всполохи света на потухших щеках

      И вот мы снова здесь, в этой самой точке.       Сколько раз, сколько раз Чуе говорили, что то, что он делает для Дазая, тот никогда не сделает для него? Почему его все равно что-то заставляло каждый раз вытягивать Осаму из дебрей самоувечий, пьянства и убийств?       Почему он каждый раз тянулся к нему, как солнечные лучи тянутся к грязи, игнорируя чистый снег?       У Чуи не было ответов на эти вопросы.       «С этого дня Накахара не будет моим напарником».       Внутри что-то раскалывается на множество осколков. Доверие, привязанность, дружба. Больше Чуя не чувствует этого внутри себя, только тупая, ноющая боль от предательства.       Голоса затихли. Он медленно поднимает папку, подходит к столу Огая, чувствуя на себе прожигающий взгляд напар… бывшего напарника и кладет документы перед боссом.       – Я зайду позже, – отрешенно произносит он бледными губами и идет к выходу, умоляя себя не смотреть на Дазая.       Но его лицо притягивает, как притягивало всегда, и он не удерживается, бросая на него последний взгляд перед выходом. И даже сейчас юноша не смотрит на Чую. Его потемневший бездонный взгляд прикован к человеку в кресле.       Он отворачивается, словно от пощечины, и тихо закрывает за собой дверь. Ноги ватные, сердце глухо бьется где-то в животе, заставляя весь организм работать неправильно. Неправильно гонять остывшую кровь по венам, крутить в голове неправильные мысли.       Чуя задыхается и старается скрыться от чужих глаз. Больно. Он чувствует себя бродячим псом, который потянулся за скупой лаской, а получил камнем в ухо.       В это время в кабинете Огая двое пилят друг друга полными ненависти взглядами.       – Вот почему ты не захотел говорить вчера, – нервы Дазая звенят от злости, он забывает о любом уважении к человеку, сидящему напротив.       – О чем ты? – убрав напускную вежливость, спрашивает Мори.       – Ты знаешь о чем. Зачем? – Осаму не позволяет голосу сорваться, но кто бы знал, как отчаянно внутри него царапают ребра бесы, изводясь бессильной яростью. – Зачем тебе нас ссорить?       – Я не знал…       – Знал! – Дазай подходит вплотную, застывая в нескольких сантиметрах от лица мужчины. Его глаза горят испепеляющей ненавистью. – Знал. И тебе это на руку. Ну так знай, что у тебя не выйдет настроить нас против друг друга.       Искаженное отвращением лицо Дазая так близко, что Огай невольно тянется к скальпелю, стараясь сохранить остатки самообладания. Заметив это, юноша криво скалится и отстраняется.       Он быстрым шагом направляется к двери, и холодно бросает через спину:       – Можешь не бояться. Когда-нибудь я приду по твою душу, но не сегодня.       Он с силой ударяет дверью и на мгновение застывает в коридоре. Куда он мог пойти?       Словно гончая по свежему следу слез, он спешит к подвалам здания. Чертов Огай с его манипуляциями перепутал его собственные планы. Чуя не должен был узнать, что Дазай выдвинет это требование боссу ни при каких обстоятельствах.       Ни при каких. Он не хотел, чтобы Чуя стал смотреть или относиться к нему иначе.       А теперь из-за собственной невнимательности он допустил такой просчет. Что теперь? Искать напарника и убеждать, что это для его же блага? Что он, Дазай, впервые хочет сделать что-то не только для себя? Что он действительно не хочет тянуть в грязь, в которой он вязнет, единственного человека, до которого ему есть дело?       Просто смешно. Смешно так, что руки трясутся и в глотке горчит полынью от отчаяния.       Он почти срывается на бег, когда опускается в подвалы, которые встречают его знакомым запахом затхлости, плесени и чужих слез.       Дазай уверен, что Чуя здесь, вдали от чужих глаз переживает похороны собственных чувств. Он кожей чувствует его присутствие где-то за очередной сырой стеной. И когда он наконец видит вдалеке сгорбившуюся фигуру, то встает, как вкопанный, потому что ему… страшно. Страшно, страшно, страшно.       Дазай стоит, окруженный стонами пленников и запахом сгнившей еды, с широко распахнутыми глазами и переживает внутри себя такую бурю эмоций, что начинает задыхаться. Она сносит каждую мысль, ломает ребра, вырывает язык. Он никогда не чувствовал внутри себя столько переживаний. Так, словно он из мира «живых».       Это с ним сделал Чуя?       