Вафли

Отметить Первое апреля в школе решили как-то случайно: слово за слово, послабление сдающим экзамены в этом году, и вот, уже нужно думать над развлекательной программой для мероприятия (на тему «Школа», естественно). Актовый зал после Восьмого марта был весь благополучно в сухих цветах, полуживых шариках и не очень легко отмывающейся краске, которую использовали для того, чтобы нарисовать большие поздравительные плакаты. Работы, как будто, не очень много, но уборщица тут, судя по всему, не появлялась с того самого Восьмого марта, и Рома чувствовал себя, как на одиночном субботнике, оттирая эту дурацкую краску, отгрызая жвачку под стульями по личному указанию Зои Леонидовны и агрессивно сметая пыль и волосы по паркету. Толку от его уборки было мало: жвачка продолжала свое сцепление с нижней поверхностью стульев, грязь рассостредотачивалась по полу. А ведь им эти полы еще и мыть. Антон на их наказание опоздал, но сразу схватился за тряпку. Рома с методичностью убийцы (импульсивно и непродуманно) двигал шваброй, одной спиной наблюдая за тем, как Антон собирает его пыльные кучи в мусорный мешок. Уборка вмолчанку — это еще полбеды. Антон придирчиво оглядывал следы его работы, дотирая, дочищая, соскабливая лишнее, на что Рома без всякого контроля зло расплескивал воду. И себе на кроссовки, и вокруг ведра (он тут же разгонял лужи шваброй). Само молчание было издевательским, потому что антонов полуприказ — «Тихо» — Рома запомнил хорошо и воспринимал это, как ограничение собственной воли. Хотелось, в отместку, орать, конфликтовать, — и все осмысленно, потому что их враждебные… танцы друг вокруг друга вышли за предел позволимого. Прекрасно, что Петров не святой. Рома не один отдувается. Руки воняли грязной половой тряпкой, потому что перчатки им выдать не удосужились (Рома смыслил в уборке хотя бы это), и он с удержанием подумал, какими красными, сухими и раздраженными мыльным средством будут руки Антона. Ладонь абсолютно дурацкая, нежная, не бяшина сбитая культяпка, — так Рома вспоминал их вынужденное рукопожатие. Ржавые батареи актового зала гудели тише, чем обычно, потому что отопление постепенно убавляли. Они все еще не перемолвились и словом, когда Антон вдруг сообщил: — Я отойду, — и ни ведра с собой не взял, ни губок, видимо, отлучившись в уборную. Рома кинул швабру на пол и уставился в зеркальную стену: взлохмаченные волосы, недовольное, убитое ранним подъемом лицо. Почему-то вдруг аккуратность стала важной; он пригладил челку и, все равно, потом взбешенно взбил ее обратно, как будто тушась собственной опрятности. Антон все еще не выглядел, как человек, утомленный уборкой. Рома присел на стул в ряд, где лежали их вещи, и пораскинул. Рюкзак-то его здесь. Вторжение показалось просто необходимым. Рома с механическим «вжик» раскрыл сумку Антона, ища хоть что-то позорное. Обнаружились художественные прибамбасы, обычные учебники, маркеры самых разных цветов и плотная тетрадь, очень похожая на тот альбом, который Рома видел у него тогда на литературе. Он пролистнул пару страниц, отмечая какие-то отдельные абзацы, совсем обрывочные строчки, быстрые зарисовки, ничего криминального. Но самые длинные (или важные записи) были по датам. И он читал дальше. По, как Рома понял, дневнику Петрова понять что-то было вообще сложно. Все какое-то витиеватое, без точных и понятных предложений. Все словно автоматическое письмо или отрывки личных впечатлений. Дневник чуть не выпал из рук и открылся на странице, которая явно закладывалась не один раз. Начало третьей четверти, его первый день здесь. Рома закусил внутреннюю сторону щеки.

«Почему именно ты?

