Охра

      «Надо думать, побеги здорово освежают», — подумал Кэйа, наблюдая за тем, как настроение Альбедо вкупе с его состоянием — чем дальше от Мондштадта, тем сильнее, — стремительно восстанавливалось. В Альбедо, который никогда не демонстрирует ни однозначно положительных, ни ярко-отрицательных эмоций, сложно заметить оттенки, но Кэйа за последние дни, наполненные едкой кислотой беспокойства, научился. У их чудесного алхимика есть совсем не чудесная, раздражающая особенность — как только дело пахнет жареным, он притворяется ментально мертвым. В такие времена к Альбедо намертво прилипает, словно смазанная мёдом, дежурная улыбка. В этой улыбке жизни столько же, сколько чувства юмора в Дилюке. Спокойная, успокаивающая всех вокруг, кроме него самого.              Альбедо держался в седле ровно и расслаблено. Его плечи лишились какой-то невидимой ноши, расправились, вдыхая в их владельца уверенность и жизнь. Кэйа ехал чуть позади, поэтому во время разговоров (инициатором которых, к удивлению Кэйи, не всегда был он сам) приходилось максимально напрягать уши, чтобы расслышать тихий голос.              — Тебе нравится желтый цвет? — внезапно спросил Кэйа, с силой дергая поводья, чтобы любопытный Хьюго отстал наконец от массивного жука, который неторопливо тащил куда-то веточку. — В пещере всё было изрисовано жёлтым.              — Это охра, — Альбедо замедлился, чтобы поравняться с Кэйей. — Смесь гидрата окиси железа с глиной.              — Ну...я знаю, что такое глина и железо, — с важным видом поделился Кэйа. — Но ведь у охры желтый цвет, верно?              — Если обобщить, то да, ты прав. Сама же охра это пигмент, она может стать красной с помощью обжига, художники часто используют ее, как один из самых дешевых материалов. Не только для холста, но и для отделочных работ. Нет, мне не нравится желтый цвет, если ты об этом. Мне нравится охра. Ее запах и вкус, — едва ли не мечтательно ответил Альбедо и почти прищурился от приятных воспоминаний.              — Так ты... ешь глину? — после небольшой паузы уточнил Кэйа. — Погоди-погоди, дай мне время, я еще не отошел от нашего прошлого разговора о пауках.              — Будет грубым сказать, что я ем глину. Мой язык устроен несколько иначе, чем у других людей. Понимаешь ли, Кэйа, — Альбедо поудобнее перехватил поводья, пропустив их через другие пальцы, которые веревка еще не успела натереть, — на нём у меня расположено больше своеобразных... рецепторов. Человеку, чтобы понять, что перед ним, зачастую надо потрогать, я же получаю расширенную версию информации, из чего состоит то или иное соединение, если коснусь языком. Меня создали, как идеального помощника в алхимии, поэтому и назначение у меня соответствующее.              — Звучит замечательно, но всё же... ты уверен, что тебе нужно знать, из чего состоят пауки?              — О, нет-нет, как раз пауков я ценю исключительно за изысканный вкус. Ты пробовал готовить их по моему рецепту?              Привычный путь, который пролегал через Каменные Врата был для них закрыт — если за ними и отправили погоню, то эта тропа первой придет на ум, поэтому они свернули к Соленым Землям.              Привал они решили сделать через сутки, когда лошади еле передвигали ногами, а сами путники то и дело отключались, обнимая мощную шею и утыкаясь носом в шелковистую гриву. Кэйа пару раз просыпался от накатывающего кошмара, который испуганно ретировался, заслышав громкое ржание — они наткнулись на очередной обрыв, облюбованный деревьями цинсинь со сморщенными на них плодами. Кэйа предложил проехать еще несколько часов, опасаясь, что за ними все же отправили погоню, Альбедо в свою очередь возразил резонным замечанием: «Если мы вырубимся по дороге, найти нас будет еще проще. Ты ведь совсем не спал последние дни, разве нет?»              Альбедо был прав. Кэйа забывался на долгие минуты, укутанные одеялом из тревожных снов, а затем, невыспавшийся и разбитый, был вынужден существовать дальше; никакой речи о полноценном отдыхе быть не могло. Поэтому он, пусть и нехотя, был вынужден согласиться — им нужно поесть, поспать и смыть с себя дорожную пыль.              Когда луна рассыпала из лукошка алмазных жучков, их скромный лагерь вполне можно было назвать уютным. Измученные долгой дорогой лошади паслись неподалеку, оценивали вялые плоды закатников и яблок и то и дело разговаривали о чем-то своём, лошадином. К их разговору потом присоединились трещащие в огне ветки, а еще позже скворчащая на огне рыба. Молчали только Альбедо с Кэйей, но не потому, что им нечего было сказать — они оба наслаждались тишиной и спокойствием, забытым за последние несколько дней. Кэйе наоборот хотелось сказать слишком многое, одно глупее другого. Ночь бесстыдно срывает одежды с людских мыслей, оставляя их постыдно нагими и уязвимыми, вот и Кэйа, оставшись без защитной брони елейного сарказма, чувствовал себя облаченным в исподнее. Спустя время их спонтанный план казался почти что детским, отчаянным. Такие планы у Искателей Приключений, замурованных в вечных подземельях, такой план у полевой мыши за мгновение до того, как ее похитит сова. Знания касательно Разлома, которыми обладал Кэйа — скудные, но Альбедо не задавал никаких вопросов. Доверился ли он до конца или его безразличие к себе достигло своего апогея?              