Охра

      Кэйа не был любителем чая. Об этом знал весь Мондштдат и частично Ли Юэ, оскорбленный тем, что гость раз за разом отказывался от ароматного горячего напитка. По мнению же Кэйи, прелесть чая (а таковая имелась) крылась далеко не во вкусе: каким бы он ни был мерзким, его горечь может подсластить умелый собеседник, ещё лучше — собеседница. Если бы Кэйа мог выбирать, если бы только мог провести половую селекцию, то несомненно окружил бы себя исключительно женщинами. Вот где свобода мысли, вот где чувства, не прикрытые стыдливо древесной стружкой. Кокетливые, скромные, серьезные и взбалмошные, Кэйе нравились все, а еще больше нравилось с ними беседовать. И дело даже не в расцветающих маках на их щеках, стоило только коснуться их очередному комплименту, а в чём-то неуловимом. Кружева или шифон? Взмах сабли или двуручного меча? Прохладный рассвет или перцовый закат?              Кэйа просто не мог отказать Лизе, когда та предложила чая. Ее чайные сервизы — произведение искусства, пальцы стыдятся после сражений со слаймами касаться изящного изгиба ручки на аккуратной чашечке. Каждый раз разной. Где хранится всё это добро? Согласно его подсчётам, где-то на территории библиотеки есть отдельная комната, доверху заполненная этими звенящими бабочками. Кэйе нравилось думать, что одна из книжек на полках отвечает за секретный рычаг, ведущий в тайную комнату. «Они все дома, сервизы эти, — однажды устало сказала Джинн, потирая виски. — Мне кажется, скоро придется съехать, потому что ночевать она будет в обнимку с блюдцами в форме лисьих морд».              — Джинн, наконец, перестала меня избегать, — весело поделился Кэйа, рассматривая прозрачный чайничек. В нём шишки, синие цветы и что-то, что обычно в быту называют «штукой». Так или иначе, на вкус это было что-то среднее между процессом жевания еловой ветки и настойкой от боли в горле. Кэйа для вида делал пустой глоток, убедительно проталкивал в себя слюну, а затем отставлял чашечку в сторону.              Лиза сидела напротив. Как всегда заспанная и уставшая, она с полуулыбкой обводила пальцем бортики блюдца.              — Дорогой, именно поэтому надо стучаться. Никогда не знаешь, что может встретить тебя за дверью, которая не дала своего разрешения войти.              В ее глазах не было укора. В них азартные языки огня в обнимку с ребяческим желанием поддеть. Кэйа не сдержал ухмылки и подпер рукой щеку:              — Если двери есть что скрывать, советую ей закрываться на ключ.              — Двери — девицы непостоянные, — махнула рукой Лиза. — То тут, то там, как-то забылось. Нужно относиться к ним с пониманием, а если уж и не отнесся, то хотя бы не раскидываться многозначительными улыбками. Двери — очень чувствительные, — серьезно поделилась она, отправляя за спину несколько кудрявых прядей. — Это хорошо, если не стукнут по носу.              — Ах, были бы еще тайны достойные, — протянул Кэйа. — Мне всего-то досталось то, что и так было достоянием всех зрячих людей Мондштадта. Никакой интриги.              — Думаешь? — лукаво спросила Лиза. — Интрига важна не столько для тех, кто ее раскрывает, сколько для тех, кто ее хранит.              — Верно, — откликнулся Кэйа серьезнее положенного, а затем поспешил скрыть это за глотком чая, тут же пожалев об этом. Если бы не Лиза, его лицо в один миг бы превратилось в сморщенный закатник. — Удивительно видеть тебя здесь в это время. Разве сейчас не причитающийся тебе дневной сон?              — Будем считать, что сегодня ты победил причитающийся мне сон в честном поединке, — мягко ответила она. — Тебе ли не знать, как я люблю провести время за интересной беседой? К слову об этом. — То, что это было далеко не к слову стало понятно с первого же слога. Если до этого в ее глазах сияли безобидные огненные язычки, то сейчас огня хватило бы, чтобы объять Мондштадт пламенем аккурат до самой Селестии. Кэйа почувствовал себя ребёнком, которого обманом заманили конфетами. Вестимо, очередная просьба попробовать зелье в качестве эксперимента. — В Сумеру мы часто задавались некоторыми моральными дилеммами на семинарах. Ни один человек представить себе не может, как я по этому соскучилась. — Она грустно вздохнула и устремила поэтичный взгляд вдаль, давая Кэйе время проявить активный интерес.              — И что же за моральные дилеммы? — улыбаясь, спросил Кэйа. Их беседы с Лизой — жонглирование словами на двоих. Ни разу не было такого, чтобы она хоть что-то разбила. К каждому слову, к каждому движению бровью, она проявляла такое же внимание, как к ее любимым сервизам.              — Ты наверняка знаешь подобную задачку с вагонетками, верно? — Кэйа кивнул, но она решила напомнить: — В условной шахте, добывая руду, ты едешь на вагонетке. Она несётся со скоростью приличной лошади в галопе, тормоза не работают. Впереди два узких тоннеля и рычаг на пути. Если ты потянешь за рычаг, то повернешь направо, если не потянешь — поедешь налево. Слева работают пятеро рабочих, справа — всего один. Потянешь ли ты за рычаг? — Она отставила чашку и оперлась подбородком на сложенные друг на дружку запястья.              — Потяну, — Кэйа пожал плечами и расслабленно откинулся на спинку стула.              — Что ж, это был самый быстрый ответ. Почему же ты решил потянуть за рычаг?              — Одна жизнь против пяти, я думаю, ответ очевиден. Если люди мне не знакомы, то для меня они единицы некоторого... сырья. Допустим, горит два сарая. В одном — запас продовольствия на полгода, в другом — на неделю. Первым делом все побегут тушить тот, что приумножит общее счастье. Действия во благо большинства.              — Джинн расстроится, если узнает, что доверила спасение жизней людей тому, кто сравнивает их с сараями, — вздохнула Лиза. — В случае с вагонеткой мы не знаем, что в этих сараях. Уместней было бы сравнить это так: горят два сарая. Один наполнен доверху чем-то, а второй наполнен чем-то лишь на десять процентов заполненности от первого. Содержимого мы не знаем.              — Именно, — подтвердил Кэйа. — Сараи с неизвестным содержанием даже упрощают ситуацию с вагонеткой. Не зная характер и полезность людей, проще принимать решение.              — А если бы ты знал полезность? — тут же живо поинтересовалась Лиза. — Предположим, что справа пять человек — осуждённые. Слева один человек — добропорядочный семьянин, работающий в полях. Потянул бы ты за рычаг? Это все еще не знакомые тебе люди, но ты откуда-то знаешь их содержание.              — Содержание людей, вне зависимости от их характера — кости, несколько литров крови и желание жить. Я всё еще исходил бы из принципа полезности. Потенциально их можно было бы заставить работать, ссылаясь на их спасение, и в сухом остатке они всё равно были бы полезней, чем один неизвестный мне семьянин. Тем более, мы точно не знаем, насколько объективно оценивать их жизнь до этого момента. Вагонетка едет здесь и сейчас.              — А если мы изменим задачу? — предложила Лиза. — Всё еще шахта, всё еще несущаяся на всей скорости вагонетка. Нет никакого рычага. Есть ты, пять рабочих и один сторонний человек, которого ты можешь толкнуть под колёса, чтобы вагонетка затормозила. Это определенно спасёт пять рабочих, нужно лишь немного... помочь. — Нажим на последнем слове был таким сладким, как крем поверх торта. Лизе нравилось загонять людей в тупик и наблюдать за реакцией. — Толкнул бы? Сработал бы здесь принцип чистой выгоды? Ничего не изменилось. Одна жизнь против пяти.              Кэйа рассмеялся и слегка наклонился вперёд:              — Лиза-Лиза, я понимаю, к чему ты это клонишь. Но мой ответ не изменится. Я бы толкнул.              — Как интересно, милый. — Она наклонилась вперёд в ответ. — Это очень честно. Убийство есть убийство, так?              — На первый взгляд, — задумчиво начал Кэйа, — кажется, что первый вариант с двумя тоннелями более гуманен. Как будто бы рычаг снимает с тебя часть ответственности, но суть осталась той же. Убийство есть убийство, — повторил он, чувствуя, как улыбка становится шире. — Продолжим?              — Пожалуй. Давай предположим, что тот, кого ты должен столкнуть — ребёнок. Неизвестный ребёнок. — Улыбка Кэйи исчезла стремительной кометой. — Толкнул бы? Кэйа?.. — мягко позвала она, не дождавшись такой же моментальной реакции, как во время первых вопросов. — Ничего не изменилось. Одна жизнь против пяти. Нет? Ох, очаровательно. Сердце капитана Альбериха еще пропускает солнечные лучи сквозь толщу льда? Что же изменилось? Жизнь неизвестного ребёнка важнее пяти жизней? А как же выгода? Пять людей запросто могут наплодить вдвое, а то и втрое больше таких же детей.              — Я понимаю, — смиренно ответил Кэйа. — Возможно, это потому, что ребёнок потенциально слабее.              — А если бы на месте ребёнка был такой же потенциально слабый взрослый человек?              — Тогда бы это только утвердило меня в решении толкнуть его, чтобы спасти пятерых здоровых и сильных.              — На чём же ты спотыкаешься, когда речь заходит о ребёнке? — Лиза пыталась подтолкнуть его к чему-то, но Кэйа не знал. Правда не знал. Вся его бравада и уверенность в собственном хладнокровии посыпалась, как только он представил что в его руках судьба маленького человека. В двадцать вообще сложно быть уверенным хоть в чём-либо.              — Всё в порядке, — заметив, что Кэйа помрачнел, поспешила успокоить Лиза. — Это гипотетические ситуации, мы просто беседуем. В этом проблема философии. Самопознание — как кристальная бабочка. Коснёшься её, проявишь неосторожность в своем путешествии, и процесс необратим. В руках у тебя останется лишь ядро. Это не плохо и не хорошо, это просто другой ракурс. Знаешь, беседовала я недавно с одним занимательным человеком на эту же тему. Представляешь, взял и сломал дилемму.              — Да? И как же?              — «Надо найти для решения новые вводные» — так он сказал. Когда речь зашла о том, чтобы толкнуть человека, он поинтересовался, какого этот человек веса и точно ли сможет остановить мчащуюся вагонетку. Затем выразил сомнения, что человек вообще способен остановить её, а оттого предложил бросить под колёса вагонетки крупный камень, чтобы она сошла с рельс. Я спросила, откуда же камень, ведь в условии этого не было? Он ответил, что оттуда же, откуда и человек, способный остановить своим весом вагонетку. «С точки зрения той же выгоды проще найти дополнительные условия и ресурсы для решения ситуации». — Во время своего рассказа Лиза смотрела сквозь Кэйю и еле заметно хмурилась. — Это интересно.              — И правда. Кто он?              — Ох, вы скоро познакомитесь. В Мондштадте он всего пару дней, но первым делом заглянул ко мне, чтобы взять пару книг и проконсультироваться насчёт нового оборудования. Хорошенький, вежливый, но совсем неразговорчивый.              — Алхимик? — Кэйа приподнял бровь. — Слышал-слышал. Кажется, Альбедо.              Когда чай был допит, а тема вернулась на безопасную поляну, где цвели разговоры о работе, новой кондитерской и грядущем фестивале, настала пора прощаться.              — Кэйа, пока ты не ушёл. Можно последнюю задачку?              — Разве я могу отказать такой красавице, Лиза? Конечно же.              — Едет вагонетка. Впереди твой близкий человек. Чтобы спасти его, нужно толкнуть ребёнка. Что тогда?              — Толкну.              — А если заменить ребёнка на несколько сотен человек?              — Не так важно, Лиза. Ребёнок? Тысяча детей? Я начну сомневаться только, если речь зайдет обо всём Тейвате.              — Принцип «результат стоит любых жертв» работает, только если не вмешиваются привязанности, я поняла. Спасибо, Кэйа. Приятно было вспомнить былое.                     

