Вафли

Разрушенный на руины день, разбитый вином на пустой желудок, плывущий и не дающий никак восстановить ровное небо, без звезд в глазах. Как по ненадежной веревке, рывками, его притянуло к дому Антона. Наверное, его? Это же дом той бабки? Чуточку соображения, и внутренний раздрай ушел на второй план. Запросто было заблудиться в лесу по пути, запросто. Заплутать в собственных ногах, во влажной от апреля тропинке, в собственных шумящих мыслях. Тяжелой поступью Рома поднялся на крыльцо его дома, неровным, но настойчивым движением пробил в дверь кулаком. «Ты разрешил мне тебя целовать, разреши войти, скажи, что открыто.» Рома уже готовился от бессилия упереться лбом в деревянную кладку дома, как дверь открылась и, действительно, с порога выглянул встревоженный Антон. — Что ты... — Антон мгновенно оценил его состояние и затворил за собой дверь, и Рома не придумал ничего лучше, как повиснуть на нем, обдавая его такое трепетное лицо пропитым дыханием. — Лучше? — Рома без всякого контроля приподнял уголок губ в ухмылке, позволяя держать себя и не позволяя поставить ровно на ноги. — Я даже не буду спрашивать… Давай отойдем, пожалуйста… — Антон попытался пройти с порожек во двор вместе с ним, но Рома, как вкопанный, остался на месте. — К тебе нел..нельзя? — зашептал Рома, сбиваясь. Антон даже сейчас, сквозь вино и неясное ощущение, приятно пах, был опрятно, по-домашнему одет… А на рукаве руки, которой он Рому придерживал, пятно от крема. Поддерживал близко и терпеливо. — Разреши… — пролепетал Рома, наблюдая, как Антон упрямо молчит. — У Оли День рождения, куда я тебя в таком виде могу пустить? — Антон выцепился из роминого обхвата, надеясь, что Рома сам двинется за ним. Рома угрюмо остановился на порожке, ловя не самый ясный приступ разочарования, так похожий, скорее, на обиду. Вечер, синий и бестолковый, ковырял в Роме какую-то отдельную дыру. Разъехаться от одиночества и собственной грубости на кучу маленьких составных частей. — Я в школе сегодня… Очень скучал… — Рома дал себе сделать шаг и чуть не упал. Антон дернулся, чтобы помочь, но Рома отмахнулся. — Я скучаю очень… Давно очень… — язык так и плел все, без остановки, пока глаза Антона округлялись от удивления все больше. — Ты едва можешь слова связать, может, стоит поговорить об этом позже? Ты пьяным шел через лес… — Антон дал Роме выйти за калитку, но Рома перегнулся через нее, вымаливая глазами еще внимания. — Да не волнуйся, домой я тебя не пущу, пока тебя не проймет. — Она моя… Полина, — Ромины руки запнулись о щеколду, прошлись по забору, застряли, не давая Антону пройти. — Я знаю, — Антон поджал губы, убрал руки Ромы и вышел к нему. — А ты куда? — Рома застыл на этом хлипком, тянущем скрипе калитки, как будто все разваливалось вообще не по правилам. — Ты по Полине скучал? — уточнил Антон, поправив на себе новые очки. Рома даже не сразу признал. На плечах будто черти плясали, давя на равновесие и делая поступь совершенно развязной и идиотской. Рома облокотил голову Антону на плечо. — У тебя шрам… — Рома попытался, не глядя, аккуратно нащупать это место у Антона на подбородке, но ладонь все равно поехала вниз, на ворот кофты, чтобы просто оставить Рому на ногах. — Так, стоп, — Антон удержал его, заглядывая в глаза. — Тебе бы присесть… — Тебе не холодно? — Рома постарался сфокусировать ответный взгляд, но выходило как сквозь туман. Впрочем, ему было достаточно дышать, и он слышал его запах, и знал, что Антон рядом. — С тобой по-другому не получается. — А-а, я понял. Ты… Это про «горячо-холодно», да? — Рома попытался поднять руки в объятия, но Антон не дал. — Полина тебя тоже не пустила? — голос Антона ближе к лесу стал тише, а тело дрожало от холода. — Не ходил. Я к тебе… — Рома попробовал приникнуть к нему еще раз, неловко пересиливая Антона. — Холодно? — Холодно. — Обойдешься, — Рома тут же отлип, обиженно насупился и скрестил руки на груди. — В принципе, ничего не изменилось, — Антон прислонился к дереву, глазами контролируя, чтобы Рома стоял на ногах. — Не понял… — Рома под этим взглядом застыл, совсем как трезвый. Простояли пару минут в тишине. Антона начало еще более заметно потрясывать, и Рома снял с себя олимпийку. — Да не надо… — начал Антон, но Рома на него рявкнул: — Бери! Во мне литр вина, самое то… Без вопросов олимпийка перекочевала на плечи Антона, и Рома удовлетворенно на него уставился. — Ты очень настойчиво