Почему это вообще не было неприятно?

Уйди»

Рядом, в верхнем левом углу его руки. Нет, это, конечно, могли быть просто руки, но костяшки не целы, даже словно выцарапаны карандашом. И вафли, рядом. Заметка за заметкой, ничего о нем больше не было. Знакомые события, но ничего — ни о сгущенке, ни о шаурме, ни о последней драке, ни об автобусе, когда они ехали вместе, ноль, ноль. За окном гаркнула ворона. Ладони вспотели, и Рома листнул до последней страницы, на дотошный и правдоподобный рисунок костей, но тут с нажимом треснула входная дверь. Он машинально обернулся на звук, и дневник в его руках загорелся, выдавая его с потрохами. — Ну и как? Много нового? — не узнать темно-зеленую обложку и Рому у рюкзака было сложно, и Антон мгновенно сложил картину. Роме не хватило стыда, чтобы замять все это дело: он просто медленно захлопнул дневник и опустил руки. Равнодушия тоже не было. — Столько рожи серьезной — а тут вафли, руки и хуй пойми что! — проблема вырвалась как-то само собой. Даже дрянные вафли — проскользнули в возмущение, обличая ромино фиксированное внимание. Эти вафли… — Рад, что ты думаешь, что ты целевая аудитория, — Антон наконец-то двинулся и прошел в зал, огибая ряды одинаковых школьных стульев, как барьер, их разделявший. — Не понял, — Рома спрятал дневник за спину, как только Антон приблизился. — Скула как? Не болит? — глаза Антона полоснули, как лезвие, но унизительно для себя отбирать дневник он не стал — остановился, поправляя растормошенный рюкзак. Злость Ромы приходила вспышками, на особо уличающие слова. Бравада, сопротивление пробили каждую клеточку тела. — Потрогай, медпункт, — Рома без всякой задней мысли бросил вызов. И тут, почему-то, до него дошло. На Антоне не было очков. Дужка вторых новых, — воспоминание тоже пришло вспышкой, — погнулась еще в раздевалке. Антон вдруг оторвался от рюкзака. Его рука, поднявшись неверным движением, точечно коснулась места удара, вызывая удар мурашек по спине. Прохладная, влажная, едкий запах хлорки и чистящего средства попал в нос, и все сейчас было совсем не про хвою с лимоном. Но ладонь скользнула дальше, на шею, задерживась на долю, — долю! — секунды, и опустилась. Другая — аккуратно потребовала дневник, который Рома уже пережал. Сливовый синяк пылал опять. — Там под костями еще подпись «хук вышел бесталанный». Верни. Рома, наконец, отвис и расслабил пальцы. Дневник с последней подписью — «хук бесталанный» — перекочевал в портфель, скрываясь от его глаз. Вовсю пронзил неудобный жар. — Но я бы еще раз двинул. Для надежности, — продолжил Антон, снова, к удивлению Ромы, выпадая из своей манеры. Нет, слова, как обычно, спокойны, собраны, но ухмылка в них… Грубоватая и издевательская, такая, что все в животе сводит. И это такая сторона, которую видит только Ромка. Или, которая была показана только ему, потому что обиды никак не возмещались и кипение росло в геометрической прогрессии. Рома так рассосредоточился, что почувствовал, как моргает. Внимание на шее сбивало. — Двинь, — снова вызов, предложение. — Ты и так с синяка горишь, — Антон остановил на нем взгляд. Точно запоминая. Рома чуть не ушел в отрицание, но вся паника разбилась об эти как будто знающие, внимательные глаза. — Сам горишь. — Пошел нахер, — без ожидаемых придумок, на что Пятифанов почти разочарованно дернул головой. Казалось бы, категорическое — и иди занимайся снятием плакатов со стен, но Рома если заводился, так заводился. — И почему же именно я? — Рома постарался придать голосу не свойственной себе вкрадчивости. Нахуй бей. — Там про тебя ни слова нет. Антон пережевывал вопрос не с неудовольствием, как Рома хотел, а со странной неподвижностью: тон, взгляд