Почувствовав на себе чей-то взгляд, Кэйа обернулся в сторону ярко-розового куста бересклета. Темнота накрыла всё, что не обнимали огненные блики, темной вуалью, толком и не разглядишь, что там за мельтешение.              — Я не привык.              — А? — Кэйа развернул голову в сторону Альбедо. На его бледных щеках танцевали отблески костра, а сам алхимик рассеянно крутил в руках палку с нанизанной на нее рыбой.              — Не привык делать что-то для себя. Без дальнейших указаний.              — Мы раньше не говорили об этом, — осторожно начал Кэйа, — но как ты жил до того, как прибыл в Мондштадт?              — Ох, — Альбедо будто бы только что попробовал самый вкусный в мире персик. Его кадык дернулся, как мячик, вверх, затем вниз. Он явно пробовал прошлое на вкус. — Я жил замечательно. Мы путешествовали с моей наставницей, исследовали тайны Тейвата, забирались так глубоко, как не снилось даже самому отважному искателю приключений. Мы видели моря глубже, чем Бездна, видели тех, кто живет на самом дне. Заговаривали лаву, как змей, подчиняли законы природы, в общем... в моей жизни не было ничего отрадней заданий и обязанностей, которые мне дарила наставница. Поэтому, когда я остался без нее... это странно, анатомически невозможно, но вот здесь, — Альбедо коснулся солнечного сплетения, — образовалась Бездна. Почти что физически ощутимая. Раньше ее закупоривали миссии, задания, но когда их не осталось, я будто бы... сквозной? Как бы я ни старался, чем бы ни пытался закрыть ее, у меня не получалось. Я просто не умею, меня не научили планировать самостоятельно не то что жизнь, а даже досуг. После наставницы у меня появилась Кли. Моя обязанность — оберегать её. Но сейчас там будто бы снова пусто.              Кэйа так и замер, задумчиво рассматривая свои перчатки. Его бездна в солнечном сплетении смотрела на окружающих, моргала, а затем жадно принимала в себя бутылки с вином. Одну, две. Там — кладбище бутылок, красивых, но неудавшихся романов, а еще глупых шуток. Он тоже отчаянно пытался перекрыть, закупорить. Чтобы эта Бездна внутри перестала болеть, перестала моргать и щекотать ресницами внутренности. Кэйа хотел бы разрядить атмосферу и рассмеяться, но когда Альбедо заговорил, Бездна заболела.              — А ты знаешь, какого она размера? Твоя Бездна, — наконец поинтересовался Кэйа, очищая рыбу от костей. Альбедо с непониманием посмотрел на него, несколько раз потешно моргнул и всё-таки ответил:              — Не знаю. А нужен точный размер? — даже если не понимал, он был готов поддержать самый абсурдный разговор, Кэйа до звона в ушах любил эту его особенность.              — Чем точнее, тем лучше, — авторитетно кивнул Кэйа и для большей убедительности свёл брови на переносице. — Знаешь?              — Не знаю, — признался Альбедо. — Я не совсем понимаю, что ты...              — Конечно же не понимаешь, ты ведь даже не знаешь размера своей Бездны, — воскликнул Кэйа с притворной укоризной. — Давай дадим ей размер навскидку?              — Зачем?              — Как насчет ста восьмидесяти трёх сантиметров?              — Это невозможно. Я сам не больше ста семидесяти.              — Это не так важно, — Кэйа со всё тем же важным видом взял невидимое перо, чтобы что-то написать на таком же невидимом свитке. — Вот и решили. Твоя Бездна размером в сто восемьдесят три, а моя... моя не больше ста семидесяти.              — Архонтов ради, Кэйа, — Альбедо, поняв, к чему идет дело, закрыл лицо рукой и беззвучно засмеялся. — Ты не мог быть еще более сентиментальным, это невозможно.              Кэйа рассмеялся в ответ, слегка отклонился назад, почти падая спиной на пожухлую траву. Цвета желтой охры, как любит Альбедо.              — Не хочешь пожить в моей бездне? — Кэйа пододвинулся ближе и попытался заглянуть в лицо, которое всё еще было прикрыто ладонью. — Там не прибрано, много мусора и, как выяснилось, не так много места. Не больше, понимаешь, ста семидесяти. А казалась такой огромной!              Кэйа знал, что его Бездна была ростом сто восемьдесят один сантиметр в высоту и одно предательство в глубину. Бездна на то и Бездна — казалась бесконечной; когда даешь ей размер, определяешь форму, всё становится проще. Альбедо убрал от лица руку.              — Людской век короток, бездны — нет. Ты повторяешь ту же ошибку, что мы совершили в начале. Нельзя заполнять бездну другими людьми, — наставительно, словно они и правда говорили о чем-то сакральном, сказал Альбедо. — По-хорошему нужно заполнить ее самим собой, чтобы стать целым.              — У тебя получилось?              — Нет.              — У меня вот тоже.              Они помолчали еще какое-то время, после чего Альбедо убрал с костра подгоревшую рыбу. Критично осмотрев ее, он сказал:              — В моей бездне, кстати, тоже не прибрано. Это ничего?              Кэйа с готовностью кивнул, а затем замер.              Улыбка стекла с лица Альбедо сливовым сиропом, от лица отлила кровь. Он согнулся пополам и, поднеся здоровую руку ко рту, вгрызся в нее так, что землю тут же оросило гранатовыми зернами. В тот вечер Кэйа впервые стал свидетелем приступа. И если бы можно было выторговать у самой жестокой торговки — Жизни — избавление Альбедо от этих мучительных минут, Кэйа бы с радостью согласился взять их на себя, отказавшись от сдачи в виде спокойного сна. Это эгоистично. Кэйа отчего-то думал, что наблюдать намного тяжелее, чем чувствовать.              Изогнувшись так, будто в его теле не осталось костей, Альбедо запрокинул голову. Несмотря на прохладный вечер, он взмок, на его лбу выступили капли ледяного пота. Кэйа придерживал Альбедо за плечи, зубами откупоривая бутылочку с обезболивающим, практически умоляя открыть рот. Челюсти Альбедо плотно сжаты на собственной руке, и чем сильнее Кэйа пытался разжать их, тем сильнее они смыкались. «Ты же сейчас прокусишь ее насквозь», — отчаянно бормотал он, а затем старался неловко успокоить. Говорил глупости о том, что вот-вот всё закончится, Альбедо в ответ скулил как раненное животное.              Разжать челюсть удалось далеко не сразу. К тому времени скулёж почти перешел в надрывный крик, Кэйа нажал на впадины в щеках Альбедо с такой силой, что послышался хруст — спасительная жидкость ярко-фиолетового цвета влилась в рот. Уже через секунду Альбедо припал к бутылочке и начал делать жадные глотки. Кэйа хвалил его, как ребёнка, гладил по волосам и всё так же говорил, что скоро всё закончится.              Он и сам не был уверен в своих словах. Казалось, что это продолжалось несколько дождливых, невероятно промозглых дней, хотя Кэйа уверен, объективно приступ уложился в дюжину минут. Перестали переговариваться лошади, затихли трещащие ветки. Около обрыва, где они разбили свой лагерь, существовало только обмякшее тело с судорожно вздымающейся грудью и второе тело, придерживающее первое за плечи. В них обоих не было ни жизни, ни личности. Боль вытряхнула это, как что-то лишнее, оставив лишь физическое ощущение наличия.              Опустившись всем телом на траву, Альбедо смотрел пустым взглядом в небо. Не моргая, пропуская вдохи, он иногда подкашливал, потому что обезболивающее зелье попало не в то горло. Кэйа рылся в своей сумке, достал сменную рубашку и без раздумий полоснул по ней мечом, чтобы отрезать лоскут ткани — необходимо было перевязать кровоточащую рану. Отметины от зубов на запястье Альбедо напоминали кровавые лепестки, глубокие, до мяса.              — Больно. Ты что, взял с собой огненную воду? — тихо спросил Альбедо, наблюдая как Кэйа обрабатывает его руку, судя по ощущениям, жидкими иглами. — Я думал, место в походной сумке ограничено и ты взял только самое важное.              — Что может быть важнее огненной воды? — искренне удивился Кэйа, сосредоточенно протирая края раны. Несмотря на то, что Альбедо не издал и звука, Кэйа сам морщился, тихо шипел и то и дело наклонялся, чтобы подуть. — Смотри, как кстати она пришлась. Ты и так почти лишился руки, представь, если в здоровую ты бы занес какую-то пакость? Пришлось бы отрубать обе, — буднично объявил он, страшно округлив глаза.              — Извини, — пробормотал Альбедо. — Должно быть, выглядело отвратительно.              — Какая разница, как это выглядело? Тебе, дурень, было больно, а ты еще и извиняешься. Так проходит каждый раз?              Альбедо промолчал, но ответ всё равно был ёмкий и однозначный — да. Более того, Кэйа понял, почему Альбедо так отчаянно пытался куда-то уйти. На Драконьем Хребте, где из соседей только горы-великаны, можно кричать сколько угодно — тебя не услышат. У гор не нужно спрашивать, отвратительно ли это выглядело.              — Я рад, что оказался рядом и смог помочь, — посерьезнев, сказал вновь Кэйа. — Не уходи больше на свой дурацкий Хребет, ладно? И не держи меня за слабака. Каждое утро после попойки я выгляжу в миллиард раз хуже, я знаю толк в отвратительных вещах. То, что с тобой произошло... оно грустно. Мне грустно от того, что до этого ты справлялся с этим один, — он принялся бережно заматывать запястье, стараясь, чтобы повязка не болталась, но и не сдавливала слишком сильно. — Так нормально? Не больно? Так вот, Альбедо. Если хочется кричать — кричи. Если хочется кусаться от боли — кусай, но не себя. И плакать тоже можно. Всё что угодно можно, ладно?              