всполохи света на потухших щеках

      

день прощаний

             Дазай не всегда был таким.       Даже спустя годы, закрыв глаза, Мори отчетливо видел перед собой лежащего на жесткой больничной каталке мальчишку с пустым лицом. Выбежавшего на проезжую часть мальчика сбила легковая машина. Повезло, Осаму отделался лишь легким испугом и сломанными костями, но Огай, как опытный врач и хирург человеческих душ, определил сразу, что если какие-то переломы и являются опасными для его жизни, то только те, которые были внутри этого отрешенного мальчишки. Нормальные дети не ведут себя так. Не лежат безмолвно сутками, сложив руки на груди и таращась в пустой потолок. Не смотрят черными глазами, полными ужаса, когда медсестры меняют повязки и трогают их руками. Не кричат во сне, не пытаются содрать с себя кожу сломанными ногтями.       Но так или иначе, особенным Дазай тоже не был. Он мог бы спокойно затеряться среди толпы сверстников, не привлекая к себе внимания. И даже если когда-то в нем и были задатки той жестокости и беспощадности, с которыми он накинулся на мир позже, то в то время они еще не пустили в нем корней. Они проросли и зацвели под умелой рукой Огая, растерзав внутренности мальчика и сделав из него полую марионетку.       В его глазах плескался крик о помощи, который никак не мог вырваться из горла. Прожженный временем и опытом врач увидел в нем скрытый потенциал, который можно было использовать для собственной выгоды. Напуганный, изломанный и потерянный ребенок идеально подходил на роль свидетеля, которого искал Огай. После смены власти от него можно будет избавиться, не прилагая никаких усилий – при грамотном обращении, мальчишка покончит с собой без чьей-либо помощи.       Он сам отдался в руки Мори, поверив в неподдельное участие этого холодного и расчетливого манипулятора, тонко плетущего ажуры лжи. С каждой умело дернутой ниточкой, с каждым словом, вводимым в него внутривенно, он становился все более ценным орудием в руках лидера Портовой мафии. Огай не искал алмазов в грязи, но один из них сам оказался в его руках. Это была долгая и кропотливая работа – сделать из Дазая послушного, окунувшегося во тьму и нахлебавшегося чужой крови пса. Его стали бояться, ненавидеть и уважать, сплетничать за спиной и проглатывать все слова, сталкиваясь лицом к лицу с безжалостным монстром.       Но даже у самой старой и привычной руке марионетки со временем начинают путаться и рваться нити. У Дазая последняя разорвалась после смерти Оды, хотя все давно шло к этому. И это был самый величайший просчет Мори Огая в его жизни – в какой-то момент он перегнул палку, сломав ее, вместо того, чтобы придать ей нужную форму. И Дазай вырвался из-под его контроля, который тот выкладывал вокруг юноши слой за слоем, кирпичик за кирпичиком столько лет.       Поэтому не было ничего удивительного в том, что сейчас он находился в одном из самых надежных и секретных убежищ мафии, как и все предыдущие ночи до этой, с тех самых пор, как Дазай, расплескиваясь холодным ядом в словах, подтвердил его опасения. Ремарк воскресил единственного человека, кто мог представлять для него естественную угрозу – Оду Сакуноске. Ожидая именно этого неблагоприятного исхода, Мори приложил все силы для того, чтобы Дазай никаким способом не узнал о способности Эриха. И именно это желание удержать опасного эспера как можно дальше от юноши, который не успел снять траур по своему другу, привело его сюда – в пыльное, заброшенное казино, которое разорилось под началом Эйса.       