прямые и уравновешенные. — Как же ты любишь пиздеть, — голос чуть ли не сорвался. — Люблю, — флегматичное отсутствие возражения, и он направился действительно снимать плакаты. Поставил себе стремянку, тонкими пальцами затем отклеивая углы бумаги. — Мне ты нахуй пиздишь? Антон ничего не сказал, полностью отворачиваясь к завешанной стене. Заявилась Зоя Леонидовна, проверяя работу. Ее (Рома аж до трясучки, доводила его эта женщина) не порадовали валяющаяся на полу швабра и не поставленные как надо стулья. Рома неглядя похватал их и принялся расставлять по заданной завучем схеме. Никто не знал, зачем все переставлять, если и так все стояло нормально, но у Зои Леонидовны свои загоны в голове. Она еще добрых пару минут покачала головой, напоминая Роме игрушечных мопсов, которых ставят в машину. Только потом, раздав еще пару указаний на следующий день, удалилась. Антон снял все листы и начал помогать Роме со стульями. Вернее сказать, носил вторую их половину в противоположную от Ромы сторону. — Ты жрать вообще сегодня собираешься? — Рома не рассчитал и слишком сильно задел паркет ножкой стула, оставляя там царапину. — Я не голоден. Эта ебанутая привычка отвечать спокойно, отвечать в любом случае, даже если никакого, нахуй, общего языка нет. Рома почуял очередное вранье, но вытянуть хоть одно нормальное слово с Петрова не предоставлялось возможным. — Ага, а ведешь себя так, будто лимона съел, — Рома нарочито сильно опять цепанул паркет, все еще никак не в силах признать запах уборки и пыли вместо свежего, точного аромата. — У меня с дебилами разговор короткий, — фраза разъела воздух, и Рома оскорбленно подался через стул вперед. — Че ж ты тогда до сих пор пиздишь? Антон погладил спинку стула ладонью, будто давая себе время на размышление. — По-моему, ты первый должен знать. — Стрелки не переводи. Я в тебе нихуя не понимаю. — И не надо, — Антон перенес вес на одну ногу, выдавая какую-то внутреннюю претензию, которую Рома тоже не понимал. — Сядь, — огрел голосом Пятифанов, бросая расстановку стульев и подходя к нему ближе. Плечи Антона чуть нервно дернулись, но он остался стоять, выдерживая ромин злой, не терпящий возражений взгляд. На эти самые плечи легли контролирующие руки, осаживая Антона на стул. Рома, как в трансе, наклонился к его лицу, чтобы быть с ним на одном уровне. Глаза зафиксировали маленький, белый шрам на подбородке, — чистая выдумка. — Ты плохо воспринимаешь непредсказуемость, — Петров шумно выдохнул. — Что еще я плохо делаю, психуелог? — дыхание, в котором еще угадывался чай, покрыло лицо Ромы румянцем. — Режешь, — пальцы Антона легли на молнию роминой олимпийки и застегнули ее под горло. Бам, бам. Рома выпрямился. — Заебал ты. Что значит «уйди»? — запись из дневника прилипчиво не покидала голову. — Ты знаешь что такое личный дневник? — Антон саркастически надавил на слово, которое исчерпывало ответ. Рома гнул дальше. — Ну, раз уж я там, я должен знать! — он качнулся на пятках, голос — требовательный и восклицающий. Антон терпеливо смотрел на него. — Что я тебе сказать могу? Не должен. — Заебись! — Рома всплеснул руками. — Просто охуенно! — Рома пнул стул, пришедшийся под ногу, сунул подмышку свои вещи и направился к дверям. — Ты слышал Зою Леонидовну, — Петров никак не реагировал на ромино возмущение, только напомнил, что завтра, сука, в то же время здесь. — Сам разберешься! — бросил Рома через плечо, со всей силы закрывая за собой дверь, хотя в словах Антона и была — просьба провести время вместе и дальше. И завтра. Уязвлять своим уходом — было дурной привычкой, прошением внимания тогда, когда его отказывались обеспечивать. Но щас Рома об этом даже не думал. Даже не думал.