Дазай делает шаг, не зная, чего желать – чтобы его заметили или чтобы эти синие глаза никогда больше не поднимались на него. Не с таким выражением, с каким они смотрели на Дазая там, в кабинете Огая. Он старался не замечать этого взгляда, но…       – Чуя?       Он тихо подходит со спины бывшего напарника и тянется к нему рукой, но передумывает в последнее мгновение. Мафиози даже не вздрагивает, словно уже давно почувствовал его присутствие.       – Чего тебе? – Дазая встречает спокойное лицо, слегка бледное в этом странном зеленоватом освещении, но глаза не выражают ни злости, ни обиды, ни-че-го.       – Мори специально подстроил этот разговор, – Осаму не выдерживает и опускает взгляд в пол. – Я не хотел, чтобы ты слышал это.       – Так это был голос Огая! Прошу извини, а я было решил, что это ты больше не хочешь работать со мной, – язвительная улыбка колет точно по нервам.       – Я…       Дазай замолкает, растерянно сжимая пальцы и не находя слов. Впервые.       – Ты?       – Я просто не хочу, чтобы ты был рядом.       Накахара разражается холодным смехом.       – Это я уже понял.       – Нет, Чуя, я… – что, что, что он должен сейчас сказать? – Наши миссии все до единой грязные, и это связано с твоей способностью. Которую могу контролировать только я. И если меня не будет рядом с тобой, то Огай перестанет втягивать тебя в самое мерзкое дерьмо этой организации.       – Замолчи! – Дазай удивленно умолкает, замечая, что после этих, казалось бы, верных слов, Чую начинает трясти. – Не смей так поступать со мной.       – О чем ты?       – Ты, паршивый манипулятор, пытаешься сделать вид, что тебе не плевать на меня? Серьезно? – Чуя приближается к застывшему Дазаю, выплевывая слова ему в лицо. – Пытаешься выбраться чистым, выставив так, словно у тебя были добрые намерения?       – Чуя…       – Заткнись, Дазай, иначе богом клянусь, я не сдержусь.       Он задыхается, хватая Осаму за грудки и крепко встряхивая. Он мнет пальцами ткань ненавистной рубашки, вдыхая легкими чужое дыхание, пропитанное сожалениями. Дазай зажмуривается, впервые не понимая реакцию человека, стоящего напротив.       – Я действительно хотел этого для тебя, не потому что мне надоело находиться рядом. Ты теряешься здесь, Чуя, – шепот Осаму прерывистый и хриплый, он сам не осознает, что говорит, глядя прямо в бушующие всеми оттенками злости синие глаза, – Теряешься вместе со мной, а я хочу, чтобы из нас двоих хотя бы ты смог выбраться из этого ада.       Договорить он не успевает. В челюсть откуда-то снизу врезается жесткий кулак, выбивая из него хриплый возглас. Дазай отшатывается, прижимая ладонь тыльной стороной к подбородку, но он зря отвлекается. Его тут же бьют в живот, а когда он падает от боли на четвереньки, разбивают губу о колено.       Чуя еще несколько раз бьет его кулаком по лицу. Сильно, точно и грубо, пачкая перчатки в теплой крови Дазая. Он чувствует, как от его ударов на чужом лице лопается кожа, пропадают за отеками и синяками глаза, рассекается бровь.       Он не чувствует от этого удовлетворения, и в последний раз пнув лежащего Осаму под ребра, отходит прочь, холодно глядя на то, как тот корчится в грязи. Руки подрагивают, волосы липнут к мокрой шее. Его выворачивает от собственных противоречивых чувств, когда Дазай поднимает на него разбитое лицо. И он понимает, что тот не сопротивлялся и не избегал ударов, давая себя избить.       – Знаешь, Дазай, раз мы больше не работаем вместе, я кое-что скажу тебе, – горло дерет, Чуя хрипит. – Мы знакомы с пятнадцати лет, и все это время я пытался, правда пытался занять место твоего друга. Мы были напарниками и ровесниками, столько времени проводили рядом, плечом к плечу. Я столько раз приходил тебе на помощь, откачивал после твоих ебанных попыток извести себя, прикрывал, продавал, покрывал, врал для тебя. Просто потому что я хотел помочь тебе.       Дазай слушает молча, продолжая лежать на полу, жадно глотая воздух, перемешанный со словами Чуи.       – Но ты? Блять, ты ни разу даже не попробовал узнать, что я за человек и с чем мне приходится справляться каждый день. Я всегда списывал это на то, что ты просто не умеешь проявлять свои эмоции. Но теперь я знаю, что у тебя их просто нет. Что ты чувствуешь сейчас, скажи?       