Он не прятался. Он выжидал, как притаившаяся королевская кобра среди замшевых столов и потускневших фужеров, еще сохранивших запах шампанского. Враги уйдут. Он останется. Так было всегда и продолжится до тех пор, пока он сам не решит оставить это место. Колесо не сломать. Он снял с изящных, словно вырезанных из мрамора, рук тонкие перчатки и сложил их рядом с собой. Огаю не нужны книги, все, что его интересует – находится в его голове.       Он прожигал взглядом сломанный кий и сползшие с прогнивших стен ковры, когда послышались гулкие шаги, раздающиеся со стороны лестницы. Мужчина медленно, почти трепетно взял в руки скальпель.       – Босс. Как вы и говорили, в порт проникли неизвестные, – Хироцу, поправив кипельно-белые манжеты, выглядел невозмутимо. – Есть жертвы, злоумышленники схвачены. Они проникли в штабное здание со стороны ходов отступления, которые известны только приближенным к вам людям. По первым данным, это Дазай Осаму и неизвестный наемник.       Ровный голос седовласого мужчины едва заметно споткнулся на последних словах. Слегка расслабив плечи, Мори учтиво поинтересовался:       – Что-то не так с наемником?       – Это глупости, босс, пока его не смогли опознать. Но наши люди утверждают, что это мертвец, восставший из могилы.       На лице Огая появляется острая улыбка.       – Вот как? И кто же это?       – Ода Сакуноске.       – Какая чушь. Спасибо, Хироцу-сан, – мягко кивнул Мори, и его волосы цвета дегтя спрятали от собеседника сверкнувшие удовлетворением сизые глаза. – Вы с Ящерицами можете быть свободны, отпустите своих людей отдохнуть. Оставьте несколько самых надежных для охраны входа, и можете идти. Охрану у комнаты Элис не убирать.       – Спасибо, босс. Доброй ночи.       Пожилой мужчина почтительно склонил голову и ушел, оставив Мори одного. Вернув на лицо угрюмое выражение, Огай устало потер переносицу, облокотившись локтями на стол. Наконец-то, спустя столько времени они поймали его главную головную боль и источник всех неприятностей. Дазай действовал на эмоциях или подставился специально?       Так или иначе, теперь он у него в руках и сегодня можно будет поспать чуть спокойнее, оставив просчеты всех возможных вариантов на потом. Мужчина поднялся на ноги, даже наедине с самим собой продолжая держать спину неестественно прямо. Прикрыв глаза, плавным движением снял с затекшей шеи алый шарф и принялся аккуратно расстегивать манжеты на рубашке. Волосы свободно лежали на плечах, пальцы скользили по пуговицам, одна за другой обнажая подтянутое, белое тело.       Он изящным движением смочил губы в терпком вине, отставив бокал в сторону. Элис наверняка уже спала, она не пришла пожелать ему спокойной ночи. Неудивительно – девочка, несмотря на долгие и нудные объяснения Огая, все равно не могла смириться с тем, что им приходится каждую ночь укрываться в полуразрушенном казино. Вздохнув, мужчина тонко улыбнулся и покачал головой.       – Этот ангел послан из ада разбивать мое сердце раз за разом, но я сам пожелал, чтобы она была такой, – тихо проговорил он в пустоту.       Оставив расстегнутую рубашку на плечах, Мори готовился отправиться в переоборудованный под спальню отдельный зал, но тут до него донесся веселый гул голосов. Остановившись, мужчина прислушался, почти перестав дышать. Лампы несколько раз моргнули и стали светить чуть приглушенным светом, воздух застыл. Мори поднял загоревшиеся пониманием алые глаза и увидел открывающуюся дверь убежища.       Источая резкий запах алкоголя, медикаментов и дыма от пуль, в комнату ввалился искрящийся мрачным весельем Дазай. С его затылка капала кровь, черные капли сворачивались на пыльных досках почти мгновенно. За ним по пятам бесшумной тенью двигался Ода Сакуноске, буравя Огая тяжелым взглядом. Ему тоже досталось: на открытых участках кожи виднелись царапины, плащ был разорван в нескольких местах.       