Альбедо сел на траве, рассматривая свою руку. Светлые волосы прилипли ко лбу, косички сбоку растрепались, вид у него был потерянный.              — Но я не хочу делать тебе больно. Я вообще не хочу делать кому-либо больно.              — Если не хочешь делать мне больно, поступай так, как я попросил. Ты и пальцем меня сейчас не тронул, но больно так, будто на моих глазах вылили на пол бочку с вином, — Кэйа попытался пошутить, но в итоге улыбка вспыхнула, как умирающий светлячок и снова погасла. — Нет, правда. Было больно. И чем испытывать две разные боли, мы ведь можем разделить одну, да?              — В этом нет никакой логики, боль есть боль, — возразил Альбедо, а Кэйа не выдержал и закатил глаза:              — Возможно, твоя наставница ушла из-за того, что ты непроходимый зануда.              — Нет, я так не думаю, она ушла, пото...              — Я понял, Альбедо, я понял. Это шутка! Я так не думаю. Куда важнее то, — Кэйа повысил голос, — что у нас с тобой гости. Ну же, выходи. Я знаю, что ты наблюдаешь. Не стесняйся, мы не кусаемся. Давай-давай.              Альбедо, которому в приступе было не до оценки обстановки, казался озадаченным, особенно, когда через пару секунд ничего не произошло. В глазах его пронеслось робкое смятение и догадки о том, что Кэйа с перепуга окончательно сошел с ума.              — Кэйа, что ты?..              — Сидит, — со вздохом сказал Кэйа. — Знает, что если пошевелится, ветки и листья сразу выдадут местоположение. Неужели ты хочешь, чтобы я поднялся и приволок тебя к костру за локоть?              Наконец раздалось шуршание уже упомянутых выше веток и листьев. В свет костра вышла невысокая и субтильная фигура. При ближайшем рассмотрении в ней легко можно было разглядеть девчушку, а если судить по нескладному силуэту и еще не сошедшим детским щёчкам, ей было не больше четырнадцати лет. Одежда была ей сильно велика (наверняка досталась от старших сестёр), рукава были на несколько дюймов длиннее кончиков пальцев, из-за этого она напоминала актрису в традиционных театрах Ли Юэ. Девочка не смотрела им в глаза, перетаптывалась на месте и с характерным звуком ковыряла ногти. Щёлк. Щёлк. В ее густых черных волосах застряли листья и ветки, которые она от испуга даже не пыталась вытащить.              — Здравствуй, — первым подал голос Альбедо, выпрямив спину и сложив руки на коленях. — Как тебя зовут?              — Ки, — тихо отозвалась она, опустив голову еще ниже. — Меня зовут Ки Юй.              — Приятно познакомиться, Ки Юй. Меня зовут Кэйа, а это мой друг и спутник в этом путешествии — алхимик Альбедо. Мы держим путь из Мондштадта. Скажи, Ки, почему ты наблюдала за нами? Не похоже, что ты хотела напасть, иначе ты сделала бы это, когда мы были наиболее уязвимы.              — Нет-нет! — девочка замахала перед собой руками. — Я не хотела нападать на вас, клянусь! На самом деле, — она осмелела и присела на землю рядом с костром. Ки Юй была такой миниатюрной и изящной, что, казалось, в любой момент может вспорхнуть, как пташка, и взмыть в воздух, выскользнув из своих просторных одежд. — На самом деле я сбежала из дома. Точнее... хотела сбежать. А по дороге встретила вас. Я правда не хотела подслушивать, так уж получилось, — она шмыгнула носом, а затем коснулась его кончика тыльной стороной руки. — Из ваших разговоров я поняла, что вы тоже в бегах. Вы так увлекательно разговаривали о чем-то непонятном, что я осталась послушать, а потом... потом Вам, — она посмотрела на Альбедо, — стало плохо. Я не знала, как помочь, поэтому просто осталась в кустах бересклета.              — Значит, ты передумала сбегать? — протянул Кэйа, хитро улыбнувшись. — Знаешь, очень рискованно разгуливать в потёмках столь юной барышне. А вдруг мы плохие люди и сами ждём, пока невинные жертвы попадут нам в руки? — зловеще предположил он, а затем вздрогнул, когда Альбедо с осуждающим «Кэйа!» шлепнул его по плечу.              — Вы кажетесь очень хорошими людьми, — уже тише произнесла она. — Я бы хотела вам помочь. Можно?              — И как же ты хочешь нам помочь? — Кэйа прищурился и склонил голову набок.              — Я услышала, что вам некуда идти. В Постоялом Дворе Ваншу вас могут узнать, а восстановить силы, особенно, после того, что случилось, необходимо. Моя деревня совсем неподалеку. Я скажу, что вы выручили меня, и старейшина обязательно выделит вам гостевой домик, где вы сможете отдохнуть, — предложила неуверенно она, заправляя прядь волос за ухо. Ее пальцы наткнулись на ветку, она сперва испугалась, приняв ее за жука, а после со вздохом откинула ее в сторону.              