Si vis amari, ama

Коридор факультета инженерии тонул в желтоватом свете люминесцентных ламп, которые мерцали с болезненным постоянством. Норрис шёл по этому коридору лёгкой, пружинящей походкой человека, привыкшего, что пространство перед ним расступается. Его дорогая футболка облегала широкие плечи, кудри, вечно растрёпанные, падали на лоб, а губы кривились в полуулыбке — той самой, которая заставляла омег трепетать, а бет дрожать. Он любил три вещи: быстрые машины, дешёвый виски и запах страха. Последний он улавливал безошибочно – тонкую, едва уловимую ноту адреналина и горечи, которая чувствовалась от омег, когда они оказывались с ним в одной комнате. Этот запах был слаще любых духов, потому что означал власть. А власть – то что по-настоящему опьяняло Ландо. Их было много – омег, вившихся вокруг него, летевших как мотыльки на свет, привлечённые его харизмой, деньгами его отца и широкой улыбкой. Ландо менял спутниц как перчатки: сегодня одна, завтра другая. Долгих отношений он избегал сознательно. Зачем, когда мир и без того лежит у твоих ног? — Норрис, ты опять? — Карлос, его лучший друг, хлопнул его по плечу. — Преподавательница по сопромату была в бешенстве. — Пусть злится, — Ландо зевнул, одёргивая дорогую футболку. — Нагоню за ночь. У меня талант. — Талант тратить время на омег из соседнего корпуса, — усмехнулся Карлос. — Какую ты бросил за месяц? Третью? — Она сама меня бросила. Сказала, что я слишком холодный. — Так и есть, — пожал плечами Карлос.. Ландо хотел ответить что-то едкое, но в этот момент дверь аудитории распахнулась, и оттуда вышел тот, кого Ландо меньше всего хотел видеть. Оскар Пиастри. Тихий омега с тёмными волосами, падающими на лоб тяжёлой, нерасчёсанной чёлкой, и карими глазами, которые никогда не смотрели на Ландо иначе как с ледяным, колючим презрением. Он носил нелепые очки в толстой чёрной оправе, которые вечно сползали на кончик носа, и ходил в мешковатых свитерах цвета мокрой земли — бесформенных балахонах, скрывающих фигуру так же тщательно, как его подавляющие скрывали запах. Он держался с достоинством, которое граничило с высокомерием, будто весь мир был ему должен по определению, а он, Оскар Пиастри, был единственным судьёй в этом мире. — Осторожно, богиня спустилась с Олимпа, — громко сказал Ландо, когда Оскар, прижимая к груди стопку учебников, проходил мимо. — Не зашиби нас своим величием. Он ожидал привычного — что омега потупит взгляд, ускорит шаг, может быть, бросит испуганный взгляд. Но Оскар даже не повернул головы. Только краем глаза метнул в его сторону взгляд — такой холодный, что, казалось, на стенах выступил иней. — Иди, Норрис. Не загораживай проход, — ответил он тихо, но отчётливо, и в этом тихом голосе звенела сталь. Ландо опешил. Всего на секунду, но этого хватило, чтобы в груди вспыхнула злость. — О, заговорил! А я думал, ты язык проглотил, — он сделал шаг в сторону, перекрывая Оскару путь, и скрестил руки на груди, демонстрируя превосходство. — Слушай, Пиастри, сними уже корону. Ты не принцесса, а такой же студент. И вообще, омеги должны быть повежливее с альфами. Правила приличия. Оскар остановился. Медленно, как кошка перед прыжком, поднял голову, и в его тёмных глазах, за толстыми стёклами очков, вспыхнуло что-то опасное — глубокое, давно сдерживаемое, вырвавшееся наружу ледяным пламенем. — Правила приличия говорят, что альфы не должны быть мудаками. Но ты, видимо, не читал эту главу. Он обошёл Ландо, даже не прибавив шагу, высоко подняв подбородок, и скрылся за поворотом коридора, оставив после себя только лёгкий запах мятного чая и презрения. Ландо стоял, уставившись в пустоту, и чувствовал, как кровь приливает к лицу. Никто, абсолютно никто не смел разговаривать с ним в таком тоне. Никто. Даже преподаватели тушевались перед напором Норриса-младшего, а этот… этот щуплый омега в дурацких очках просто прошёл мимо, даже не обернувшись. — Жёстко, — присвистнул Карлос. — Заткнись, — буркнул Ландо, но в груди, где только что бушевала злость, зарождалось что-то странное, чужеродное. Что-то, очень похожее на уважение. Он не пошёл на следующую пару. Вместо этого Ландо прислонился плечом к холодной стене и уставился в одну точку. Слова Оскара всё ещё звенели в ушах. «Альфы не должны быть мудаками». Он прокручивал их снова и снова, как заезженную пластинку. А потом вспомнил: когда Оскар говорил, его пальцы, сжимавшие лямку рюкзака, дрожали. Костяшки побелели от напряжения. Этот омега не был бесстрашным — он был отчаянным. Он боялся, но не отступал. И эта мысль застряла где-то под рёбрами, как заноза. Вернувшись вечером в свою просторную квартиру — подарок отца, с панорамными окнами и диваном, на котором можно было спать втроём, — Ландо рухнул на кровать, закинув ноги на спинку, и уставился в потолок. В телефоне — десяток непрочитанных сообщений от омег, которые хотели «просто встретиться», «выпить кофе», «обсудить кое-что». Ландо пролистал их, не чувствуя ничего, кроме скуки. Скука была его вечным спутником, таким же привычным, как запах дорогого одеколона и блеск новенького айфона. «Какой у Пиастри запах?» — спросил он вдруг вслух. Спросил у пустой комнаты, потому что Карлос ушёл час назад, хлопнув дверью. Тишина не ответила. Ландо закрыл глаза и попытался вспомнить. Ничего. Ни сладкой ванили, которой пахли омеги из танцевального кружка. Ни терпких цветов, ни карамели, ни свежей выпечки. Оскар пах… ничем. Или не ничем, а тем, что он так старательно это ничто прятал. Словно сам Пиастри свой запах считал проклятием, врагом, которого нужно запирать в темницу. Ландо впервые столкнулся с омегой, который не оставлял после себя следа. Это было неправильно. Это было вызовом. И почему-то этот вызов заставлял его сердце биться быстрее – не от охотничьего азарта, а от чего-то другого, более глубокого и тревожного. «Ты не будешь мне интересен, — сказал он себе, укрываясь одеялом. — И точка». Он знал, что врёт.