В зажатой руке Дазай держал петлю.       – Мори-сан! – закричал юноша, искажая рот в безумной улыбке. – Мы так давно не виделись, скучали по мне? Я по вам нисколечко, но дела-дела, пришлось заскочить в гости.       Оглядевшись, Осаму разочаровано присвистнул и покачал головой.       – Как это на вас не похоже! Наверное, Элис-чан не в восторге от того, где ей приходится жить.       Мори, сохраняя лицо, оперся руками на стол, глядя на вошедших исподлобья. Воздух затрещал от напряжения.       – Дазай, разве ты не должен находиться сейчас в штабном здании с отрубленной головой?       – Ой, нет, что вы! Подослать двойников и подговорить нескольких свидетелей такие сущие пустяки, – картинно закатив глаза, протараторил он.       – Невероятная способность, мне нужно было следить за Ремарком самую малость внимательнее, – спокойно проронил Огай, медленно обходя стол и принимаясь задумчиво застегивать рубашку.       Взгляд мужчины скользил по осунувшимся плечам Оды, с интересом и жадностью врача он ощупывал его глазами, нажимал на больные точки.       – Не могу не согласиться, – тяжело вздохнул Осаму, слегка склонив голову набок. – Этот эспер доставил столько хлопот. Он – отправная точка для всего, что происходит сейчас. Зачем вы вообще впутали Ремарка во все это?       Мори выглядел абсолютно не заинтересованным в разговоре и, медленно моргая, задумчиво изучал скальпель, зажатый в белых пальцах.       – Полезно держать эспера с такой способностью рядом с собой. Это было рациональное решение, особенно для того, чтобы быть уверенным, что человек, которого ты отправил когда-то на смерть, не вернется с того света, чтобы потребовать с тебя долги.       – У вас их накопилось немало, – произнес Ода впервые за все время. – Вы выдали «Мимик» местоположение убежища, которое Дазай организовал для тех детей. Они все погибли.       – Просто работа. Так было нужно для получения соглашения от Особого отдела, – сухо отрезал Огай. Его лицо было расслабленным, ничто не указывало на то, что эти двое пришли для того, чтобы казнить его. – Итак, очевидно, мои люди предали меня, а у одного из вас способность, с помощью которой можно перерезать как минимум две самые крупные преступные организации в одиночку. Я полагаю, что обсуждать нам больше нечего. Как это произойдет?       Дазай весело потряс в воздухе петлей:       – Самоубийство. Вы не выдержали давления, которое обрушилось на вас после моего с Чуей ухода, а также смерти Акутагавы-куна.       – Сла́бо.       Юноша мрачно улыбнулся, сложив руки на груди.       – Зато зрелищно и приятно – вы бы знали, как давно я хотел увидеть, как что-нибудь с треском переломит ваш хребет.       – О, не сомневаюсь. Я разглядел это в тот момент, когда ты убил своего первого человека. Ты помнишь его крики?       Глаза Дазая потемнели, улыбка исчезла с лица, оно стало жестким и насмешливым.       – Думаю, что теперь до конца моих дней в ушах приятной мелодией будут звучать только ваши крики. Проверим?       Мори окунул кончики пальцев в бокал с красным вином и провел ими по поверхности стола, не отрывая взгляда от лица Оды. Заметив, как тот нахмурился и рваным движением вытер со лба испарину, Огай сыто улыбнулся.       – У тебя никогда не было даже шанса, Ода Сакуноске, – бархатно рассмеялся он, глядя на наемника почти что с лаской. – Полагаю, тебя отравили? На самом деле, как только выбор эспера пал на Чую, ты проиграл. Я принял верное решение, столкнув их вместе, не правда ли, Дазай?       Юноша скривился от отвращения, надменно и зло глядя на босса сверху вниз.       – Это было моим решением, – проглотив желчь, ответил Ода.       – Разумеется нет. Ты бесконечно глуп, если считаешь, что Дазай не догадывался о том, что ты примешь яд. Иллюзия выбора – он принял решение задолго до сегодняшнего вечера. Поверь, я знаю все потемки его души так, как никто и никогда не сможет узнать. Нас лепили из одного теста.       – Может быть, – угрюмо ответил Осаму, небрежно ослабив галстук. Он сделал несколько шагов по направлению к мужчине. – Но вы сегодня умрете, а я нет, и все это станет неважным.       – Дазай, – на лице мужчины с каждой минутой появлялось все больше и больше какого-то извращенного веселья. – Ты действительно считаешь, что мое место – это то, что так необходимо твоей мятежной душе? Быть лидером такой организации, как Портовая мафия – дело невеселое.       Осаму повел плечом, выглядя при этом скучающим.       – Насчет вашего места я не уверен, но ваша смерть – абсолютно иное дело.       – Дазай. Время, – тихо напомнил Ода, заходясь в душащем кашле.       – Ты прав. Мори-сан, начеркаете несколько слов своим подчиненным? – подойдя вплотную, юноша выхватил из ящика стола чистый лист и небрежно бросил сверху него черную ручку.       Пока Огай писал, выводя иероглифы почти с каллиграфической точностью, Осаму сидел возле него на столе, пристально вглядываясь в каждое слово. В записке мужчина кратко писал о том, что принял это решение самостоятельно.       – Чудесно! – расцвел Дазай, когда он закончил. – Сегодня я буду вашим палачом, позволите проводить вас в самые ледяные закоулки ада?       Мори однобоко улыбнулся и прошептал так, чтобы его следующие слова услышал один Дазай:       – Я всегда знал, что умру только от твоей руки. Приступай.       Обойдя сидящего мужчину со спины, Осаму, мурлыча под нос детскую песенку, легким, почти нежным движением накинул на белую шею петлю.       – Дазай, ты уверен, что тебе нужно именно это? – рядом с ним появился Ода, едва ощутимо касаясь чужого плеча.       – Конечно, – кивнул юноша, продолжая свое занятие.       – Если ты хочешь прислушаться к моим словам, то сейчас самое время, чтобы что-то изменить. Ты не обязан этого делать.       – Не обязан, но я мечтал об этом уже слишком давно. К тому же я столько раз обещал Мори-сану, что приду по его душу, что бросить его сейчас будет нелюбезно с моей стороны. И вообще, ты слышал? Он хочет умереть от моей руки, – изящные руки Дазая в любовном жесте сомкнулись на ненавистной шее, обдавая затылок Мори своим горьким от отвращения дыханием. – Хочу, чтобы вы знали – Ремарк мертв. Никто не вернет вас обратно, и ваш злобный призрак не нарушит моего спокойного сна.       – Дазай, прошу. Тебе не нужно брать на себя еще один грех. Подумай еще раз о том, ради чего ты это делаешь.       – Именно об этом я и думаю, – вмиг посерьезнев, ответил Дазай. Он посмотрел на конец веревки в своих руках и принюхался к запаху пыли, прикрыв глаза. – Ни у меня, ни у… кого другого не будет спокойной жизни, пока Мори-сан занимает кресло босса.       – Есть и другие варианты.       Все это время Мори слушал их разговор, не переставая улыбаться. Кто бы мог подумать, что истерзанной душе Дазая захотелось искать иной жизни, и он пришел сюда для того, чтобы проложить к ней путь? Немыслимо. Грубая веревка начала натирать тонкую кожу на шее. Руки Осаму едва заметно дрогнули.       – Может быть есть. А может и нет. Этот – самый надежный. Свяжись с Верлен-саном, скажи, что все прошло успешно и что через час мы будем в порту.       Мигнула лампочка. Дазай намотал на руку шершавую веревку и резко дернул ее, прикрыв глаза, чтобы не выдать своего взгляда.       

***

      – Как ты себя чувствуешь?       – Как никогда хорошо. Теперь я спокоен за тебя. Я знаю одну крышу, по утрам над ней летают стрижи. Встретим рассвет там?       