Чуя садится на корточки, дрожащей рукой вцепляясь в челку Дазая и заглядывая в его пустые глаза. Он так жадно вглядывается в это лицо, до сих пор надеясь, что он ошибается. Что он сможет хотя бы сейчас увидеть хоть что-то, что позволит перевести дыхание и снова найти оправдания для него и ложные надежды для себя.       Но Дазай молчит. И черные глаза тоже молчат, и Чуя с горькой усмешкой выпускает из рук чужие волосы и зарывается лицом в свои колени, пытаясь собраться. Когда у него выходит, он продолжает:       – Когда ты стал проводить время с Сакагучи и Сакуноске, я столько мыслей передумал, сломал всю голову, пытаясь понять, а что не так со мной? Что со мной не так, Дазай? Чем я был тебе так противен, что ты носил передо мной все свои лживые и поломанные маски? Я ни разу не подорвал твое доверие, о моем доверии к тебе я не хочу даже заикаться.       Больно, как же больно. Сколько лет эта правда, которую не хотелось признавать, прогрызала в его боках дыры.       – Ты не поздравил меня ни с одним днем рождения. Я ведь столько раз звал тебя, потому что, блять, несмотря ни на что продолжал верить, что когда-нибудь наши отношения наладятся. А когда умерли Флаги, ты должен был быть рядом, косо, криво, да хоть как-нибудь, как умеешь! Потому что я хотел, чтобы ты был, а тебе было плевать. Тебе и сейчас плевать.       Чуя надолго замолкает. Почему-то легче не стало совсем.       – Даже сейчас как последний идиот распинаюсь перед тобой, будто тебе есть дело, – он горько смеется, зарываясь рукой в рыжие волосы.       «Мне есть дело, Чуя. Знал бы ты, как сильно. Так сильно, что сейчас я позволяю тебе уйти из этого мрака».       – Но, наверное, спустя все это время, что мы были вместе бок о бок, я имею право хотя бы раз высказать тебе то, что я думаю, – он задумчиво царапает шею, поднимая глаза к потолку, чтобы ненароком не начать вытирать стекающую кровь с чужих губ. – Я устал. Просто нечеловечески устал. Если тебе хоть немного есть до меня дело, то прошу, не появляйся больше мне на глаза. Просто. Не говори, не подходи, не будь. Я больше не хочу биться об эту стену, Осаму, исчезни из моей жизни.       Вот он, последний гвоздь в крышке гроба Дазая Осаму.       Он закрывает глаза, считая звезды и глотая кровь вместо ужина. Трогает языком саднящую губу, чтобы поверить, что все это здесь и сейчас. Слышит знакомые удаляющиеся шаги и бьется головой о пол, желая раствориться в нем, перестать существовать.       Болящие бока, разбитые нос и скулы ничто по сравнению с тем, что ему только что рассказал, нет, доверил Чуя.       – Все это время ты хотел, чтобы я был рядом? Разве такой человек как ты мог захотеть стать моим другом?       Он таращится в потолок, не замечая, что один пленник с животной жадностью ловил каждое слово их разговора.

      ___________________

             Чуя собирал по кусочкам остатки своей гордости в компании Дока и Тачихары, пытаясь отпустить то, что болело столько лет. Дазай же зализывать свои душевные раны отправился в гордом одиночестве в место с весьма сомнительной репутацией.       Он выпил много. Действительно много и сейчас сидит охмелевший, побитый и просто мечтающий о быстрой смерти. Музыка бьет по голове, выгоняя невеселые мысли. Он рассматривает собственные руки, которые двоятся в глазах.       – Не хочешь выпить? – слышится над ухом девичий голос.       Осаму поворачивается к подсевшей рядом девушке, окидывая ее пьяным взглядом. Курносая, с вьющимися светлыми волосами и веснушками на носу. Необычная и совсем не подходящая этому месту, уж Дазаю ли об этом не знать.       – Чего желает дама?       – Водку, – глаза собеседницы смотрят обезоруживающе прямолинейно, она не жмется и не пытается фальшиво заигрывать. Дазай это уважает.       Он заказывает виски и водку, и они выпивают, не сводя друг с друга заинтересованных взглядов.       – Как тебя зовут?       – Маи, а тебя?       – Зови меня Дазай, – он пытается улыбнуться, но шипит от боли и подсаживается ближе. – Не страшно сидеть в таком месте с человеком, у которого вместо лица отбивная?       Маи весело качает ногой и трясет головой, залпом допивая водку.       – Нет, не страшно. Даже с отбивной вместо лица ты выглядишь неплохо.       – Правда? А вдруг я бандит?       – А я за тебя замуж и не собираюсь, – быстро улыбается девушка, дотрагиваясь до плеча мафиози.       – Чего же ты тогда хочешь?       – Надеюсь, ты не девственник?       Выпей Дазай не так много, он обязательно нашел бы в себе силы удивиться прямолинейности девушки. Но он правда очень и очень пьян, поэтому лишь криво усмехается и берет ее за тонкое запястье. Приближается к ее лицу и шепчет на ухо, не давая своим словам утонуть в музыке:       – Мне нравится пожестче. Выдержишь?       Девушка поднимает на него открытый взгляд, чувствуя на щеках пьяное дыхание. Касается кончиком носа его разбитой скулы, вызывая недовольное шипение.       – Пожестче? Так это тебя так твоя любовница или любовник разукрасил?       Дазай скрипит зубами.       – Можно сказать и так.       Он настойчиво тянет девушку за собой через толпу, бесцеремонно расталкивая всех локтями. Кто-то косится им вслед, кто-то спрашивает у девушки, все ли с ней в порядке, на что Дазай лишь усмехается. Один рыжий зашуганный подросток врезается прямо в юношу и замирает, увидев его потемневший взгляд. «Рыжие начинают действовать мне на нервы» – мрачно вздыхает Дазай.       Он выводит Маи через запасной выход на задний двор, представляющий из себя небольшой обшарпанный тупик с мусорными баками. Иногда сюда выходит покурить персонал, но таких, как они с Маи здесь тоже хватает.       Сейчас здесь пусто. Ночь душная от влаги и абсолютно отвратительная, в ней все еще звенят слова Чуи. Дазай болезненно морщится и разворачивается к слегка дрожащей девушке. Для нее было бы лучше, если бы это было от налетевшего ветра. Потому что такого, как Дазай, девушки редко выбирают в качестве любовника.       Он не церемонится. Быстро подходит к слегка напуганной девушке и хватает за подбородок, поднимая ее лицо к себе. А затем впивается грубым поцелуем в ее губы. Он тяжело нависает над ней, придавливая к грязной стене и целует так жадно, что Маи ударяется затылком о кирпич.       Ее болезненный стон теряется между их губами. Дазай прижимается пахом к ее животу, пошло толкая язык в ее безвольно приоткрытый рот. Он до крови прикусывает мягкие губы, с удовольствием слушая, как девушка охает от неожиданности.       В брюках почти сразу же становится тяжело и тесно, ему нравится вжимать ее упругое тело в эту заплеванную стену.       – Никаких прелюдий, – развязно шепчет он ей в самое ухо.       Его рука забирается под обтягивающую блузку и резким движением срывает бюстгальтер. Он с силой сжимает ее грудь одной рукой, пока вторая припускает с дрожащей девушки легкие брюки.       Дазаю надоедает терпеть, его сильно заносит. Он рывком разворачивает замершую девушку к себе спиной, попутно оставляя на ее лопатках следы от коротких ногтей.       – Тебе нравится сзади? – он обманчиво ласковым движением наматывает ее длинные волосы на руку.       – Д-да.       – Прекрасно.       Дальше он не сдерживается. Грубо стаскивает брюки вместе с бельем. В воздухе слышен звук расстегивающейся молнии, от которого Маи вздрагивает всем телом, но продолжает вжиматься ягодицами в твердую выпуклость в брюках Дазая.       Он снимает ставшую тесной одежду и с облегчением проводит рукой по стоящему члену. Этой же рукой он гладит лицо девушки, а затем заталкивает пальцы ей в рот.       Маи мычит, Дазай чувствует, как по пальцам стекает чужая слюна и, удовлетворившись, гладит ими между ног девушки, а затем снова касается своего органа.       Слегка согнув колени, он приставляет головку и, не церемонясь, одним резким толчком входит на всю длину. Мия кричит так громко, что Дазаю приходится с силой зажать ей рот.       – Чуть потише, хорошо? – пьяно хрипит он, начиная двигаться в ней.       Дазай предупреждал ее о своих предпочтениях, поэтому он искренне удивляется, слыша тихие всхлипы, но не останавливается. Он имеет ее жестко, грубыми и сильными толчками вбивая девушку в стену. Сжимает свободной рукой ягодицы до больных синяков, стараясь насаживать чужое тело как можно глубже.       Его рука тянется к тонкой шее, длинные пальцы нащупывают бьющуюся пойманной птицей вену и сжимают горло. Девушка хрипит, находясь на грани сознания. Дазай наваливается всем телом, стараясь отпустить тормоза, но вдруг член начинает скользить в ней слишком влажно, а хлюпающие звуки становятся странными.       