пытаешься мне доказать, что для тебя гадость, — Антон обнял себя руками. — Нет, ты очень… Очень… Можно? — Рома подошел ближе, не тратя силы на то, чтобы пояснить, на что он пытался выпросить разрешения. — Ты протрезвеешь, — Антон не говорил «нет», да и Роме эти предупреждения были побоку. Нет… Рома сделал еще один шаг вперед, вдыхая ноты, которые даже сейчас физически окружали их: ель... Лимон, у шеи запах был совсем насыщенным, и Рома легонько носом прошелся про ней, задевая ухо. Медленно, беззвучно, он отстранился, переплетая свою руку с рукой Антона. — Я наркоман? — дурее вопроса не придумаешь, но Рома мыслил щас криво, почти рефлективно. В дурмане головы вспомнился отец, у которого ничего не получалось. — Не порть ничего, пожалуйста, — Антон говорил тихо, без вызова, секундой. С тяжелым вздохом. Рома старался внимать каждому слову, внимательно, не отдаляясь. — Почему ты парень? — в его шепоте все еще угадывалось вино, но Антон стоял смирно, почти подчиненный этому дыханию. — Я не могу тебя довести до самого дома, ты дойдешь? Рома, как будто не осознав суть вопроса, продолжал греть руку Антона в своей. Он поднес ее к губам, целуя запястье, и, наконец, отпустил. Антон сжал эту ладонь в кулак, до звездочек, наверное, зажмурился, и, затем открыв глаза, сказал: — Куртку забери! — Потом отдашь, — Рома махнул ему на прощание, в одной футболке направляясь домой. Отчего-то всплыл тот день с пролившимися чернилами, когда Рома оттирал руки в ледяной воде, потому что погода закрепляла сейчас в них такой же холод. «Теплее». «Жарко». «Не холодно?» Холодно. Потом отдаст.

***

Голова трескалась сумасшедше, как литосферная плита (бог проклянет географию с утра пораньше), Рома с усилием оторвался от подушки. Это беспощадное послевкусие вина. События ночи проклюнулись в голове следом, заставляя Рому с рыком утопиться в подушке обратно. Времени было, может, даже слишком рано, и Рома простоял в душе черт знает сколько, пока не пришел в себя. Мама, весьма не милосердно, не оставила никакой первой помощи, застав его приход от Антона во всей красе. За олимпийку его не спасли никакие оправдания — он получил целую затрещину, чего вообще давно не было. Вино поистине исповедальный напиток, хоть Рома вчера ничего уж совсем откровенного и не сказал: только к дому Антона притянуло, как к паперти. С пустыней во рту Рома собрал рюкзак и дожил до завтрака, который сам же себе и организовал. Кривой-косой бутерброд, чай, который он тут же залпом выпил, пара беспонтовых конфет, которые Рома называл «бабскими», никак не могли убрать этот кошмарный, интимный осадок от встречи с Антоном. Рома струбил по пути в школу две сигареты, но это не помогло отвести все на задний план, — как убиралась обычно любая тревога. Класс географии — это отдельный маленький музей с минералами, сувенирами из городов, в которые путешествовала их географичка, и Рома всегда, — но не сегодня, — находил его самым уютным и интересным из всех кабинетов. Круто, наверное, когда все идет гладко, своим чередом, но тоже не сегодня: Антон зашел в класс со вторым звонком и с оттененным беспокойством взглядом сел рядом с Ромой. Стыд морозом прошел по коже. — Вот только не начинай, а, — Рома наперед пытался угадать очередный заумный комментарий со стороны. — Я же сказал: ничего не изменилось, — повторил Антон, и Рома, за слоями разбитой памяти, еле узнал вчерашние слова. — Но ты сел, блять, — они оба могли играть в это, вот только Рома искренне хотел, чтобы никаких молящих интонаций и «Можно?», сказанного Антону, больше не было. Никогда. Ни при каких условиях, ни под градусом, ни под ножом, ни под пистолетом. — Потому что мне нужно кое-что сказать. — Поверь, не нужно. — Я не мог пустить тебя вчера, но… приходи послезавтра, — Антон помедлил, как будто раскачал фразу в голове, прежде чем полностью ее сказать. Неуверенно, но не просяще. — Заодно верну тебе твою олимпийку. — Просто верни, — Рома опустил брови, выражая и упрямство, и недовольство, и непреклонность одновременно. — Приходи. Антон развернул учебник на нужном параграфе и принялся повторять домашнее задание, не обращая на Рому никакого внимания, словно они сидели за разными партами на самом деле. Сложно все. Определенность (конкретное приглашение) повисла, как рыба на удочке, в груди. Будь Рома умным, он бы обернул первый, первоапрельский поцелуй в шутку. Тупойтупойтупойтупойтупойтупой.