––––––––––––––––––

      Ночь – лучшее время суток для многих вещей. Для чтения, чаепития и пьяных разговоров. Ночью замечательно заниматься любовью и писать глупые песни. Рисовать, кокетничать с незнакомцами, выпивать. Но ночь точно не предназначена для уборки.       Не то чтобы у Осаму был какой-то выбор. Ехать сейчас в Йокогаму было равносильно самоубийству, а он с этим пока что завязал. Поэтому юноша, пожелав доброй ночи Анго, отправил его домой, заверив, что с ним все будет в полном порядке, а сам, разбитый на тысячу частей, рухнул на диван и просмотрел в потолок несколько часов.       Руки сами тянулись к телефону, но юноша слишком отчетливо слышал у себя в голове голос Чуи, полный презрения, который выплевывал ругательства и просил оставить его в покое. И если годы, проведенные рядом с Накахарой плечом к плечу, и научили его хоть чему-нибудь, так это тому, что не стоит лезть к рыжему в ближайшие несколько дней, если ты являешься причиной его праведного гнева. Эта житейская мудрость далась Осаму не сразу, а спустя долгий путь лечения побоев, шрамов и сломанных ребер. Чуя был поистине страшен в своей ярости.       Осаму вздохнул, сползая с дивана на пол. Понять рыжего можно. Изменилось бы что-нибудь, если бы все новости он узнал бы лично от Дазая? Возможно. Стоило ли ему набраться смелости и рассказать все в первый же день? Очень даже может быть. Возненавидел бы Чуя его от этого чуть меньше? Точно нет.       Поэтому, чтобы занять себя и свое разбитое сердце, Дазай взялся за уборку. Собирая осколки сломанных вещей, он содрогался, почти наяву видя, как здесь несколько часов назад бушевала стихия по имени Накахара Чуя, крича и проклиная его на чем стоит свет. Даже кошки все еще испуганно прятались на втором этаже. Он убирался всю ночь, нервно грызя ногти и изредка куря на веранде, пока не наступило утро.       Первым делом Осаму, забравшись на высокий стул и поджав под себя босые ступни, наливает себе кипяток и боязливо лезет читать новости. Кажется, пронесло. Никаких взрывов или особо жестоких убийств высоких шатенов в сводке он не обнаруживает. Зато видит запись о том, что в Йокогаме открылся после ремонта океанариум. Юноша залипает на несколько минут, не в силах оторваться от фотографий выдр и морских котиков, пока, задумавшись, не проливает на ноги горячую воду.       Стиснув зубы, он тяжело вздыхает и идет за полотенцем, за ним, потираясь о щиколотки, двумя хвостиками бегут Порция и Пельмешек.       – Эх-х, только вам я и нужен, – жалуется он на жизнь, сидя на бортике ванной в одном белье. Карие глаза смотрят на урчащих кошек с печалью. – Если поеду к Чуе сейчас, то он, если и не убьет, то точно покалечит. Чиби такой внимательный к своим обещаниям, когда дело доходит до моих побоев.       Дазай отлипает от холодной керамики, заматываясь в бинты и продолжая рассуждать вслух.       – Но если не поеду, то сам себя сгрызу от тревоги. Никто не может предсказать, что он выкинет в припадке своего бешенства. Вдруг он передумал и едет сюда прямо сейчас, чтобы прибить меня?       От этой мысли все старые переломы, полученные Дазаем от Чуи, начинают одновременно чесаться. Юноша боязливо жмурится, ему становится совсем неспокойно и он, выдохнув, с решительным видом взбегает на второй этаж, нетерпеливо копаясь в куче своей одежды. Вытащив из вороха помятый черный джемпер, Осаму кривится, долго рассматривая его в своих вытянутых руках.       – Я не на свидание еду, в конце-то концов, – решает он, делясь мыслями со своими животными. – Да и кровь, если что, лучше отстирается. Ну вот, а я только начал привыкать жить с целыми конечностями.       