь его со всей силы, чтобы уйти, нет, чтобы сбежать, как пятнадцатилетняя девочка после ссоры с родителями в свою комнату. Только вместо комнаты — ваша общая спальня, да и тебе уже давно не пятнадцать. Дверью не хлопаешь, просто закрываешь и садишься на кровать. На часах уже 2:23, до смены всего каких-то шесть часов. По-хорошему, тебе стоило бы лечь спать, ведь радары не простят ночных недосыпов из-за разбитого сердца. Ты вслушиваешься в шум за дверью: Калеб ходит тихо, чтобы не мешать тебе уснуть, а ты, наоборот, почти не дышишь, чтобы уследить за каждым его движением. Слышишь отдаленно, как шумит вода в душе, как щёлкают дверные ручки, как скрипит дверца шкафа. Он обещал починить. Но снова «потом». Тебе невыносимо от того, что он просто так взял и отпустил тебя, не поговорив.       Тебя накатывает новая волна злости и обиды, и ты валишься на кровать, кутаясь в простынь. Ты слышишь, как щёлкает выключатель, и ждешь, когда Калеб зайдёт. Проходит минута, а его нет. Вторая — снова пустота. В спальне гуляет едва уловимый аромат его парфюма, которым он воспользовался утром. Ни шагов, ни шорохов. Лишь пустота и тишина. Вы впервые нарушили своё обещание — не ложиться спать с обидами на сердце, которое дали ещё в юношестве, закрепив договоренность клятвой на мизинцах. Похоже, вы выросли, и теперь обиды тяжелее слов, а молчание громче обещаний.       Ты помнишь, как засыпаешь, но зато чётко ощущаешь звон будильника под ухом. На автомате тянешься к телефону, чтобы быстро выключить и не разбудить Калеба, но вовремя осознаешь, что его нет рядом. Он, вероятно, спал в другой спальне, которая когда-то была его комнатой. До того момента, пока вы не стали встречаться. После вы никогда не спали врозь: даже когда Калеб или ты возвращались под утро, в попытках не разбудить друг друга, осторожно шмыгали под одеяло, согреваясь в объятьях. Но сегодняшняя ночь оказалась исключением.       Тебе больно от мысли, что вы отдалились и не понимаешь в какой момент все пошло по наклонной. В какой из чёртовых дней это произошло?       Вчера ты была резкой… Точнее, сегодня. Прошлась по живому. Твой взгляд падает на рамку с вашей фотографией, которую вы сделали еще до того, как начали жить вместе. В парке аттракционов, когда фотограф надурил вас бесплатной фотографией, за распечатку которой вы по итогу заплатили. Ты была жутко недовольной, но Калеб лишь отмахнулся, сунув несчастные купюры фотографу: «Зато посмотри, как ты забавно тут получилась». Ты скорчила рожицу, а Калеб… Он смотрел на тебя глазами, полными любви, словно вокруг не существовало ни единой души — лишь ты. Весь его мир крутился вокруг тебя, как Земля крутится вокруг Солнца. Его взгляд ничуть не изменился, даже вчера: он всё также смотрел на тебя с теплотой под дымкой усталости и недосыпа, в надежде найти то самое ответное тепло, а не столкнуться с холодным разочарованием.       Ты знаешь, что он, скорее всего, очень плохо спал сегодня, перекручивая твои слова раз за разом, не понимая, где он оступился в попытках быть самым лучшим для тебя. Ты не знаешь наверняка, но чувствуешь. Спешно одеваешься и пытаешься замазать тёмные круги под глазами. Тщётно. Выходишь из спальни и на секунду останавливаешься у двери в его комнату. Почти подносишь руку к ручке, но тут же отпускаешь, словно тебя переклинивает в момент.       Нет. Тебе пора, иначе ты опоздаешь. Вы поговорите, когда оба вернетесь: он с рейса, ты со смены. Калеб обязательно приобнимет тебя, сделав вид, что ничего не случилось, ему так проще, но ты извинишься, а этот болван переведёт всё в глупую шутку. Калеб обязательно поцелует тебя в висок и успокоится, ведь ждал этого больше восьми часов, как наркоман в ломке. Калеб обязательно откроет тебе дверь в такси и всю дорогу будет держать тебя за руку и слегка задремлет в пути. Он обязательно уговорит тебя зайти в круглосуточный магазин, чтобы купить какой-нибудь вкусной дряни под фильм, который вы будете выбирать дольше, чем смотреть само кино. Калеб, как обычно, пропустит половину сюжета: либо заснет на половине, либо снова будет думать о своём: о тебе, о том, как не разочаровать тебя в очередной раз, о том, как стать ещё лучше.       Ты слишком хорошо знаешь этот сценарий.