***

Сил прийти пьяным было больше, однако Рома все равно появился на пороге дома Антона, ловя обрывки воспоминаний под вином. В руках он нес пачку тех самых вафель, потому что куда уж ему до «Сувенира», до «Рафаэлло». Он все еще должен эти вафли. Слишком ломкие, чтобы быть серьезным гостинцем, слишком антоновы, чтобы приходить без них. Ничего не считается. Ничего не изменилось. Легче было соврать самому себе, чем признать, что они вообще что-то значат. Рома так и делал. Покрутил пачку в руках так и эдак, пока ждал, когда откроется дверь. — Привет, — это «привет» тоже ничего не значило. — Долго же ты, — Рома впечатал вафли Антону в руки. — Да у нас торт остался, не нужно было… — Похуй, веришь, нет? — Рома сам прошел внутрь. В доме тишина, как будто Антон один. Да и обуви остальных членов семьи тоже не было. Пространство мгновенно схлопнулось. — Родителей и Оли до завтра не будет. Вроде как, все еще отмечают… В городе, — Антон подождал, пока Рома разуется. У Ромы закрутились шестеренки в голове. — Так ты меня с ночевкой звал? — голос сухой, словно Рома сам себя не узнал, настолько его прошибло удивление. Антон ничего не ответил и направился в кухню, вынуждая Рому быстро повесить куртку на крючок и последовать за ним. Эта ебанная привычка не договаривать… Вафли, отсутствие банок пива (которые с Бяшей и Семёном были бы привычны), по-неловкому пустой стол, на который Антон поставил два стакана сока — все было смешным, почти издевательским. — Я все еще могу достать торт, — Антон остановился, положив ту самую руку на спинку стула, даже сжав ее в нервном жесте. Рома, будь тогда еще пьянее, слизнул бы крем с рукава Антона, ужасно глупо бы слизал. Почти с того места, где закончился поцелуй. Кусок торта? Как будто он опоздавший гость, которого хотели видеть. — Ты меня накормить позвал? — слишком угнетенно подал голос Ромка. — Не устраивай мне нервотрепку, — Антон достал остаток наверняка великолепного торта из холодильника и выложил один кусок на тарелку. У Ромы вытянулось лицо. — Это я нервотрепку устраиваю!? — Рома аж осел на стуле. — Каждый гребаный раз, — Антон облизнул крем с ножа, и Рома проводил это движение взглядом, пропустив даже такую грубую для Антона фразу. — Смотри, мы можем собачиться, как обычно, или ты просто сядешь, и заткнешься, и не будешь нести ерунды, — Рома не предлагал, он подразумевал второе. — В чем план, я, блять, просто узнать хочу. — Я тоже скучал, — отбросил от себя Антон, будто избавляясь от этой фразы, от самого чувства. Волнение затрезвонило внутри, но Рома лишь терпеливо выдохнул. — То, что во мне литр вина был, тебе ни о чем не говорит? — В тебе сейчас никакого вина. Кожу стянуло ожидание, слишком долгое, чтобы Рома отказался, отвертелся, аргументировал, что нет. — Я заберу олимпийку и пойду, — Рома встал, резко откладывая чайную ложку в сторону. — Как хочешь, — ни единая нота не дрогнула в голосе Антона. — Хрен с тобой, — Рома сел обратно, тут же передумывая. Торт, с дурацкими розовыми рюшами и миндальными лепестками, Рома проглотил в три укуса и теперь выжидательно смотрел на Антона. — Что бы ты там себе ни надумал… — Антон отодвинулся от стола, как бы намекая, что десерт окончен. — Я ничего не надумал! — сразу же возмутился Ромка. — Первого апреля тоже не было, — саркастически заявил Антон, скрещивая руки на груди. — Там надумывать нечего, — Рома звякнул ложкой о тарелку. Антон, невыносимо домашний, без трясущихся рук и защитных в своей строгости жилеток, казался тенью самого себя по сравнению с тем, каким ярким был его образ под алкоголем в тот вечер. Но это не потому, что хуже, а потому, что так он был менее достижим, еще и пургу какую-то нес. — Ты живешь по принципу «шел, упал, очнулся — гипс»? — Антон снова въедливо ввел в разговор что-то непонятное. Вернее, понятное, вот только что он, блять, имел в виду? — Тебя скоро люди понимать перестанут, — Рома не знал, что он здесь делает, а уйти было почти так же невозможно. Пригвоздило. Может, потому что это было гиблое дело с самых первых секунд, может, потому, что его так наказывали — за то, что обижал слабых. В сущности, это наказание — сидеть так, пялить в эту клетчатую домашнюю рубашку, распаковывать назло вафли, вдовесок к торту, и душить в себе постоянно восходящую, неуправляемую тоску. — Чем раньше — тем лучше, — парировал Антон без всякой логики, доставая из упаковки одну полоску. Запах ванили был словно резче, чем Рома помнил с того раза, хотя вафли и вовсе были шоколадными, раздражающе бархатными во рту. Раздался мягкий хруст, который для Ромы прозвучал, как разрыв связок, наверное. Что-то жутко неправильное и больничное. Он, наплевав на все, перегнулся через стол. — Иди сюда! — он почти подтащил ничего не понимавшего Антона, с одной вафлей в руке, за плечо. Губы как-то слишком иступленно столкнулись, ухватывая за собой крошки, тот самый легкий, почти везучий вкус. Вяжущий. Везучий. Рома едва различал слова, слишком сосредоточенный на ощущении антоновых губ под своими. Антон мягко перетянул контроль на себя, положив ладонь Роме на щеку. Дыхание подорвалось, и Рома остановился, одним движением усаживая Антона обратно. — Может, стоило дать мне доесть? — поинтересовался Антон с неподдельной искренностью. Он облизнул губы и поправил рубашку. — Я хочу эти вафли тебе в рот запихнуть с тех пор, как их тогда купил, — Рома снова, на порыве эмоций, выражался вкривь и вкось. — Да в смысле, блять… Осознанная вот только что — эта идея, действительно, казалась, томилась в нем с той самой путаницы на кассе. — Я понял, — оборвал его Антон. — Что ты понял, блять? — взбрыкнулся Пятифанов, сомневаясь в том, что это настолько понятно. — У тебя было навязчивое бессознательное желание жестко поцеловать… — Так, варежку захлопнул! — все это в антоновых формулировках звучало куда хуже, чем представлялось. — Тебе нравится эта варежка, — веско отклонил Антон, и у Ромы снова полетела головная боль. — Захлопни! — румянец, без всякого удержания, накрыл ромино лицо. Антон, с блядской смешинкой, мелькнувшей в чертах лица, замолчал. Рома пообещал себе, что он ему втащит. Не сегодня — так в другой день. — Чем ты предлагаешь заняться? Сам же позвал, — спросил Рома, возвращаясь к первоначальному вопросу: план какой? После таких действий у Ромы плана не было, он даже не мог представить, что случится в следующую секунду. Потому что тактичность сейчас — вещь слишком шаткая. Он поддел ногтем край скатерти, маскируя внутренний мандраж или, скорее, отвлекаясь. — Ну, из кассет у нас только олины мультики… — Ты позвал меня мультики смотреть? — Не уверен, что ты готов на взрослые занятия, — холодно отозвался Антон, чем заслужил разъяренный взгляд от Ромки. — Так что ж ты тогда со мной нянчишься? — Рома повысил на него голос, впервые, кажется, за долгое время. Собственный шепот Антону в шею с пьяного вечера все еще стоял в голове. — Если у тебя нет других вопросов, предлагаю переместиться в комнату, — Антон с деланным спокойствием отбрил его и начал убирать посуду в раковину. — Не утруждайся, — Рома вернулся к предыдущему порыву: забрать олимпийку и на выход. Антон критически посмотрел на него, так, словно знал, что Рома не сделает и шагу. — Разве это так плохо? — он залил тарелки водой под совершенно не послушное молчание со стороны Ромы. — Это? — Рома обвел жестом комнату, имея в виду все разом. — Это, блять, абзац, — руки закрыли лицо. Как будто Рома пытался выдержать всю невозможность ситуации и, одновременно, очень устал. Антон посерьезнел, лицо стало еще более собранным, чем до этого, даже, скорее, хмурым. Он оставил посуду, подошел к Роме и притянул его в объятия. У Ромы слишком упрямые руки, плечи, Антон разгладил напряжение, — постарался, по крайней мере, — пока Рома не позволил обнять себя. — Разве это так плохо? — Антон повторил. Работало безотказно. Полностью сцепленных, он повел их из кухни, стараясь не задевать углы. У лестницы на второй этаж он разомкнул объятия, впрочем, не выпуская роминой ладони из своей. Каждый шаг скрипел, усложняя ромино и без того нервное состояние. — Так кассеты или взрослые занятия? — Антон обернулся к нему, и у Ромы на этом