Несмотря на внешнее спокойствие, в Йокогаму Дазай едет с тяжелой душой, разговорившись от нервов со своим соседом в поезде. Мужчина лишь все усерднее вчитывается в свою книгу, чуть только не клюя в нее носом, пока Осаму вслух рассказывает ему анекдоты.       – Что сказали петле, которая куда-то пошла? – трещит он, не обращая внимания на то, что незнакомец вжимается в свое сиденье, в бессмысленных надеждах исчезнуть. – Куда намылилась! Понимаете? Это уморительно.       Но мужчина явно не понимает, глядя на залившегося истеричным смехом юношу с открытым опасением. Остальные пассажиры начинают отсаживаться от них, но Дазаю все равно – он вошел во вкус.       – Что общего у молока и ежика? Они оба сворачиваются! Идет как-то однорукий мимо секонд-хенда и плачет! Что делают кофейные зерна перед смертью? Молятся! Что сказал один суицидник другому, когда они решили купить пистолет? Пистолет это дорого, давай скинемся! Как называется ритуал экзорцизма…       – Молодой человек, – жалобно перебивает бесконечную болтовню Осаму незнакомец. – Разрешите пройти, я должен был выйти две станции назад.       – Ой, конечно, извините, – тут же вскидывается юноша, убирая с дороги длинные ноги. – Спасибо за беседу!       Выгнав из легких прелый запах поездов и сырости, Осаму жадно глотает холодный воздух города, по движению и звукам которого он успел изголодаться. Колючий, ноябрьский воздух гонит рыбаков из Йокогамы на ловлю редкого снежного краба и рыбы фугу, прохожие кутаются в свитера и плащи, не замечая, какими яркими красками сгорают деревья над их головами. Дазай из таких же. Идет, задумчиво рассматривая лужи под ногами и размышляет о том, дома ли сейчас Чуя или нет. При мысли о том, что он вполне может оказаться у Дока или Тачихары, в груди неприятно ноет – уж лучше быть избитым Накахарой, чем грызть себя самого, пребывая в болезненном неведении.       Стряхнув с волос влагу, Осаму крадучись пробирается через заснувшего старичка консьержа. Плащ Оды приятно греет озябшие плечи, юноша поднимается на двадцать седьмой этаж и замирает перед черной дверью. Ему не страшно – это же Чуя. Поэтому, кусая губы до соленой сукровицы, он поднимает руку и несколько раз стучится.       Чуя никогда не спрашивает кто за дверью, и врагов, и приятелей он встречает одинаково – лицом к лицу. Поэтому, когда дверь распахивается, Дазай, зная все о его привычках, делает шаг в сторону. Перед ним появляется Чуя, и сердце делает курбет, а все связанные мысли прощаются с Осаму, оставляя в его голове хаос. При виде гостя, которого никто не ждал, осунувшееся за бессонную ночь лицо Чуи становится еще более мрачным. Взгляд неприятный, больно режущий и совсем незнакомый.       Рыжий молча отходит назад, пропуская Дазая внутрь холодной квартиры. Но стоит двери захлопнуться за его спиной, как юноша понимает, что оказался загнанным в ловушку, которую он выбрал добровольно. Сначала он ощущает возле себя жар, исходящий от кожи Чуи, и лишь потом чувствует, как его хватают за одежду и больно вдавливают в стену.       – Ты помнишь, что я обещал сделать, если увижу тебя снова? – тихо спрашивает Чуя, смотря на поморщившегося Дазая с неприязнью. Он успел приложиться головой, когда рыжий пихнул его в грудь.       – Может, обойдемся без этого? – сипло выдыхает Осаму, опуская подбородок, чтобы лучше видеть горящие глаза перед собой.       – Ногу или руку?       – Чуя, давай поговорим как нормальные люди, – просит Дазай, но тут же замолкает, когда голова отшатывается в сторону от тяжелой пощечины.       – Не успеешь выбрать, пока я считаю, сломаю и то, и другое, – сквозь зубы цедит Чуя, и по интонации, с которой он это обещает, Дазай понимает, что тот не шутит. – Раз.       