***

             — Нет.              — Я не спрашиваю разрешения, Кэйа. Я ставлю перед фактом.              Комната казалась наэлектризованной. Альбедо сидел на полу, пока Кэйа мерил шагами помещение. После разговора с Ки Юй прошло около получаса, и Альберих ни за что бы не подумал, что тридцать минут могут натянуть струны в нём до такой степени, что впору было резать ими глотки.              Кэйа не каменный. Он, несмотря на то, что в мыслях втаптывал себя в грязь с тем же рвением, с которым павлином красовался на виду у всех, не считал себя совсем плохим человеком. В любой другой ситуации он бы несомненно заинтересовался трогательной историей, приложил силы, чтобы разобраться в ней, но сейчас они с Альбедо не на увеселительном променаде, не на миссии от Ордена. Оставаться здесь дальше, пытаться вытащить деревню из кучи не самой приятно пахнущей субстанции значило бы беспощадно скомкать то время, которое у них осталось. Не говоря уже о том, что с самоконтролем Альбедо ввязываться в эту авантюру мероприятие в принципе сомнительное. Кэйа был уверен в том, что они солидарны. Вернее он привык, что, несмотря на видимые различия в характере, их мысли следуют друг за другом караваном. Поэтому они и обвязали себя алыми нитками, поэтому они сейчас здесь вдвоем, а не по-одиночке. Поэтому Кэйа сейчас злится — его ожидания не оправдались. Сидеть в тёмном уголке немого согласия всегда проще, чем высовывать голову наружу и осматриваться. Сейчас же отсидеться не получится.              — Перед фактом? — Кэйа поджал губы и криво улыбнулся. — Я думал, мы действуем сообща.              — Бесспорно. Когда мы можем себе это позволить, — согласился Альбедо. Кэйю снова начало раздражать это непробиваемое лицо. — Ты ведь понимаешь, что одни они не справятся?              — Да мне... — Кэйа почти ругнулся, но затем продолжил на тон ниже: — Мне плевать понимаешь? На всю эту деревню плевать. Я хочу быстрее довести тебя до Разлома. Быстрее найти этого клятого учёного, местоположение которого известно лишь набросками. Быстрее привести тебя в норму.              — Я в норме.              — Правда? Покажи коробку с лекарством.              — Зачем? — Альбедо и в этот раз постарался сохранить спокойствие, но сам неосознанно вцепился одной рукой в другую.              — А почему нет?              — Кэйа, это не имеет смысла, я...              — Альбедо, я, может, не самый умный человек в Мондштадте и до тебя мне далеко, но не делай из меня идиота. Ты за последние два дня выпил недельный запас обезболивающего. Мне не нужно видеть содержимое коробки, мне достаточно того, что ты его от меня скрываешь. Врать — не твое, знаешь?              Альбедо замолк и отвернул лицо в сторону. Впервые за всё время их общения в его глазах промелькнуло некое подобие раздражения. Костяшки на его пальцах побелели, Кэйа был почти уверен, что он схватился за руку с такой силой, что вот-вот и начнут крошиться кости. Альбедо сдерживался. В интересах Кэйи было не провоцировать конфликт, но игнорировать это мерзкое дерево, которое за полчаса выросло в комнате, тоже было невозможно. Оно смердело, его ветки мешали смотреть друг на друга.              — Я хочу помочь.              — Я понимаю, — Кэйа ответил уже намного мягче. Он присел напротив, пододвинулся поближе и почти потянулся к напряженным рукам, но тут же себя одёрнул. — Я правда понимаю, Альбедо. Но мы не можем рисковать. Эта деревня никуда не денется за пару месяцев. Как насчёт разобраться сначала с твоим состоянием, а затем вернуться сюда?              — Может быть поздно, — отчеканил Альбедо, так и не посмотрев на Кэйю. — Время здесь идет намного быстрее, а жизни утекают намного проще. Я не понимаю, почему мы не можем просто задержаться?              — На сколько?              — Пока их... «тотем» снова не загорится красным. Тогда доказать будет намного проще.              — С чего ты взял, что ты вообще сможешь им что-то доказать? Они живут так, видимо, не одно столетие, более того, их всё устраивает. Ты ведь раньше меня догадался, что никакой Богини не было и в помине, так чего ради?              — Ради тех, кого еще можно спасти, — тише пробормотал Альбедо.              — Да не спасти их! — Кэйа с трудом сдерживался, чтобы не встряхнуть Альбедо за плечи. — Кого ты собрался спасать? Детей? Они зависят от родителей, а критическое мышление у последних отрезано вместе с пуповиной. Я знаю, что ты пытаешься спасти, Альбедо. Здравый смысл. Только вот его здесь нет. То, чего не существует, не может ни в чем нуждаться, во спасении в том числе. Эту девочку... Ки Юй, очень жаль. Подругу ее тоже. Но мы. Ничего. Не можем. Сделать. Что ты им скажешь? Мы — чужаки. Кому они поверят, нам или многолетнему опыту, который показывал, что так — правильно, так — хорошо? Мы только потратим время, а здесь всё останется точно так же.              — Ты закончил? — прохладно спросил Альбедо.              — Это всё, что ты можешь мне сказать? — точь в точь продублировав тон, Кэйа снова поднялся на ноги. — Было бы здорово, если бы ты поделился своими планами.              — Я не знаю. — Альбедо тоже поднялся на ноги. — Мне нужно время.              — Вот именно. Нам нужно это время. Я несу за тебя ответственность.              — Никто не просил брать за меня ответственность. — Голос Альбедо такой ледяной, что возникают сомнения, а тот ли Глаз Бога ему достался.              — О, — Кэйа широко улыбнулся. — Вот как.              

***

             Кэйа не привык ссориться. Даже само слово какое-то детское, оно должно было выпасть вместе с молочными зубами. С того момента, как он получил глаз Бога, Кэйа ни с кем не вступал в открытую конфронтацию, особенно с союзниками. Он из тех, кто с елейным видом пропоёт «как скажешь», а затем со всё той же улыбкой сделает по-своему. Ему всё сходило с рук, потому что — если обойтись без ложной скромности — в профессиональном плане он выполнял даже сверх меры. Миссии заканчивались успехом с минимум потерь, сплетни проходили через тщательный фильтр и доходили до Джинн уже облаченные в сухие факты, пропитанные канцеляризмом в отчётах. Ей, вероятно, много чего не нравилось в Кэйе: пристрастие к спиртному, нахальные улыбки по делу и без, риск, на который он идет, не сомневаясь ни секунды, но все это нивелировалось той самой сухой выгодой, о которой они говорили с Лизой пять лет назад. Джинн могла бы поставить Кэйе ультиматум, но знала, что ни к чему хорошему это не приведет. Все знали, а лучше всех знал Кэйа. Ссора — небезразличие к тому, что делает другой человек и к самому человеку в частности, а ему было до сладости в душе всё равно. Настолько, что его почти перестал задевать пренебрежительный взгляд Дилюка. Лишь иногда, когда алкоголя было слишком много, он захлебывался в нём и будто бы в ком-то нуждался.              Обнаружив, что в полку прибыло, Кэйа был неприятно удивлён. Ему нравился Альбедо, в этом нет ничего удивительного. Красив, умён и обаятелен в своем неумении грамотно социализироваться, как тут не понравиться? Кэйе нравилось проводить с ним время, нравилось беседовать о важном, но еще больше о совсем не важном. Нравилось перебирать шутки, доставать, как разноцветные безделушки из шкатулки, и наблюдать за реакцией: какая понравится больше? Нужно было задуматься о том, что он по уши в болоте, когда вызвался тащить Альбедо в Разлом. Неужели это всё страх остаться без общества, которое оба считали лишь временным пристанищем? Неужели это стоит того, чтобы снова расковырять себе грудь, словно в приступе чесотки, и снова чувствовать эту мерзкую беспомощность?              Их разговор ничем не закончился. Альбедо углубился в чтение дневника (изображал он это весьма скверно, зрачки его не двигались, глаза забывали моргать), а Кэйа, разозлившись еще сильнее, предупредил, что идет проветриться. Далеко уйти не удалось, поэтому он засел под деревом, вырисовывая на земле круги веткой.              