Парень застывает, но не выходит из девушки. Он освобождает руку от волос и тянется к ее телу, чувствуя, как что-то пачкает его лобок. Дазай поднимает пальцы к свету и шумно выдыхает, ударяясь лбом об стену.       – То есть мне тоже стоило поинтересоваться не девственница ли ты?       Он с чавкающим звуком выходит из нее и, обтирая платком кровь со своего члена, застегивает брюки.       Миа стоит полураздетая, бледная и ужасно напуганная. Пиздец. Потерять девственность вот так с отбросом общества на заднем заплеванном дворе какой-то забегаловки.       – Объяснишь?       Девушка отмирает и торопливыми движениями пытается натянуть на себя штаны. Она то и дело смахивает слезы и прилипшие к лицу пряди волос, и Дазаю становится ее немного жаль.       – Мой парень уехал на годовую стажировку в Америку, хотя я была против. Мы встречаемся три года, но он хотел подождать моего совершеннолетия. Он пообещал, что как только прилетит обратно мы с ним поженимся, но… – она всхлипывает, упираясь лицом в ладони. – Я решила сделать ему это назло, он оставил меня совсем одну. А теперь… Теперь я ничего не знаю.       Дазай искренне считал, что еще большим мудаком почувствовать себя в этой жизни он уже не сможет. Но вот он лишил девственности чью-то невесту и со дна постучали.       Он смотрит на то, как по ободранным по его вине щекам стекают слезы, девушка опирается на стену и горько плачет. Почему Дазай ничего не чувствует? Когда несколько часов назад Чуя выворачивал перед ним наизнанку душу, ему казалось, то он не сдержится и сам закричит от того, как больно это было. Он чувствовал каждое его слово, которое вытягивало жилы из них обоих.       Дазай приближается к девушке и аккуратно берет ее лицо в руки. Он медленно водит влажным языком по щекам, пробует на вкус ее слезы. Вдруг он сможет почувствовать все то, что сейчас переживает Маи, снова ощутит себя поломанным, но «живым»? В свете мутной луны и заляпанных грязью фонарей его лицо кажется совсем безумным.       Он снимает с шеи галстук и садится на корточки перед растерянной девушкой. Чуть смочив его слюной, вытирает испачканные кровью чужие бедра.       – Больно?       – Безумно, – шепчет она.       – Я вызову тебе такси.       Когда Маи, апатичная и отстраненная, но уже не плачущая, садится в машину, Дазай перехватывает дверцу, не давая ей закрыться.       – Я просто хотел сказать, что мне жаль, что так вышло. Если бы я знал, то не поступил бы так с тобой. Надеюсь, что у тебя все будет хорошо.       Она вяло кивает и исчезает в машине, захлопывая дверь. Та трогается и скрывается в молочном тумане, который спустился на Йокогаму несколько часов назад. Он не верит, что Маи будет в порядке. У нее были его глаза, такие же, которые каждый день пытаются увидеть смысл, но все не находят его. Она тоже «мертвая».       Что-то подсказывало Дазаю, что девушка больше не захочет увидеть рассвет.       Выбросив в урну испачканный галстук, он лезет в карман плаща и находит там измятую пачку сигарет Чуи. Он забыл ее, пока они шатались по торговому центру, так как у исполнителя не было свободных карманов, и он попросил Осаму положить их к себе вместе с зажигалкой.       Вообще Дазай не курит. Только в очень редких случаях, таких, как этот. Он зажимает в зубах фильтр, щелкает зажигалкой и вдыхает в себя дым, которым обычно пахнут перчатки и губы Чуи. Горечь неприятно саднит в сорванном горле, он не выкуривает сигарету даже до половины и бросает ее в странно пахнущую лужу.       Выйдя через обычный выход, он пытается сообразить, как ему попасть в контейнер, но в это время его зовут по имени. Дазай оборачивается и тут же трезвеет, видя перед собой мафиози в деловом костюме и затемненных очках, которые шестерки не снимают даже ночью.       – Дазай-сан, Мори-сама просил вас срочно приехать в штаб, – глухо сообщает мужчина, открывая перед застывшим Осаму дверцу черной машины.       – Интересно, как Мори-сама определил мое местоположение, – бормочет юноша, но в машину садится. Выбора у него все равно нет.       Он устало растекается по заднему сиденью, и взъерошивает рукой мокрые от тумана волосы. На бинтах осталась потемневшая кровь, Дазаю становится неприятно, и он поспешно прячет руки в карманы. Ночная Йокогама красива, пестрая и шумная на главных улицах. Люди, гуляющие по ним, не могут даже представить, насколько черны ее закоулки.       