Нахмурившись, Осаму отворачивается.       – Ногу. Левую, пожалуйста.       – Как скажешь.       Чуя послушно хватает его за правое запястье и, зажав его между двумя руками, одним резким и сильным движением выворачивает перебинтованную кисть под углом в обратную сторону. Слышится глухой треск и тихий вскрик, сорвавшийся с губ Осаму. Он шипит, опуская взгляд вниз и чувствует легкое головокружение от боли. Отшатнувшись, сползает по стене, стараясь не провоцировать Чую еще больше. У рыжего, стоящего перед ним и смотрящего без единого намека на жалость, не сбилось даже дыхание. Он сломал руку Дазая не поморщившись, холодно и быстро.       – Даже не будешь кричать? – интересуется он, складывая руки на груди.       – Наглотался сильного обезбола, прежде чем идти сюда, – криво усмехается Осаму. – Такого сильного, что сейчас дурею с него, пока разговариваю с тобой.       – Какой же ты мерзкий. Нахера ты сюда приперся? Я, кажется, дал понять вполне ясно, что не хочу находиться с тобой в одном помещении.       Чуя резко выдыхает через нос, чтобы не наброситься на Дазая, завершая начатое. Его пальцы подрагивают от едва сдерживаемого гнева, но разочарование и отвращение к человеку, стоящему напротив, работают предохранителем. И Чуя не уверен, что искаженное виной лицо Дазая не сотрет призрачную грань, отделяющую его от убийства.       – Теперь мы можем поговорить? – спрашивает он, продолжая смотреть на Чую со смесью непонятных эмоций.       – Если ты задержишься здесь еще хотя бы на минуту, я вышвырну тебя отсюда. Из окна. Я не собираюсь тратить на тебя свое время, – хмуро отвечает Чуя, потерев ладонью адамово яблоко. Воротник рубашки, от которой он уже успел отвыкнуть за четыре месяца, натирает шею, не спасает даже успокаивающе прохладная кожа чокера.       Дазай слабо двигается в своем углу, прижав рукой к груди сломанное запястье, и, неловко шатаясь, делает шаг к Чуе. И если бы рыжий сказал, что жалеет о сломанной конечности бывшего напарника, то он бы нагло соврал.       – У тебя что, гости? – неожиданно восклицает Дазай, бросая удивленный взгляд в сторону кухни, и в его голосе слышится почти что ревность.       – Тебя ебет? Дазай, уходи отсюда, я не шучу, – злобно рычит Чуя, начиная терять остатки терпения. – Вот только скажи напоследок, почему ты решил избавиться от моего присутствия таким больным, изощренным способом?       Дазай несколько раз непонимающе моргает. Хозяин квартиры не сводит с него пристального, обжигающего взгляда, в котором бушует топящее в своей обиде и злости синее цунами.       – О чем ты? – прочищая горло, переспрашивает Осаму.       – О чем я? А ты не понимаешь? Ты, наконец, добился своего: Мори-сан мертв, – на этих словах щека Чуи заметно дергается, он переводит дыхание, подходя ближе к застывшему юноше. – И ты решил избавиться от меня таким способом? Выгнать из мафии, чтобы доказать, что все это время я был просто раздражающим пятном, маячившим рядом с тобой? Это же ты убил его, я точно знаю – для тебя подстроить самоубийство ничего не стоит. Наверняка ты сделал это тогда, когда был жив Сакуноске. Только с его способностью можно было добраться до Мори-сана. Почему, почему ты просто… Я, блять, не знаю. Четыре месяца ты терся рядом со мной, умалчивая, что приложил руку к тому, чтобы меня вышвырнули из мафии, как ненужную вещь! И ради чего? Чтобы я не крутился в порту рядом с тобой? Что еще за выражение лица, ты смеешься?!       – Я не могу смотреть иначе, когда чиби болтает такие глупые вещи, – улыбается Дазай, слишком поздно осознав свою ошибку.       