***

      Ты смотришь на часы, словно те могли ускорить свой ход. До конца смены еще одиннадцать минут. Рабочий день подходил к своему завершению — утомительно и монотонно. Воздух в диспетчерской стал гуще и тяжелее: кондиционер гудел уставшим шёпотом, в соседнем секторе коллеги уже обсуждали предстоящие выходные и допивали остывший кофе. Всё было привычно до стерильной точности. Но внутри жгло только одно единственное чувство — нетерпение.       Наушники сбились у уха, в глазах уже рябило от маячков вылетающих самолетов, на бумаге расписание рейсов — один из них обведен несколькими слоями черного маркера. SKH10-4 Линкольн — Скайхевен, на котором должен был вернуться Калеб. Ты уже тысячу раз прокрутила слова извинений в голове, но все они казались нелепыми и глупыми. Да и плевать. Ты нервно постукивала пальцами по панеле, отсчитывая каждую секунду. Скорее бы домой, обнять его крепко и, может, совсем немного разрыдаться из-за переполняющих сердце эмоций.       Среди множества точек ты наблюдала лишь за одной единственной. Остальные меркли под твоими глазами. Калеб уже был рядом со Скайхевеном, около двадцати минут полета.       Стрелка достигла заветной цифры, и ты уже потянулась выключить гарнитуру, чтобы передать свою смену напарнику, но эфир разрезал голос. Тот, которой ты ждала, но не такой.       Сломанный, спешный, напряженный. Твой.       — Центр, Рейс SKH10-4, у нас отказ правого двигателя. Повторяю — правый двигатель вышел из строя! Прошу разрешение на экстренное снижение. Приём!       Время остановилось, руки не слушались, а пальцы словно превратились в камень. Ты не смела ими пошевелить. Сердце стукнуло раз и застыло. Калеб… Твой Калеб. Неужели это происходит сейчас с ним?       Ты переключаешься на аварийную частоту — 119.4, направляя сигнал экстренным службам.       — Диспетчер 001. Принято, — ты пытаешься звучать спокойно и сдержано, чтобы не напугать его ещё больше тем, что среди всех диспетчеров он попал именно на твою частоту, — уточните высоту и курс.       Пальцы отскакивают с клавиш, пульс в висках стучит с такой силой, что глушит даже шипение эфира. Ты глубоко дышишь, пытаясь скрыть тревогу, которая рвёт рёбра.       — Двести двадцать… Курс двести шестьдесят… Управление нестабильно… Перехожу на аварийную гидравлику… Возможен пожар в отсеке.       Твои глаза бегают по монитору: он близко и слишком быстро теряет высоту.       — Принято, экстренное снижение разрешено. Возьмите курс 245, юго-западный. Дистанция до Скайхевена восемьдесят миль. Вас веду я. Как приняли?       Ты стараешься говорить профессионально и сдержанно, но легкая дрожь в голове выдает тебя. Калеб наверняка ее почувствовал.       — При-н…то — он прерывается и ты слышишь лишь невнятные обрывки.       — Рейс SKH10-4, отчитайтесь!       В эфире лишь шипение, сквозь статичный шум просачивается сбой сигнала, и приборы начинают мигать. Он теряет контроль над самолетом.       «Нет, пожалуйста, прошу тебя, не сейчас, Калеб», — проговариваешь ты про себя, как мантру.       — …. потеря мощности…. — до тебя доносится его напряженный голос, который он тоже старается контролировать, чтобы не пугать лишний раз, — … от…каз… панели…       Ты сжимаешь гарнитуру сильнее, будто это поможет удержать его в воздухе. Ты слышишь посторонний шум на фоне — второй пилот разговаривает с экипажем. Ты различаешь отчаяние в их неразборчивых словах, ты чувствуешь страх сквозь наушники, который перемешался с твоей паникой.       — Рейс SKH10-4 доложите обстановку!       В ответ лишь шипение, в котором не слышно Калеба.       — Калеб, прошу… — ты нарушаешь протокол, произнеся его имя в эфире. Говоришь так тихо, что едва он услышал, но в ответ вместе с треском в наушниках ты слышишь родной голос.       — Я здесь… просто…       Ты затаиваешь дыхание, чтобы не упустить ни одного слова, которое сейчас на вес золота.       — Будь… со мной…       — Я здесь, Калеб, с тобой! Держись, пожалуйста, только держись! Ты должен вернуться. Ты должен вернуться ко мне, понял?       Ты действуешь на эмоциях, абсолютно непрофессионально. За это тебе влепят несколько выговоров и выпишут штраф, пригрозят увольнением, но тебе плевать. Ты сейчас не в этой комнате, ты сейчас там. С ним.       — Калеб, ты меня слышишь?       — … нос не держит… — уши режет жуткое шипение, — не … дотягиваю….       — Еще немного, Калеб, сосредоточься! Еще девять миль!       — Мелкая…       Он тоже нарушает протокол. В голосе уже нет напряжения и страха, в отличии от тебя.       — Я здесь, Калеб, говори!       — Если… это конец, — его голос спокойный, словно он уже смирился с происходящим, — то… я счастлив… что...       «Нет, глупый, не говори таких слов», — ругаешься ты про себя, сдерживая слезы, которые душат изнутри и рвут глотку.       — … что… он звучит… твоим голосом.       Он смеется. Ты отчетливо слышишь его беззаботный смех среди хаоса на фоне. Даже сейчас он делает вид, что всё в порядке, что его самолет не летит с бешеной скоростью вниз. Словно всё под контролем. Он не хочет пугать тебя, не хочет, чтобы ты запомнила его вот таким. Твой взгляд не отрывается от точки, которая стремительно падает и выбивается с координат. Ты знаешь, что это значит, но наивно надеешься на чёртово чудо, стискивая зубы до скрипа.       — Калеб! Ответь мне… Прошу тебя!       Снова лишь фон, металлический свист и надломленные дыхания радиоволн.       — Ты справишься… не молчи. Ты обещал мне, обещал вернуться…       Ты вспоминаешь про кулон. «Когда ты вернешься», который подарила ему ещё в момент его первого курса в Аэрокосмической Академии. Небольшой жетон с гравировкой и миниатюрной подвеской в виде яблока. Некий амулет на удачу, который Калеб всегда носил не снимая. Ты была его якорем, который тянул его обратно, обязывал возвращаться назад. К тебе.       — Калеб, я с тобой, хорошо? — твой голос надламывается, когда на мониторе панели его самолет пропадает с координат.       Ответа не было, лишь скрип, помехи, металлический треск, будто сам самолет пытался докричаться до тебя. Вдруг короткий и глухой сигнал, едва различимый:       — … я любл…       Ты затаила дыхание, но продолжения не последовало. Только тишина. Резкая и безжалостная. В эфире ни шороха. Все звуки будто исчезли, ты не слышала ничего: ни стука клавиш, ни шагов рядом, ни гула кондиционера. Ты будто оглохла от этой тишины, которая образовалась вокруг, словно вакуум.       — Калеб?       Твои губы шевелились, но слова остались внутри, похоронены вместе с тем «прости», которое ты так и не сказала; с тем «я скучаю», что хранила слишком долго; с тем «я люблю тебя», которое берегла для особого момента. Внутри тебя стало слишком тесно, как будто каждое невысказанное слово заняло место, где раньше было дыхание. Там под рёбрами больше не сердце, там кладбище.       Панель мигнула красным: «Сигнал утрачен. Рейс SKH10-4 отключение связи, 17:48».       И тогда всё, что сдерживалось, вырвалось наружу: гарнитура слетела с головы, пальцы дрожали, нос нещадно щипало. Ты не помнишь, как дошла до аппаратной, игнорируя всех и вся, не чувствовала, как изъяла копию записи, не помнишь, как нажала «воспроизвести». Ты слушала его, словно возвращалась в прошлое на машине времени, словно Калеб говорил с тобой, будто держал тебя за руку сквозь небо.       Ты воспроизводила запись раз за разом, пока сама не стала частью этого радиошума. И только когда запись закончилась, мир вдруг стал абсолютно тихим. И в этой тишине, зажимая в руках гарнитуру, ты прошептала, словно он всё еще мог тебя услышать:       — Я так и не сказала, что люблю тебя.