Дазаю нравится принадлежать миру теней.       Он дышит на тонированное стекло и проводит по нему пальцем, рисуя солнышко. И овечку рядом. Если бы умел, нарисовал бы еще и Порцию, но его навыки рисования заканчивались на круге с лучиками и облачках с палочками вместо ног.       В голове ни одной разумной мысли, зачем он мог понадобиться Мори. Он на полном серьезе размышляет о том, что скорее всего, это его последняя ночь. Нахера он начал угрожать Огаю? Ну вспылил, с кем не бывает, он же его правая рука, не прикончит же он его за простую болтовню? Интересно, Чуя будет плакать на его могиле?       «Исчезни из моей жизни».       Он грустно вздыхает, отворачиваясь от окна, понимая, что нет, не будет. А ведь картина, как рыжий мафиози на похоронах с рыданиями кидается в могилу суицидника, крича «похороните нас вместе!», очень заманчива. Он даже довольно улыбается, представляя, как Чуя будет винить себя в своей необоснованной жестокости. «Я был так груб с ним и никогда не угощал его крабами, а ведь он так любил их! Все бы отдал, чтобы этот святой был сейчас жив!» – плакал бы он. Эх, мечты.       Когда они подъезжают, Дазай ныряет головой к водителю, заставляя того вздрогнуть.       – Как тебя зовут?       – Нам не положено…       – Имя? – тоном, который обычно слышат от него люди перед тем, как оставить свой последний поцелуй бордюру, спрашивает Дазай.       – Миша.       – Русский? – удивляется мафиози и добавляет недовольным шепотом: – Знаю я одного русского, лучше бы не знал. Так, ладно, Миша. Слушай меня внимательно.       – Но я…       – Да что ж такое! Вас всех в России что ли учат перебивать старших?       – Нет, Дазай-сан.       – Тогда слушай молча. Знаешь одного из главарей, такого крикливого и рыжего хоббита?       – Накахара-сан?       – Да-да ага, так вот насчет этого чиби. Если меня сегодня убьют, и ты вдруг каким-то чудом узнаешь об этом, то найди его и передай вот что. Запоминай. «Дазай-сан в последний час жизни просил передать, чтобы ты не винил себя в его смерти, хотя, конечно, ты должен чувствовать вину за то, как вел себя с ним. И он просил сказать, что он хочет, чтобы ему на могилу приносили белые гортензии. А еще он настаивал, чтобы вы приходили к нему каждую неделю и передавали все свежие сплетни и вслух читали выпуск манги о белом тигре, он ее очень любил». Запомнил?       – В смерти себя не винить, но винить. Приносить гортензии, передавать слухи, читать о белом тигре.       – А ты смышленый! – обрадовался Дазай, выходя из машины. – Слава Советскому Союзу!       – А?       Дазай хлопает дверью и, нервно выдохнув, настраивается на не очень приятный разговор. Если разговор вообще будет.       «Про кошку сказать забыл! Бли-ин, мне теперь вообще никак умирать нельзя» – не на шутку всполошился Дазай. Он поправляет съехавший с плеч ненавистный господи-как-же-хочется-его-сжечь плащ и бодрой походкой направляется в кабинет Огая.       О том, что случилось что-то из ряда вон выходящее, Дазай понимает сразу после того, как переступает порог здания. Он ловит на себе косые взгляды охраны, которой слишком много для обычных трех часов ночи. Они то и дело переговариваются по рациям.       Дазай хмурится. Ему не нравится царящая здесь атмосфера, и он решает кое-что проверить.       Путаясь в ногах, он резко заваливается вбок, словно споткнувшись. Половина вооруженной охраны, которая думала, что наблюдает за ним незаметно, тут же дернулась к нему, потянувшись за оружием.       – Шнурок развязался, – виновато улыбается мафиози, садясь на корточки и перевязывая узел. Улыбка сходит с его серьезного лица.       Ясно. Либо на него сфабриковали дело, за которое его казнят, и Мори сейчас любезно ему об этом сообщит. Либо кто-то не из мафии решил его подставить. Замечательно, как ни крути.       – Как поживаете, Мори-сан? – Дазай как обычно без стука врывается в кабинет, падая в угловое кресло. – Не можете уснуть без меня?       Босс мафии даже не пытается натянуть на себя вежливую улыбку. Его кошачьи глаза горят ледяным сиреневым светом, внимательно изучая юного главаря. Наконец, он слегка наклоняет голову набок и произносит:        – Удивлен видеть тебя здесь. После того, что ты сделал, тебе стоило либо бежать на другой конец света, либо вырыть самому себе могилу и лечь туда умирать спокойно, пока мафия не добралась до тебя.       – Вот с этого момента поподробнее, – весело щебечет Дазай, хотя чувствует он себя нихрена не весело. Судя по поведению и словам Мори все очень даже серьезно. – Что я там сделал?       – Хочешь поиграть Дазай? Хорошо. Я скажу только одно – я ни в коем случае не допущу твоего объединения с Ремарком.       Дазай замирает. Голова работает холодно и быстро, просчитывая все варианты.       – Причем здесь Эрих-сан?       Мори откидывается на спинку кресла и с равнодушием на лице нажимает на невзрачную кнопку на столе.       – Сегодня в полночь ты проник в подвал, где держат пленников и освободил эспера, после чего помог ему бежать. И у меня есть записи с камер и трое свидетелей. Я освежил твою память?       В комнату молча заходят трое мафиози, вставая чуть поодаль от стола босса. Взгляд Дазая становится неприятно острым, он быстро осматривает «свидетелей» и хмурится. Все их эмоции как на ладони – бледные лица, легкая испарина над губами, взмокший ворот рубашки. Все трое чего-то очень сильно боятся.       – Смешная шутка, но сегодня не первое апреля, – тихо произносит Осаму, отводя от них взгляд.       – У тебя два варианта, – разжевывает по слогам Огай. – Первый – ты сознаешься и сдаешь местоположение Ремарка, и мы расходимся почти что полюбовно. Второй – тебя будут пытать, пока не расскажешь, а затем казнят. Что выберешь?       – Звонок другу? – едко усмехается Осаму, пытаясь оттянуть время. – Покажите мне записи, Мори-сан.       У него есть несколько идей, что могло произойти. Дазай внимательно наблюдает за видеозаписью с камер, на которой он сначала заходит в подвалы, а через несколько минут выходит вместе с сопротивляющимся Ремарком, у головы которого держит пистолет. Затем надевает защитную маску на себя и пленника и, кинув дымящуюся гранату с усыпляющим газом, крадучись выходит из здания.       – Интересно, – шепчет Дазай после того, как запись обрывается. – Даже синяки и подтеки сходятся в точности.       – О чем ты?       – Любому идиоту, кто знает меня дольше десяти минут, будет сразу понятно, что на записи чья-то способность, – лениво растягивает слова юноша. – Походка не моя, оружие я держу совсем не так и бинты слишком расслаблено завязаны, а на шее их нет совсем. Пальцы перебинтованы, а их я никогда не бинтую, и взгляд рассеянный. На записи иллюзия.       – Но…       – Вот именно, но! Хорошо, что вы обратили внимание, Мори-сан. Так как Чуя избил меня в этот же вечер, в бар я ехал на такси, а из бара меня сразу привезли сюда, напрашивается один вывод. Либо наш иллюзионист из мафии, – он внимательно разглядывает троих свидетелей, – либо этот человек успел увидеть меня непосредственно в баре и запомнить все побои. И это отличная зацепка!       – А…       – А еще, эти трое – единственные, кто мог слышать якобы мой голос, правильно? Именно они охраняли пленника, и газ их не коснулся? Значит я должен был им что-то сказать, чтобы запугать. Но так как иллюзия не может воспроизводить голоса, а эти господа утверждают, что это точно был я, то у меня есть несколько вопросов. Мальчики, – дьявольская усмешка искажает лицо юного убийцы, черные глаза смотрят с угрозой, – я поболтаю с вами чуть позже.        – Дазай, единственные, с кем ты в скором времени сможешь поболтать – крысы в пыточной, – обрывает его босс. В его голосе впервые слышится неприкрытое раздражение. – Я знаю о твоих способностях все, адвокат дьявола, но сейчас ты не перед тем человеком, чтобы пытаться выкрутиться. Где Ремарк?       – Я не знаю. Но могу узнать, если дадите мне неделю.       – Спрошу последний раз, Дазай. Подумай хорошенько прежде, чем дать ответ – куда ты дел эспера?       Осаму подается вперед, мрачно опирается на сложенные перед собой руки и чеканит по слогам:       – Я. Не. Знаю. Спросите у этих троих товарищей. Уверен, они более, чем в курсе.       Трое мафиози стоят неподвижно, под очками не видно, куда направленны их взгляды.       – Хватит. Отведите его в камеру, – скрипя зубами, вздыхает босс. – Позовите сюда Накахару.       Дазай вальяжно поднимается на ноги, и несмотря на его безмятежный вид, мафиози в страхе не решаются приблизиться к демону Портовой мафии.       – Вызывали, босс? – слышится усталый голос за спиной Осаму. Его плечи напрягаются, причем тут Чуя?       – Чуя-кун, как один из исполнителей ты прекрасно знаешь, что произошло сегодняшней ночью.       – Да, босс.       – Ты знаешь Дазая лучше, чем кто бы то ни был. Сделай так, чтобы он не смог сбежать, – отрывисто бросает Мори.       Осаму спиной чувствует, как близко к нему подходит Чуя и кладет руку на плечо, молча прося повернуться к нему. Юноша неохотно разворачивается и несколько мгновений они смотрят друг на друга, не произнося ни слова. Карие глаза смотрят с сожалением, синие – с бесконечной усталостью и пустотой.       Чуя снимает перчатки, роняя их на пол и медленно берет руку Осаму своими теплыми ладонями. Дазай шумно вздыхает, чувствуя, как бывший напарник с пугающей точностью лезет под бинты, выуживая оттуда первую отмычку.       Одной рукой он крепко держит Осаму за руку, а второй поднимается чуть выше, почти к сгибу локтя и достает оттуда еще две отмычки. Переходит на другую руку, переворачивает ее и бросает на пол три лезвия и кусок проволоки.       – Это был не я, – выдыхает Дазай в медные пряди, разбросанные по чужим плечам.       – Мне все равно.       Эти слова режут не хуже лезвия, которое случайно задевает его кожу, когда рука Чуи вздрагивает от его слов.       – Прости, – шепчет он, продолжая рассматривать забинтованные руки.       – И ты меня.       Чуя кидает на него быстрый взгляд, находясь непозволительно близко. Осторожно опускается на корточки и проводит те же процедуры с бинтами на ногах.       – Разувайся, – отстраненно произносит он.       – Зачем?       – Не тяни время.       Дазай снимает обувь, и Чуя вытаскивает из правого каблука небольшой нож.       – Можешь обуваться.       Он хмурится какое-то время, затем прижимается к Дазаю.       – Не время для объятий, чиби, – фыркает он, прикрывая глаза.       Чуя никак не реагирует, лишь достает из-за его пояса свой нож и перекладывает его к себе в карман. Затем обходит Осаму со спины, мягко касается одной рукой его шеи, а второй вытаскивает небольшой пакетик белого порошка из-под повязки на голове.       Дазай чувствует себя не очень уютно от проницательности рыжего напарника. Тот с точностью запомнил расположение всех его козырей.       Чуя с отсутствующим выражением лица делает несколько шагов назад и поворачивает голову к окну, стараясь не встречаться взглядом с карими глазами.       – Это все? – интересуется Огай.       Чуя задумчиво трет переносицу, а затем вплотную подходит к будущему пленнику.       – Открой рот.       – Чего? Ну не здесь же.       – Открывай рот, – настаивает рыжий, хмуро глядя на Осаму.       С раздраженным цыканьем он открывает рот, слегка наклоняясь к парню.       – Шире.       Чуя без капли стеснения приближается к его лицу, кладет одну руку на побитую им же скулу, а пальцами второй лезет в рот зашипевшему Дазаю. Кончик веснушчатого носа почти касается чужой щеки при этих манипуляциях, Осаму пристально разглядывает синие глаза напротив.       – Бесишь, – чуть слышно вздыхает он.       Чуя фыркает, выуживает небольшую капсулу и с каменным лицом вытирает руку о плащ Дазая.       – Яд? – вскидывает брови Огай.       – Не радуйтесь раньше времени, босс, это он не для себя, – безразлично отвечает Чуя, вытряхивая все драгоценные отмычки, лезвия, порошки и капсулу в мусорку. – Этот яд действует мгновенно, соприкасаясь с кожей жертвы, которой мог стать кто-нибудь из охраны.       Дазай чувствует себя голым и уязвимым. Как он про капсулу-то узнал? Слишком внимательный Чуя.       – Дазая в пыточную, а ты, Чуя-кун, отдохни завтра. Выглядишь измученным.       – Спасибо, босс, – Накахара механически кивает и выходит, не замечая жалобного взгляда. Интересно, Чуя видел записи? Он же знает его всего вдоль и поперек, он бы сразу понял, что это не Дазай. Хотя, какая ему теперь разница? Это и к лучшему.       Когда юношу приводят в сырое затхлое помещение, он уже полностью смирился со своей участью. Дверь тяжело лязгает за ним, он вздыхает, чувствуя, как ему на голову надевают целлофановый пакет с ваткой нашатыря, приступая к пыткам, которые он вряд ли переживет.       «Что теперь будет с Порцией?» – грустно проносится в его голове, пока удушье и боль от вывернутых суставов не топят его в беспамятной темноте.