***

К Полине он мог заявиться в гости в любое время. Странная, как будто длившаяся уже давно тишина ее дома, скрип колес инвалидного кресла дедушки Харитона, всегда свежие цветы на столе создавали замкнутое, но не тревожащее ощущение уюта, которое Рома не находил дома. Актовый зал выжал из него все соки, и Полина радушными объятиями приняла его на кухню. Полина как-то успевала: на скрипку, прекрасно учиться, ухаживать за дедом и выдавать кулинарные шедевры в густой пустоте ее кухни, которая Роме, без мамы, казалась действительно такой. Но запах печеных яблок, теплый ромашковый чай, духи Полины, которые он знал и помнил с шестого класса мягко размывали все ощущение. — А чего тебя зал убирать-то оставили? Подрался? — она заботливо коснулась маленького синяка на скуле, придвигаясь ближе. Подушечки пальцев погладили место удара, на что Рома насупился. Не нужно было с ним нежничать. — Мне еще и завтра тащиться, — погода за окном вообще не располагала к уходу: Рома отметил, что лился, ломясь в окно, дождь, и откусил еще кусочек пирога. Жевал медленно, как никогда обычно не ел. — Ну, это всего лишь один день, — она положила ему еще один кусочек на тарелку. — Могу я спросить: ты… с Петровым подрался? — голос ее был чуть осторожным, как будто она ступала в холодную воду. Рома помолчал. — У него на лице все написано? — Рома отставил пирог в сторону. — У тебя случайно мороженого нет? Полина без всяких вопросов проверила морозилку, доставая оттуда самое простое эскимо. — Он просто без очков пришел, и нос какой-то… — она подала ему пломбир, с некоторым разочарованием спрашивая: — Яблоки не очень в тему, да? Рома тут же понял свою оплошность. — Да нет, вкусно, просто холодненького хочется. Мы ж без пива сидим, — он усмехнулся, замечая, как теплеет полинин взгляд. — Ну ладно! Пирог все равно очень дедушка любит, — она уселась обратно, ненавязчиво наблюдая за тем, как Рома шуршит упаковкой. Мороженое в шоколаде, с орехами, — и ведь не жалко ей! Рот наполнил желанный холод, сливочный и надламывающийся на языке. — Ты прям детектив. Шерлок, — Рома не приревновал ее внимательность, после их первого поцелуя зная — что Полина отметила это лишь из вежливости. — Ты это потому, что он на скрипке играл? — она засмеялась в чай, от чего тот всклолыхнулся паром. Рома знал, что тишина ее дома обманчива, и, когда гостей нет, он заполняется музыкой — в непрерывные тренировки. — Не хочешь сыграть? — Рома бы с удовольствием послушал сейчас, тем более, что Полина приноровилась разучивать версии самых обычных песен, которые на скрипке звучали достаточно необычно и резво. — Не поверишь, я сегодня отдохнуть хотела, — ее рука тихонько скользнула ему на плечо, выбивая из Ромы маленький выдох. Полина!? Рома в три глотка дохлебал чай, ожидая чего угодно. Полина, вместо своей игры, запустила пластинку с какой-то классической композицией. — Тормози, ты какая-то сегодня очень романтичная, — сообразил пошутить Ромка, присаживаясь на стул в полининой комнате и, — он не заметил, — на пушистую Джоанну. Грозный мяв заставил Рому вздрогнуть от неожиданности. — Просто соскучилась. Ты в школе, как еж, — она присела на краешек кровати, в своих домашних легких брюках и с розовыми щеками. Оно и раньше так было, — что дружба текла как-то слишком мягко, — но с той прогулкой Полина нашла какой-то новый уровень открытости. И Рома не чувствовал