Ночь, словно на дне колодца, тёмная и глубокая, не собиралась освещать деревню ни звездами, ни луной. Сверчки упаднически стрекотали по обе стороны от Кэйи, где-то неподалёку раздалось ржание лошади. Кэйа невольно вспомнил девчушку лет пятнадцати, которая просила сегодня днём прокатиться на Хьюго. «Я умею ездить, честно! Но наша кобыла недавно померла, а я очень соскучилась по езде. Можно?». Кэйа мягко отказал, потому что рисковать конём не хотелось.              Уязвленная гордость («Как же так, мои старания не оценили по заслугам!») предложила взять коня и вернуться в Мондштадт, но Кэйа, хоть и учёл предложение, всё же знал, что даже если бы Альбедо прямым текстом послал его в интересное место, никуда уехать не получилось бы. Как бы Альбериха ни раздражала эта благотворительность на ходулях, он не уедет. Не сможет. За вспышку агрессии, пусть и неявную, стало стыдно, но нельзя же потакать этому невразумительному желанию всем помочь?              Сзади раздался хруст ветки.              — Это мое дерево. Уходи.              Шу Мэйфэнь вышла из темноты. Остановившись напротив Кэйи, она взглянула сверху-вниз и скрестила руки на груди, повторив:              — Уходи.              — Я прошу прощения, — вежливо откликнулся Кэйа, запрокинул голову с широкой улыбкой, но с места так и не поднялся. — Мы с ним тоже неплохо поладили. Могу я здесь немного посидеть? Можем вместе. — Он похлопал по земле рядом с собой. — Нет?              — Ты мне не нравишься, — без обиняков сообщила она, но уходить не спешила.              — Правда? Почему же? Я разве сделал что-то дурное? — поспешил поинтересоваться Кэйа, склонив голову набок.              — Вы с этим, вторым, вмешиваетесь в наши дела, хотя ничего не знаете. Пришли и думаете, что можете диктовать свои правила, — процедила она сквозь зубы, но всё же села неподалёку, подтянув к себе колени. — Поверили этой дурочке. А она нафантазировала себе непонятно что, думает, что со всех сторон права.              — Кто сказал, что мы собираемся вмешиваться? — удивленно спросил Кэйа. — Мы собираемся уехать на рассвете.              Шу Мэйфэнь вздрогнула, словно ей отвесили пощечину и широко распахнула глаза. От этого взгляда Кэйе стало физически плохо, сердце жалостливо сжалось, когда стало очевидно, что и для неё они были последней надеждой. Она быстро взяла себя в руки, неопределенно хмыкнула, а затем примостила голову на узких коленках. Они сидели так еще десять минут. Кэйа чертил на земле знаки и думал, Шу Мэйфэнь просто смотрела вдаль. Иногда он замечал, как девочка хочет что-то сказать, но в итоге всё равно упрямо отворачивалась.              — Повезло тебе. У тебя есть Глаз Бога, — не смотря на Кэйю, сказала Шу Мэйфэнь.              — Я не считаю это удачей. — Кэйа машинально потянулся к поясу. — Есть много вещей, на которые я хотел бы его обменять.              — А у меня есть много вещей, которые я бы на него обменяла.              — Какой бы ты хотела? — спросил Кэйа с лёгкой улыбкой.              — Может, анемо? — задумчиво протянула она. — Правда, что люди, у которых есть этот Глаз Бога, умеют летать?              — Что ж, те, кого я знаю, летать не умеют.              — Жаль, — коротко откликнулась Шу Мэйфэнь. — Надеюсь, в следующей жизни я буду парнем с анемо Глазом Бога.              Вопрос «зачем?» был бы крайне неуместным, потому что не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять это простое и по-детски наивное желание. Не будь она девочкой — её бы здесь не было. Поэтому Кэйа промолчал, не зная, как дальше развить диалог. Да и нужно ли это?              — Почему ты не со своим другом? — вдруг спросила Шу Мэйфэнь.              — А ты почему не со своей подругой?              — Пф, — фыркнула Шу Мэйфэнь и, скорчив недовольную рожицу, проворчала: — Ведешь себя как ребёнок.              — Мы немного повздорили, — признался Кэйа. — Я не чувствую себя неправым, но зачем-то хочется извиниться.              — Ты совсем как Ки Юй. Она постоянно извиняется, даже если ничего такого не сделала. Особенно последнее время. Я на неё кричу, а она только и говорит мне своё «извини», будто бы в чём-то виновата. Отвратительная привычка.              — И что же мне делать? — вздохнул Кэйа, откидываясь на ствол дерева и ударяясь головой.              — А мне-то откуда знать? Это ты здесь взрослый. — Она развела руками, наблюдая, как Кэйа со страдальческим видом потирает ушибленную голову.              — А что бы ты хотела, чтобы она сделала?              — Я просто хочу, чтобы у неё всё было хорошо и всё. Ни извинения не нужны, ни благодарности. Иногда они только мешают.              Они посидели ещё около часа, коротая время за незатейливыми разговорами: о Мондштадте, о том, какое солнце злое летними днями, о том, что сложно найти запах привлекательнее свежего хлеба поутру и о том, что вода кажется сладкой после острых блюд. Скорлупа Шу Мэйфэнь треснула, а из трещинок показался нежный зефир. Когда настала пора прощаться, она встала на ноги, отряхнула платье и сказала:              — Наверное, мы больше не увидимся. Ненавижу вставать на рассвете. Прощай, Кэйа. Надеюсь, ваша экспедиция пройдёт успешно.              — Прощай, Шу Мэйфэнь.              Кэйа не сразу пошёл в дом. Побродил в окрестностях, долго рассматривал глазурные лилии (будет ли он похож на провинившегося мужа, если притащится с цветами?) и все же решился поступать «как взрослый». Умалчивание проблемы не избавит от необходимости ее решения, поэтому как бы ни хотелось задавить Альбедо привычным авторитетом, придется идти на компромиссы. Какой в принципе может быть компромисс в подобной ситуации Кэйа не знал, и, наверное, не узнает, пока они не поговорят.              Остановившись на более приземлённом способе заглаживании вины в виде закатников, Кэйа осторожно зашел в дом. Не горела лампа, в комнате было определенно пусто. Тревожность искрой упала в лужу масла и разожгла состояние, близкое к паническому, потому что куда мог деться Альбедо? «Тотем», — подумал Кэйа и, небрежно бросив закатники на пол так, что они разбежались пугливыми мышами в разные стороны, направился к двери. На полпути она распахнулась. Альбедо, держа в руках лампу, был взъерошенным и... уязвимым.              — Что случилось? — Кэйа в несколько шагов сократил расстояние. — Приступ? Достать обезболивающее? Альбедо?              В глазах Альбедо такая открытая обида, злость и неприкрытое облегчение, что Кэйа едва ли не пятится назад.              — Где ты был? — тихо спросил он.              — Я?.. — Кэйа разом забыл, где был и что делал. — Я сидел под деревом неподалёку от рисовых полей. Я ведь сказал, что проветрюсь. Мы встретились с Шу Мэйфэнь и...              — А где Хьюго?              — Хьюго? В стойле.              — Его там нет.              — Нет?.. Ох, наверное, та девочка решила покататься ночью и подумала, что я не замечу. Ты так и не сказал, в чём... — Кэйа осекся на полуслове.              Альбедо подумал, что Кэйа уехал. Подумал, что бросил его. Когда его не было слишком долго, подумал о самом худшем и пошел в стойло проверить коня. По лицу Альбедо сложно было сказать, что он чувствует — когда спокойная гладь воды оборачивается штормом, тут не до распознавания его оттенков, нужно спасаться. Альбедо стоял в дверном проеме, обхватывая ту руку, что держит керосиновую лампу, свободной, но даже так они обе мелко подрагивали.              — Всё в порядке. Я пришел к неверным выводам. Наверное, это результат болезни, с каждым днём допускаю всё больше и больше ошибок, — быстро заговорил Альбедо, пытаясь прошмыгнуть в комнату, но Кэйа преградил дорогу:              — Альбедо.              — Не нужно мне было идти искать. Только сбил и себя, и тебя с толку. Я...              — Альбедо, послушай.              — … не хотел устраивать допрос таким тоном. И то, что было до этого я тоже не хотел говорить. Было ужасно грубо срываться на тебе.              Кэйа со вздохом взял из рук Альбедо керосиновую лампу и поставил на низкий столик. Комната, окруженная кольцом темноты, казалась совсем крошечной, и в этой темноте Альбедо выглядел особенно беззащитным. Он смотрел исключительно в пол, не решаясь поднять взгляд.              — Я могу тебя обнять? — тихо спросил Кэйа, чуть подавшись вперёд. Альбедо тут же поднял голову. В глазах недоумение вкупе со сконфуженностью. Для верности он делает шаг назад и задает вопрос, который взял первенство в списке самых душных.              — Зачем? — настороженно, будто Кэйа предложил прыгнуть бомбочкой в жерло вулкана.              — Потому что я хочу тебя обнять. Можно? — Кэйю не сбить неловкой атмосферой, он упрямо задает вопрос еще раз. Серьезно, не улыбаясь и глядя точно в глаза. — Нельзя? — спустя секунду спросил он, наклоняясь ещё ближе и прищуриваясь. Он ждал разрешения, как собака, перед которой положили лакомство, но еще не дали команду.              — Можно, — неожиданно сиплым голосом ответил Альбедо. — Я просто не понимаю за... — конец фразы оборвался и полетел вниз. Кэйа осторожно, словно обращаясь с тонким осенним листом, готовым в любой момент рассыпаться, прижал Альбедо к себе.              — Я не оставлю тебя, — мягко сказал Кэйа. — Даже если поссоримся. Даже если сильно. Извини, что ушёл. Я не должен был.              Альбедо застыл, убедительно изображая камень, но обнимать его всё равно было очень тепло. Сейчас ситуация, произошедшая пару часов назад казалась такой незначительной, такой не достойной того взгляда, с которым Кэйа столкнулся, что хотелось расслабленно рассмеяться.              — Я должен был мыслить рационально, но отчего-то у меня не получилось, — приглушенно ответил Альбедо.              — У меня тоже, — согласился Кэйа. — Ничего страшного. Я думал, что ты пошёл исследовать тотем и тоже чуть было не начал паниковать. — Он прижал Альбедо еще крепче и, не сдержавшись, провел кончиком носа по волосам, прежде чем зарыться в них и расслабленно выдохнуть. Спокойно. Хорошо. Разве что сердце исполняет цирковые номера, но это уже частности.              — Кэйа.              — М-м?              — Если ты захочешь уйти, если тебе... надоест, то ты не должен думать обо мне. Хорошо? Я и сам справлюсь. — Альбедо будто бы обмяк в руках, стал податливой глиной, а затем прислонился лбом к его плечу. В этом незатейливом жесте столько доверия, которое выудить иными способами нельзя, что Кэйе становится трудно дышать.              — Я и не сомневаюсь, что справишься, — откликнулся Кэйа, пропуская светлые локоны меж пальцев. Однажды звезды расслоились на ниточки и получились волосы Альбедо, не иначе. — Но я никуда не уйду, пока ты сам меня не прогонишь. Ты ведь пока не планируешь меня прогонять, верно?              Альбедо молча покачал головой.              — Не злишься?              — Не злюсь. А ты?              — И я не злюсь.              — Мы можем так постоять ещё немного? — Кэйа торгуется, как на рынке, пытаясь отвоевать осколок умиротворения. Его он положит в карман, чтобы в особенно тёмные дни доставать и любоваться. — Если тебе не неприятно.              И они постояли так ещё немного. Кэйа считал до десяти, говорил про себя «еще немного» и начинал сначала. Альбедо относился с пониманием, не торопил и не напоминал, что они перешагнули «немного» несколько минут назад.              — Я нам принёс закатников, мы могли бы... — Кэйа нехотя отстранился, а затем выдохнул: — Боже, Альбедо, что у тебя с лицом?              — С моим лицом? — всполошился Альбедо, сразу же коснувшись щёк. — Что с ним?              — Оно прекрасно, — промурлыкал Кэйа, на всякий случай отскакивая подальше, потому что Альбедо слишком красноречиво свёл брови. — Румянец тебе к лицу.              — Это освещение, — деланно безразлично отозвался Альбедо и сделал вид, что крайне заинтересован в закатниках на полу.              — Как договориться с Селестией, чтобы такое освещение было всегда?              — Кэйа, Архонтов ради!              За окном цокот копыт, приближающееся ржание и заря. В доме закатники, смеющийся Кэйа и Альбедо, потирающий щёки немного чаще положенного. Всё было слишком хорошо.