вопросе совсем все вылетело из головы. — Бля… У тебя совсем крыша течет, да? — Рома с еле слышным выдохом преодолел последнюю ревущую ступеньку и замер в такой же неопределенности, как и Антон. С той лишь разницей, что Антон действительно ждал его выбора. Поняв, что ответа не будет, он двинулся в комнату, из двух, слева, Рома — за ним. Рома оказался в самой обычной спальне, кое-чем выдававшей реальный возраст дома: ковер над кроватью, старый шкаф, залепленное бумажным скотчем по периметру окно, которое явно продувалось даже весной. Стены — в рисунках самого разного калибра, больше напоминающих даже плакаты, по яркости и четкости образов. Никакого телевизора, книги на полке, стол, лампа, на вид довольно удобная и, на удивление, не старая кровать. Уже стало скучно до невыносимости. Как-то привычнее не по гостям шариться, а обходить почти патрулем район, гаражи, не залипать на чужие удобства. Потому что в доме чувствовалась рука родителей, заботливая, хозяйская. У Ромы жизни не было и с отцом после его возвращения, и с мамой после его смерти. Жизни той, что раньше. Легкой, детской, наполненной домашним теплом. И все это было в этой комнате. Антон как будто ожидал какой-то реакции, потому что Рома на долгое мгновение залип. Рука сжала ромину отрезвляюще, возвращая в момент. — Скромно. Телек у Оли, — резюмировал Антон, не так считав ромино впечатление. — Да нет, для тебя удивительно нормально, — Рома свел брови к переносице, все еще не откликаясь на антоново осторожное гостеприимство. Антон присел на кровать, давая Роме осмотреться. Рома не пользовался этой свободной секундой, он сокрушенно сел рядом. — Тогда твоя комната наверняка выглядит, как катастрофа, — продолжил Антон его мысль. — Не напрашивайся в гости. — Мне бы хоть это пережить… — Антон без всяких предисловий улегся на подушку, спиной к стене, оставляя Рому неловко сидеть на покрывале. Рома соображал, может, полминуты, пока не решился сделать то же самое, лицом к Антону. Антон тем временем сложил очки на тумбочку. Рома бы посчитал это слишком открытой позицией, если бы между ними не было тогда и тогда острия ножа. — Не волнуйся, не переживешь, — Рома всмотрелся в его шрам на подбородке, наконец-то не отводя из внутреннего запрета цепляющийся за это место взгляд. — Да бритва это. Несчастный случай из детства, — Антон сморгнул ромину внимательность, поудобнее укладывая голову на согнутую в локте руку. — Оля брила? — спросил наугад Ромка. — Да. Рома выдержал только минуту такой тишины, пока сам ее и не прервал: — С олимпийкой что? — Постирал. Ты так о ней печешься, — Антон сказал это не с издевкой, даже не с доброй иронией. Это было что-то… Что-то, что Рома бы назвал влюбленным наблюдением, если бы не отнекивался от любой подобной мысли. Шуточное, оно все еще оставалось им. — Это имидж, — Рома держал все тело, стараясь не вертеться с непривычки в чужой кровати. — Ты спросил, потому что хочешь уйти? — Антон пронизал его почти обеспокоенным выражением, без очков оно проступало куда яснее для Ромы. — Ты все усложняешь своими вопросами. Стухни, — рука почти дернулась закрыть Антону глаза, провести мягко по векам, убрать этот проницательный взгляд. — А тебе не обязательно вести себя, как сварливая бабка, — не остался в долгу Антон. — Тут никого нет. — Никого, кроме тебя, — Рома ответил на нападение молниеносно, подтверждая свою очевидную враждебность. Мягкость ему подавай, как же. — Никого, кроме меня, и нет, начиная с первого дня. И, — Рома не шутил, — у него потемнело в глазах. Оборванный на своем же мнимом сопротивлении, он не знал, что сказать. Потому что никогда не знаешь, что сказать на правду. — Самомнение пиздец, — голос треснул, задавливая слова. — Я рад, что ты не уходишь, — Антон, кажется, потерял всякую меру в прямоте. Рома сдвинулся чуть дальше от него, к краю. Не в намерении уйти, а просто — мало-мальски разорвать дистанцию. Но рука Антона вдруг потянулась вперед, захватила ромину футболку и потянула его на себя обратно, словно запрещая капитулировать. — Нет, это просто пиздец, — Рома, в полном