Кэйа ответил не сразу. Он долго и выжидающе смотрел на Ки, словно это давление сможет вывести ее на чистую воду. Он ни на миг не поверил ее словам — девочка совершенно не умела врать. Вполне возможно в ее деревне и правда есть добрый Старейшина, который даст им крышу над головой, но доброта душевная — определенно не причина. Проблема детей в том, что их воображение ограничено жизненным опытом; они врут, думая, что делают это идеально, но практически любому взрослому ложь будет очевидна. Блеющая девочка, которая отчаянно пыталась позвать двух незнакомых молодых людей в деревню, из которой хотела сбежать — что-то здесь определенно было не так.              — Правда? — Альбедо мягко улыбнулся. — Было бы замечательно. Отведешь нас?       Кэйа нахмурился и сердито глянул на Альбедо. Неужели он не понимает, что это какая-то ловушка? Неужели не догадывается, что возможно не было никакого побега, а девочка просто хочет заманить их в какую-то фанатичную общину? В Ли Юэ таких достаточно. Некоторые поклоняются Властелину Камня, некоторые выдуманным богам и не брезгуют жертвоприношениями. Кэйа, конечно, уверен в своих силах, но неужели Альбедо и правда хочется ввязаться в передрягу? Альбедо будто бы намеренно игнорировал его взгляд и смотрел только на Ки. Она же от радости всплеснула руками и подскочила на ноги. Длинное и свободное ханьфу бирюзового цвета скрывало то, насколько она худенькая — девочка то и дело поправляла и без того длинные рукава, одергивала их, чтобы не было видно и сантиметра кожи.              — Тут неподалеку! Может, вы слышали? Деревня Маодзун, около деревни Миньюй. У нас лучшие рисовые поля в округе! Столько, — она взмахнула руками, будто показывая объем, — что иногда нам посылают помощников, чтобы собрать урожай. Ни в одной деревне такого нет, — гордо добавила она, уперев руки в бока. Затем, спохватившись, Ки поманила их за собой. Она помчалась впереди чуть ли не вприпрыжку, иногда оглядываясь, чтобы гости не отставали.              — Почему ты согласился? — не размыкая зубов, словно чревовещатель, спросил еле слышно Кэйа. — Это ловушка.              — Я знаю, — так же тихо ответил Альбедо. — Но еще я точно знаю, что этой девочке нужна помощь.              Кэйа хотел было добавить, что помощь нужна как раз Альбедо, а не какой-то незнакомой девочке, но тот уже ускорился, сокращая дистанцию между ними и бегущей впереди Ки Юй.              

***

             Беннет не помнил, когда так неприятно уставал. С приятной усталостью всё понятно. Приятно, когда они с Рейзором носятся в лесу, а затем, грязные, но довольные, купаются в речке. Приятно, когда после приключения, пусть и неудавшегося, он валится на кровать, смакуя детали и представляя, что в ящиках были не овощи, а настоящие сокровища. Приятно, когда он часами подряд тренируется в фехтовании, а затем Кэйа хлопает его по плечу и говорит: «Ты стал лучше, Беннет! Хорошая работа». После приятной усталости всегда следует вознаграждение, а от такой усталости как сейчас хочется быстрее сбежать, но некуда.              Даже если где-то была Бездна, настоящая Бездна, наполненная смертельными приключениями, Беннет не дошел даже до нее — бродил где-то в прихожей и не мог понять, что делает не так. Проблема пропитания была очевидна: в его сумке после последних сундуков всё еще оставался кочан капусты, пара луковиц, три морковки и закатники, но вот что делать с питьём? Сока из закатников хватало, чтобы на некоторое время заглушить жажду, а потом распалить ее сильнее своей сладостью. Последний закатник Беннет положил в карман, тянулся к нему, сжимал пальцами, а потом отпускал, понимая, что еду надо экономить. Неясно, сколько продолжится его путешествие и тлеет ли где-то вдалеке его конец вовсе. Было бы ошибкой съесть всё в первые дни.              Самое тяжелое — потеря ориентации во времени и пространстве. Он спал четыре раза, когда окончательно выбивался из сил, но сколько спал и сколько бодрствовал было для него загадкой. Он решил для себя, что промежуток его нахождения здесь точно не меньше трех дней и не больше пары недель. С таким знанием он и двигался дальше.              Из врагов встретились разве что щенки Разрыва, которые, поджав хвост и гремя костями, улетели, как только увидели столп пламени от меча. Или, может, испугались они вовсе не Беннета? Ему стоило подумать об этом до того, как он свернул в очередной коридор. Длинный и широкий, он казался бесконечным, поэтому Беннет справедливо засомневался перед тем, как сделать шаг.              — Выхода нет, — громко сказал Беннет. Последние дни он часто говорил сам с собой, чтобы не сойти с ума окончательно. В темноте и тишине мягких стен, он будто бы что-то видел и что-то слышал. Чей-то смех, невнятные голоса, истеричный плач. Его мозг, лишившись всяческой информации, начал придумывать картинки и звуки, развлекая своего хозяина посильными средствами. — Мне нужно идти дальше. Тем более, что смерть будет достойным завершением этого приключения, — его глаза с азартом блеснули и он все-таки шагнул в длинный коридор. Позади него раздался странный звук. Такой звук издают слизни, когда передвигаются. Так вот Беннет услышал позади себя огромного слизня, который неторопливо прополз за его спиной. Беннет обернулся, выставив вперед меч, который позже опустился вниз вместе с обессиленной рукой. Вход в коридор был закрыт стеной. Такой же дышащей, источающей слабое сияние. Стена эта отрезала путь назад, Беннету это не понравилось. Он тихо ругнулся себе под нос и зашагал вперед.              Беннет очень волновался, но не за себя. Волновался за то, что происходит в Мондштадте. За то, что происходят с папами. Смогут ли они определить подделку? Последнее воспоминание — вялое, будто не принадлежащее ему. Беннет периодически достает его из коробки, стирает пыль, чтобы не забыть самого главного. Он — настоящий, а где-то там, В Мондштадте, разгуливает перевертыш с его лицом. Зачем? Какой у него план?              Тем днём Беннет стал свидетелем смерти Энди Колингвуда. Его убил кто-то с лицом Альбедо. То, что это был не настоящий Альбедо, Беннет догадался сразу — выскочил из-за камня, выставил вперед меч и попытался атаковать. Последнее, что он запомнил — как лицо Альбедо, ухмыляющееся и жуткое, расплывается. Он смотрел в свое отражение, которое повторило практически каждый его шрам. А дальше... что произошло дальше? Беннет был уверен, что смерть встретила его как старого друга, а потом очнулся здесь. Его не убили? Или так и выглядит смерть? Незавидная участь.              Он шел вперед ровно столько часов, сколько понадобилось бы, чтобы окончательно выбиться из сил. Ноги гудели, кости всё равно что бурлящие котлы. Пальцы снова тянутся к несчастному закатнику (кожура его из-за частых касаний истончилась, стала мягкой и квёлой), потому что до невозможности хотелось пить.              Перед ним развилка. Поворот направо. В конце этого коридора расположена небольшая дверь из сгнивших досок. Поворот налево — там коридор снова уводил в темную бесконечность. Решив, что с него хватит бесцельных блужданий в темноте, Беннет без колебаний направился к двери. Сперва он вежливо постучал, но ему не ответили. Тогда он постучал чуть сильнее, и после этого дверь приветственно скрипнула, распахнулась, приглашая внутрь.              Юркнув в нее, Беннет оказался в просторной комнате, которая казалась намного светлее того места, откуда он пришел. Оглядевшись, он заметил, что стены покрыты непонятными пушистыми ободками, которые слегка подрагивали. То, что в душе человека отвечает за его безопасность, истерично завопило, что нужно убираться отсюда, но Беннет, убрав меч в ножны, приблизился к стене. Позади него снова раздался звук проползающего слизняка — дверь позади него куда-то исчезла. Он оказался замурован в комнате.              Протянув руку, Беннет коснулся трепещущего под пальцами пушистого ободка, а затем не сдержал крика и упал на пол, когда понял, что эти огромные пушистые ободки, которыми были покрыты стены — ресницы. Глаза начали раскрываться друг за другом подобно волне. Зрачки с умилительно длинными ресницами были размером с голову взрослого мужчины, они начали осматривать комнату, а затем остановились на своем госте.              — А ты еще кто? — раздался детский голос. В стене напротив появилась щель, которая явно была губами. — Как ты сюда попал? Мы никого не ждали!              — Не знаю! — воскликнул Беннет, поднимаясь с места.              — Вы посмотрите на этого дурака! Не знает, кто он! — начали потешаться глаза.              — Я знаю, кто я. Меня зовут Беннет, я из Мондштадта. Я не знаю, как сюда попал, — Беннет поднялся с пола и отряхнул брюки. — А ты кто?              — Мы глаза, дурак, разве ты не видишь? Нужны ли тебе твои глаза, если ты не умеешь ими пользоваться? Нас здесь много. И Гэрри, и Полли, и Харука, и Франсис, и много-много кто еще. Глаз много — рот один, нам больше и не нужно.              — А с кем я говорю? — осведомился Беннет. — С Гэрри, Полли или Харукой?              — Нет, ты совсем глупый! Ты говоришь со мной. Я — Ничего. Гэрри, Полли, Харука, Франсис и остальные ребята — мои друзья. Они остались здесь, потому что не смогли обыграть меня в простую игру. Им, таким глупым, не нужны глаза, поэтому я их одолжила. Хочешь сыграть?              — Если честно, не очень...              — Выхода у тебя нет, придется играть, — простодушно ответил голос. Беннет смотрел, как двигались огромные губы и не мог поверить, что всё это происходит на самом деле. Может, его привезли в госпиталь и отпаивают какими-то сильными зельями? Отсюда и бредовые сны?              — Хорошо, тогда какие правила?              — Простые! — голос обрадовался, что ему попался такой сговорчивый напарник по игре. — Ты должен найти мой глаз. Нас здесь двадцать две штуки, ни у одного глаза нет пары. Если ты выиграешь — я пропущу тебя исследовать Бездну дальше. Если проиграешь — останешься здесь вместе со мной. На твоем месте я бы не играла, а просто согласилась отдать свои глаза. Зачем они нужны твоему хрупкому телу, когда могут стать частью вечности?              — Очень заманчивое предложение, — осторожно начал Беннет. — Но я к ним, понимаешь, глубоко привязан. Лучше скажи, сколько у меня попыток?              — Две.              — Две?! — ахнул он. — Да как же я тогда найду здесь тебя?              — Изначально здесь было всего два глаза, но люди — очень глупые. Ошибались и ошибались, и теперь нас, как видишь, двадцать два, — со вздохом сказал голос, а огромные губы спереди поджались. — У тебя две попытки и две техники.              — Что это значит?              — Ты можешь использовать всего две техники, чтобы найти меня. Нельзя использовать на каждом глазу разные методы, понял теперь? Только две. Вот и всё. Ты готов?              — Ни капли.              — Это хорошо, я люблю принимать у себя новых друзей!              Губы сомкнулись и снова стали лишь плоской полоской на стене. Беннет уронил лицо в руки и тихо взвыл. Как всегда не везёт! Смерть — просто потрясающая перспектива по сравнению с тем, чтобы отдать свои глаза... Ничему. Как это будет происходить? Из стен появятся руки с ложкой, которые будут выковыривать его глазные яблоки, как остатки джема из банки? Или он просто ослепнет, но сохранит свое сознание? Или, может, этот огромный рот съест его, а глаза выплюнет?              Он даже не думал о том, что победит. Игра заведомо рассчитана на то, чтобы он провалил это идиотское испытание. Да он никогда не мог отгадать в какой руке конфета, а тут целых двадцать два варианта! Вдобавок ко всему всегда есть шанс, что этот голос просто хочет поиграться всласть, перед тем, как избавиться от него.              — У тебя осталось десять минут, — вдруг сказал голос.              — Но ведь не было никакого ограничения по времени! — возмутился Беннет. — Это должно оговариваться заранее.              — Ишь! Ты играешь в мою игру, я устанавливаю правила. У тебя осталось десять минут.              — Хорошо, — Беннет глубоко вздохнул и вытащил из ножен меч. Первый глаз смотрел на него грустно и робко, уводя взгляд в сторону, Беннет отчего-то ощутил бесконечную жалость к этому несчастному созданию, но не проверить не мог. Он замахнулся мечом, остановив клинок лишь тогда, когда острие практически вонзилось в липкое глазное яблоко. Глаз испуганно моргнул.              Он повторил это с оставшимися глазами: реакция у всех была примерно одинаковой, и только один глаз с радужкой цвета лазурного озера отреагировал с запозданием. Беннет долго всматривался в него, рассматривал свое отражение, выглядящее донельзя испуганным. Он глубоко вздохнул и, указав на глаз, громко объявил:              — Я думаю, что вот это — ты.              — Что? Как...как ты, — начал блеять голос, — как ты... можешь быть таким глупым? Неужели ты думаешь, что я не смогу просто сымитировать страх? Да, ты прав, у Ничего нет чувства страха. У Ничего вообще нет чувств, только жажда, но Ничего не глупое. Ничего умеет наблюдать.              Беннет опустился на пол. «Думай, думай. Что бы сделал Кэйа? Что бы сделал мастер Дилюк? А магистр Джинн?», — истосковавшееся по знакомым людям сознание услужливо воспроизвело их образы. Дилюк, мрачный и безразличный, сказал: «Не смотри долго в бездну, иначе она посмотрит на тебя в ответ. Сейчас это изъезженное выражение не просто метафора. Не думай долго, первое решение, как правило, всегда верное»              Кэйа добавил: «Не хочу соглашаться с ним, но что поделать? Он прав. Исходи из того, что ты уже знаешь. У Ничего нет чувств. Играй от этого»              Джинн же мягко улыбнулась и сказала: «Что отличает человека от Ничего, Беннет? Чувства. Но чувства мы не можем увидеть, а что можем?..»              — Осталось пять минут! Что ты...что ты делаешь? — голос явно был заинтересован. Беннет засунул руку в карман, достал закатник и с неподдельным удовольствием вонзил в него свои зубы. Сочный, сладкий. По подбородку потек сок. — Разве сейчас время есть закатники?              «Думай, Беннет, думай», — повторял он, перемалывая во рту закатник в пюре. Ничего может видеть только своим глазом? Или оно управляет всеми глазами разом? Если последнее утверждение верно, то ему никак не выиграть, не определить логическим путём, но если предположить, что у каждого глаза есть своя личность и свой угол обзора, тогда можно смело исключать все те глаза, что находились у него за спиной. Закатник могли видеть только те, кто смотрел по бокам и спереди.              