диссонанса, или назойливости, потому что Полина всегда была честной, с небольшой выстреливающей хитринкой. Дождь все капал, но, из этой комнаты, уже глуше. — Да просто Бяха с Семёном… — Рома не включал в это уравнение одно высокое и белобрысое нечто, уродовавшее ему обыкновенные будни, — даже если сам Рома решал приблизиться. — Короче, как-то все не ладится. Полина нежным движением взяла его за руку. Они посидели так с добрые пару минут, пока Полина изъясняла свою позицию по поводу распада их компании и что Роме нужно выправляться «без бандюганов». — …Ну, ты теплый, конечно. И пульс у тебя волнуется, — продиагностировала она, поблескивая внимательно глазами. Рома и сам хотел. — Мороженое не притупило, — он расстегнул олимпийку, прерывая держание их рук, но отдавая Полине самую добрую улыбку, какой на его лице не было очень давно. Джоанна требовательно мяукнула, размещаясь на роминых коленях. — Ах ты! Это мой джентльмен! — Полина почесала ее за ушком, но интонация кошкой была считана верно, и та спрыгнула, не пробыв у Ромы и нескольких секунд. — Вот как кошкам с тобой живется! — Рома старался не рассматривать увлеченно свои черные носки. Полина притягивала своей девчачьей, абсолютно подростковой нормальностью и нажимом. — Да иди ты! — она хлопнула Рому по плечу, но Рома вновь перехватил ее ладонь. Ну тупо было сидеть. Он пересел на кровать, вдыхая навязчивый ежевичный запах, который так проступал однозначно ярче. Губы, как будто чуть не трезво, столкнулись, и Рома перевел все свое внимание на поцелуй. Забывая про запах, про медленную музыку, про подавшую голос Джоанну и дождь, убивающий остаток марта. Полина целовалась очень робко, постоянно проседая на ромкиных движениях языком. Но руки ее без стеснения оцепили шею. У Ромы чувствительность, как спичка, но он, чувствуя, как все как-то слишком тягуче вскипает в нем, добил скорости: руки неловким касанием ощутили ткань футболки и грудь под ней. Полина как будто хотела прерваться, но, все же, подалась вперед. Рома просто гладил Полину, замечая, что, на самом деле, ему не очень жарко. Голова не горела и прикосновения не обжигали руки. Сладкий запах стоял в носу. Все привычно. Полина увела его немного на себя, углубляя поцелуй. Рома, почему-то, подумал про свой мотоцикл, пылившийся всю зиму в гараже, и бестолковый разлом очков. И про передачу, которую видел по телевизору накануне. Язык затормозил, и Рома использовал заминку, чтобы перевести руки в более безопасную плоскость — Полине за спину. Странное чувство. — Ром, мне нравилось… — прошептала Полина, легко замечая в Роме внутренний сдвиг. — Мне тоже… — Рома не знал точно, почему именно, но сказанные слова ощутились вязкими. Руки на грудь он так и не вернул, как и Полина не решалась опустить свою ладонь никак ниже. Это бы все равно ничего не дало. Рома не чувствовал знакомого, сбившегося в животе тепла, хотя вот, Полина, — близко, мягко и точно. Все как обычно. Рома глянул в окно, где перестал перебиваться дождь. — Может, я, все-таки, съем пирог? — Рома обнял Полину, как бы завершая все, что случилось. Обнял, чтобы не подумала, что он прервался, не хотя. — Пятифанов, ты такой дурилушка! — слово выпрыгнуло на Рому, сбивая совсем с толку, но Полина была легка, — легко поднялась, светло улыбнулась. Пригладила волосы будничным жестом. Красиво. — Пойдем, пирог на месте, — она потянула его в кухню.