отрицании, стал на порядок ближе. Наверное, бы даже закурил. Они смотрели друг другу в глаза очень долго, пока Антон не рискнул приблизиться еще, укладываясь к Роме на плечо. — Знаешь, так не бывает, — начал он, вынуждая Рому даже чуть приподняться от удивления. — Да как, блять? — еще одна такая незаконченная мысль, и Рома достает нож. Честно. — Ты лег, — просто ответил Антон, заставляя Рому постепенно нагреваться от близкого физического контакта. — Торт в честь этого повода? — Рома практически перевел тему. Практически. — Одну из кассет ты для Оли выбрал. Нет, Антон улыбался. — Я не выбирал. — Придется выбрать. И, почему-то, Рома знал, что он о Полине, хотя ее имя не упоминалось сегодня. И резко стало так пресно, и расхотелось подавать признаки жизни вообще. Последний поцелуй с Полиной казался таким далеким, истекшим по сравнению с тем, как забивались мышцы от одной только мысли о повторе собственных непутевых рывков в актовом зале, на кухне, с вином. Это в смысле, что — парализовывало. — Норму или вот это? — осторожно спросил Рома. — «Норма»? Мне всегда было интересно, что ты думаешь на этот счет, — Антон не изображал уют, не обнимал его поперек торса рукой, довольствуясь тем положением, которое со всей аккуратностью принял. — Да как давно, блять!? — возмущенно просипел Ромка, уже в который раз обратив внимание на употребленное Антоном время. — Давно, — и, Рома услышал, в голос Антона проскользнула прохлада. Которая не ясно с чем была связана. Сердце тревожно заломило. — Ты просто… — Рома попытался собрать все мысли в кучу. — Тебе приятно? — вопрос Антона был без давления, без намека, без поддевки, почти механическое уточнение — с укором ученого знать наконец-то, что Рома чувствует. Рома замер на какую-то секунду: — Да, — язык соврать не повернулся. — Это главное. Время тикало в тишине, как бомба. Или сердце. Или время. Речь никогда не шла о «приятно», а с Антоном она шла. Но Рома все еще не двигался, не усугублял это «приятно», хотя в этом соприкосновении — лежать вместе — было намного больше воздуха. — Что в этом такого приятного? — Рома спрашивал серьезно, потому что вся его система существования шла в отказ. Сначала от Антона не было никакого ответа. — Не спи, — затем кратко сказал он, придвигаясь еще плотнее. Да, ты лежишь. Да, ты пришел. Да, ты целовал. Это все еще не касается того внутреннего сопротивления тому, чтобы просто быть. Потому что это самое невыносимое — не задевать, бездействовать, и в этом бездействии застывать, как деталь в эпоксидной смоле. Не-спа-ть. — Красиво, — признался Рома еле слышно, потому что эта неочевидная простота снова его поразила. Это как «теплее». Только много, много хуже. Потому что градусник совсем разбит. В течение получаса Антон, словно регулируя близость, внезапно приподнялся и навис над Ромой, заставляя его лицо предательски заалеть. — Я все равно у тебя расплываюсь, — Рома имел в виду — без очков. На деле — отклонял первый не внезапный, не резкий возможный поцелуй. Так открыто смотрит. — Не расплываешься, — Антон улыбнулся, взгляд его стал даже более изучающим и любопытствующим. — Ты останешься? Рома подтянул колени к себе, все еще сохраняя лежачее положение. Почему под этим занимательным взглядом и совершенно не настаивающей интонацией он чувствовал себя, как под арестом? — Тебе это очень важно, — Рому удерживали взгляд, запах, даже просто дыхание между ними. — Очень важно. Они могли нормально разговаривать. — И как ты опишешь это в своем дневнике? — Рома приглушил голос, потому что высокая громкость не выдерживала определенности. А Рома останется. — «Анатомический музей», — Антон опалил его щеку кратким, почти осознанным выдохом. — Почему? — Рома, как неудачливый разведчик, старался зацепиться за любую заметку, но получал только больше вопросов. Антон пожал плечами, но, все же, с таким видом, будто четко понимал, почему запишет все именно так. Он лег к Роме на грудь, растягивая время на миллион неловких, однако странно спокойных минут, пока за окном совсем не стемнело. — Ты пиццу любишь? — Антон зашевелился