Беннет сунул руку в сумку, сделал вид, что достал оттуда что-то и зажал в руке, а затем завел руку за спину. Уже за спиной он открыл ладонь, показывая, что в ней ничего нет.              — Что ты там прячешь? — поинтересовался голос. — Эй, так нечестно! Что ты там спрятал?              — Я ничего там не спрятал, — невинно ответил Беннет. — Просто рука затекла.              Итак, из списка подозреваемых можно смело исключать полукруг за спиной Беннета. Те глаза прекрасно видели, что в его руке ничего нет, и если бы Ничего было среди них, то оно точно не задало бы вопрос с очевидным ответом. У Ничего здесь только один глаз, который ограничен в радиусе обзора. Ничего либо точно спереди, либо спереди справа, либо спереди слева. Но как определить? Даже если он немного облегчил себе задачу и увеличил шансы, он всё равно понятия не имеет, как... Джинн. Точно, Джинн! Что же она там сказала?.. «Чувства мы не можем увидеть, а что можем?».. Чувственные отходы.              Беннет снова начал рыться в сумке, достал морковку, порезал ее и начал с аппетитом ею хрустеть. Продолжая изображать бурную трапезу, он выудил из сумки два здоровенных репчатых лука, начиная неумело нарезать мечом и их. Он шмыгнул носом, глаза зажгло.              — Ну-у-у, распустил нюни, — буркнуло Ничего. — Я же сказала, у меня нет чувств, я не смогу тебя пожалеть.              — Просто очень не хочется умирать, — театрально жалобным тоном ответил Беннет, чувствуя, как глаза готовы вывалиться в ладони — такой ядрёный попался лук. Когда он, разочарованный, обнаружил в сундуке лук и капусту, то даже не догадывался, какое сокровище отыскал. Это был самый болючий, самый беспощадный лук из всех, которые он когда-либо резал!              Его глаза застилали слёзы, но всё же Беннет огляделся. Глаза на стенах покраснели, некоторые из них наполнились влагой. Он жадно всматривался в каждый глаз, пока не наткнулся на один: как и все прочие, он смотрел в упор на Беннета. В его коричневой радужке будто бы не были бликов, иногда глаз моргал, но теперь возникло стойкое ощущение, что исключительно ради приличия. Набрав в ладони нарезанный лук, он подошел в упор к одному глазу и протянул угощение.              — Это мой второй метод, — сказал Беннет, не отрывая взгляда. — На.              — Чего «на»? — не понял голос. — Зачем ты мне это протягиваешь?              — «Мне»? — улыбнулся Беннет, с трудом сдерживая внутреннее ликование.              — Я сказала бы так про любой глаз, — язвительно огрызнулся голос. — Ты так и не ответил, зачем?              — Ты не умеешь плакать, верно?              — Что?..              — Говорю, плакать не умеешь. Даже глаз не покраснел. Это ты.              — А я говорю, что не я! — начал паниковать голос, а глаз замер в одном положении, и в этот раз забыл, что нужно моргать.              — Я выиграл.              — А вот и нет! Это не я. Не я, понятно?! Это... это Питер! — услышав шорох, Беннет обернулся. Один из глаз начал активно моргать и шуршать гигантскими ресницами.              — Питер позади меня. Он не согласен, что ты украла не только его глаза, но и имя, — возразил Беннет. — Это ты. Ты — Ничего. Я победил, — он выбросил на пол нарезанные кусочки лука и отряхнул руки. — Теперь ты должна отпустить меня исследовать Бездну дальше.              — Мерзкий мальчишка со своими мерзкими нечестными уловками, — зашипел голос. — Хорошо-хорошо, ты меня подловил, доволен?! Проваливай отсюда быстрее.              — Я бы с радостью, — Беннет закрутил головой, — только вот выхода нет.              Как только он это сказал, губы напротив разомкнулись и раскрыли пасть, которая образовала квадратную дверь.              — Пхахади, — сказал голос.              — В твой рот, что ли? — засомневался Беннет.              — Эха хе хот, этхо хверь х хездну, — не очень убедительно ответил голос. — Быхей, ака я хе пехехухала.              Итак, голос, именующий себя Ничем зовет Беннета войти в свой рот. С одной стороны, других альтернатив нет, с другой... пусть он не считал себя шибко умным и семью пядями во лбу не обладал, звучало это предложение так же, как если бы фермер попросил курицу откладывать яйца сразу в кипящую воду.              — Раздери тебя Бездна, — раздался сзади новый мрачный голос. Беннет вздрогнул и обернулся. — Сколько раз я тебе говорил, что если уж играешь, делай это по правилам?              Рядом стоял молодой человек. Незнакомый от макушки и до ног, но одновременно с этим с ног и до макушки знакомый. Чуть повыше самого Беннета, с янтарными глазами и длинной светлой косой. Ну конечно же... Люмин столько рассказывала про него.              — Вы посмотрите! Кто почтил нас своим визитом? — заговорило Ничего. — Фальшивый Принц! Вот когда вернётся настоящий король, тогда-то ты попляшешь.              — Я делаю всё для того, чтобы он вернулся, — равнодушно ответил Итэр и посмотрел на Беннета. — Ты. Идешь со мной.