первым. По дыханию Ромы нельзя было понять, спит он или нет, но Антон спросил так, как если бы беседа продолжалась. — Столовскую не очень, — вопрос очень своевременный, так как еще чуть-чуть — и желудок Ромы подал бы недовольный возглас. — Че ты хочешь? — Испечь ее на ужин, — Антон потянулся за очками, перегибаясь через спинку кровати. Как у него все просто. — Ну, я, конечно, не взорву вам плиту, — саркастически отрешился от любой готовки Ромка, понимая, что проку от него в этом деле, с его талантами, действительно будет мало. — Духовку. — Духовку. И вот ты че, сам тесто замесишь? — Рома встал, разминая плечи, все еще с недоверием поглядывая на Антона. Он только заметил, что на одной стороне его лица отпечатались складки его футболки. — Ой, не. Тесто покупное, — обнадежил его Антон. — Что я вообще объясняю? Сам же знаешь, что это не сложно. Ну-ну. Они спустились на кухню, и Антон сразу же не дал Роме усесться: сказал достать из холодильника ингредиенты и выложить все на стол. — Что, любые? — Рома застыл напротив сыра и колбасы, которые навязчиво просились в руки. — Что захочешь. Антон, хрен пойми когда, заранее успел достать замороженное тесто, и теперь оно, мягкое и податливое, разминалось в его руках. Рома изучил расположение еды в холодильнике, хапнул также майонез с кетчупом и помидоры и выложил все добро на стол. — И че мне, резать? — спросил Рома, уже взглядом выискивая доску. — У тебя это лучше всего получается, — неглядя ответил Антон, вызывая в Роме кучу смешанных чувств: больше всего — спорное возмущение, потому что куртки не считаются. Пальцы Антона, длинные и тонкие, как будто были не приспособлены к раскатыванию пусть и мягкого, но плотного теста. Помучавшись немного, он достал скалку. — Что, не получается? — Рома уже со злостью смотрел на этот несчастный пласт теста, который все никак не поддавался давлению. — Дай сюда! — он отнял у Антона скалку, заставляя отойти в сторону. Мышцы рук напряглись, подчиняя себе все действие. — Знаешь, мне кажется, это тесто говно. — Ну, ты найди у нас в поселке что-то другое, — развел руками Антон. — Зачем вообще пицца? Горячие бутерброды, и готово, — брякнул Рома, наконец растянув все до нужного размера (сравнили с противнем). — Тесто на глаза попалось, вот я и взял. Почему я уверен, что ты все сожрешь? — как-то слишком певуче протянул Антон, явно пытаясь поддеть Рому за капризы. — Знаешь, что, — Рома чуть не размахнулся скалкой. — Завали хлеборезку. Он, увлекшись процессом, следом настругал колбасу, потекшие помидоры, оставляя Антону только соус размазать и натереть на терке сыр. Антон, с каким-то огоньком в глазах, утрамбовал равномерно все продукты, насыпал стружку Росссийского сыра и добавил пару веточек зелени сверху. Рецепта не было, как и знания нужной для приготовления температуры, поэтому духовку разогрели до двухсот, почти не переговариваясь. — Следить ты будешь, — буркнул Рома, наблюдая, как Антон ставит противень. — А вдруг у меня «расплывается»? — Антон, как нарочно, выделил главное в предложении слово, выдавая свое истинное отношение к сказанному в кровати. Рома больше никогда откровенничать не будет. — Ты в лупах, с хуя ли вообще... — начал Рома, но Антон быстро и нагло снял очки. Почему Рома мог считывать этот дурацкий язык? Прошибло и отшибло. Подмывало просто влететь, впечататься в губы, прижать Антона к столешнице и долго, горячо не отпускать. Повисла слишком долгая пауза, в которую Рома себя словно связал, не делая ничего. Антон отвернулся, решая убрать со стола. Как ни в чем не бывало. И, почему-то, это все выглядело, как обида. Рома и сам дулся все это время, пока Антон, не вытянув что-то из кухонного шкафчика, не дал ему «Несквик». — Это че, откуп? — пробасил тупо Ромка. — Ешь, голодный. — А ничего, что десерт после нормальной еды? — Там наклейка. — Намекаешь, что мультики и наклейки мне в самый раз? — с вызовом прочитал его Ромка. — Ну, у тебя даже на мультики духу не хватает, — ударил Антон, проверяя через окошко, как там поживает их пицца. Рома выдохнул через ноздри. Подойти со спины, отшторить рубашку, воротник, который слишком защищал шею, носом очертить эту самую шею, умом вообще не допустить ни одного теплого слова на ухо — все это через «не могу». Потому что «хочу». Потому что просто живот под руками — плоский, мужской, плечи шире, чем у Полины. Нет, это не сравнение такое, не неудобство — просто неужели все зашло настолько далеко? Рома провел руками по футболке Антона вверх, вызывая сокрушенный вздох и уязвимый поворот головы. — Что мне делать дальше? — Рома звучал почти потерянно, сбиваясь с мысли собственной взятой на слабо смелостью. Антон развернулся в его руках, опираясь на стол. — Кто тебе внушил, что что-то не получается? — он пытливо посмотрел на Рому, сходу понимая эту заминку намного глубже, чем Рома. — Что-то не получается? — перепросил Рома, соображая. — Извини меня, но у тебя на многое знака «стоп» нет, а тут... Экспериментировать на мне не надо, — Антон был строг в словах, но рука его мягко легла Роме на затылок, создавая еще больший для Ромы диссонанс. — Да я не… Блять, — Рома последовательно вспомнил близость с Полиной. — Почему ты вообще так это спросил? — О чем ты сейчас думаешь? — Антон пропустил его вопрос, мигом восстанавливая все нелогичные пробелы в разговоре. — Это никак делу не поможет, — говорить, что плавную, правильную близость с Полиной он занес в разряд фантастики практически сразу же после того дня — было странно. Рома и не думал об этом так сильно, но опыт был настолько разный, что все невольно вспоминалось. — Не угадывай мои мысли. — Все настолько неудачно? — Антон не конкретизировал. Рома замялся. — У тебя диплом психолога? — так же «обходно» задал он вопрос. — Не вижу эйфории. Я ее тоже не вижу. Напротив и в отличие, Антон вызывал ток, подбешивал так, что сигареты не помогали. Дело даже не в успокоении — в том, что весь этот ток требовал либо жалить, либо сгорать, казниться до конца. И Рому коротило на антоновых губах. Это слишком нелепый вечер, чуть обугленная с одного краю пицца — потому что здесь эйфория непременно была, — проветренная комната и «Атлантида» (все равно недооцененный Ромой Дисней). Дышать — легче. Антон еще долго шепотом пояснял Роме, что притворяться не надо. Рома устаканил нервотрепку хотя бы на этот раз, отказавшись от ночевки на полу, залезая к Антону под одеяло в одолженных пижамных штанах. — Блять, я лег на крошки! — Рома заворочался, пытаясь вымести из-под себя мусор. — Это вафли, — судя по голосу, Антон за его спиной смеялся. — Нет, сука, пицца! — впрочем, в комнате Антона они ее не ели. — Ненавижу слоеное тесто. — Ты уже говорил. Рома наконец успокоился и улегся, не поворачиваясь к Антону. Честно, все еще западая на «его территории». — А ты ешь в кровати. Антон развернул Рому за плечо, прижимая к подушке. — Да, надо было убраться, — согласился Антон, но голос его был немного отстраненным — как будто не об уборке он сейчас думал. — Что ты… — Рома от неожиданного действия запнулся, глядя на Антона во все глаза. Антон обвел взглядом его лицо. — Я просто надеюсь, что мои руки не слишком холодные, — он скользнул ими под одеяло, на ромин торс, окатывая пальцами каждую линию, каждую выемку и каждый кубик. Рома потерялся от контраста его мерзлых ледышек и собственной кожи, которая почувствовалась вдруг чересчур ранимой с каждым проникновенным касанием. Живот втянулся под ласкающими ладонями, но это не продлилось долго. Антон, как-то даже придержав Рому за талию прежде, чем остановиться, отвернулся к стене под совсем не понимающий ромкин взгляд. — Прости, — почти проскулил Рома, так тихо, что сожаление едва ли читалось. — Я не обиделся, — и Антон правда имел это в виду, пускай и проведенная сейчас между ним и Ромой граница для Ромы была не ясна. — Сколько стоили очки? — спросил Рома, неочевидно извиняясь еще раз. Неважно, первые или вторые. — Это стоило того. Все в груди свело от сложности такого ответа, и Рома пролежал без сна и движения еще очень долго, впитывая каждое прикосновение к собственной коже, постфактум и без желания дернуться и сбежать. В комнате было почти тесно.