У Чуи срывает все тормоза. Кривая улыбка на бледном лице Дазая словно спусковой курок, спичка, поднесенная к высохшему пороху, разбросанному у него внутри. Всю ночь он провел, колеся по тихим улицам, крича во все горло ругательства, узнав последние новости из порта, который был для него в с е м. Домом, работой, местом, где он чувствовал свою надобность и незаменимость. Мафия – организация, ставшая для него жизнью, а Дазай, играя в свои игры, эгоистично отнял ее.       Одним быстрым рывком Чуя оказывается рядом с Осаму, у которого в последнее мгновение широко распахиваются глаза от мимолетного испуга. Вся обида и злость, кипящие в его венах, приливают к ладоням, и Чуя наносит первый удар. Кулак врезается в левую щеку, откидывая молчащего Дазая в сторону. В его поясницу вбивается острый угол тумбочки, и это больнее, чем наливающийся кровоподтек на лице. Он слышит хруст позвоночника и сгибается пополам, но Чуя, действуя со смертоносной скоростью, пользуется его уязвимым положением и хватает за длинные волосы, ударяя голову Дазая о свое жесткое колено.       – Называешь глупым, снова смеешься надо мной? – ядовито интересуется Накахара, поднимая перед собой заплывшее от крови лицо бывшего напарника.       Тот пытается не закатывать глаза, прилагая все силы, чтобы удерживать себя в сознании.       – Ты все не так понял, Чуя, – трогая рассеченную губу языком, тихо говорит он. – Пожалуйста, дай мне объяснить тебе.       – Что здесь объяснять? Неужели теперь ты занимаешь должность лидера Портовой мафии, скажи мне? – срывается на крик рыжий, нажимая цепкими пальцами на сломанное запястье. Дазая скручивает от боли в его руках. – Тогда, если сейчас я убью тебя, то смогу вернуться в мафию, так?       – Мм, не совсем, – стонет Дазай с дикими глазами. Сейчас он почти жалеет, что не подождал еще несколько дней, прежде чем прийти сюда. – Моя смерть вряд ли на что-то повлияет.       – Она повлияет на мое душевное спокойствие! – рявкает ему в лицо Чуя, пылая от гнева.       – Чуя-кун, Дазай прервал нас на моменте, когда я как раз хотел объяснить тебе, что сейчас происходит в Портовой мафии.       Услышав мягкий голос человека, вышедшего из кухни, Чуя, еще несколько секунд прожигая ненавистное лицо Дазая тяжелым взглядом, сильно толкает его в грудь, отступая назад. Юноша едва заметно выдыхает, расслабляя затекшую шею. Он поднимает затуманенный взгляд и видит Поля Верлена, застывшего в нескольких шагах от Чуи в изящной позе.       – Верлен-сан, какое счастье, – хрипит Дазай, с отвращением проглатывая кровь, собравшуюся во рту. Если он сплюнет ее на пол, то живым отсюда точно не уйдет. – А долго вы были в другой комнате, слушая, как Чуя меня тут убивает?       Голова мужчины склоняется в легком кивке, так, что длинные платиновые пряди мягко соскальзывают на его лицо.       – Все это время.       – Вы очень добры.       – Никто тебя пока не убивает, урод, – зло выдыхает Чуя, с отвращением разглядывая пятна засыхающей крови на своей белой, расстегнутой на верхние пуговицы рубашке. – Твою мать, эта была моей любимой.       Дазай съеживается, чувствуя себя еще более виноватым за то, что пока его избивали, он случайно запачкал кровью чужую одежду. Чуя настоящий рыжий монстр, заставляющий его переживать о таких вещах. Хорошо еще, что он своим хребтом не сломал тумбочку, а то пришлось бы покупать новую. Тряхнув головой, чтобы в ней хоть немного прояснилось, Дазай присаживается на обувную полку – пить чай на кухне его, кажется, приглашать никто не намерен.       – Верлен-сан, будьте так любезны, объясните своему бешенному протеже, что я не причастен к тому, что его выгнали из мафии, – хватаясь рукой за болящую голову, просит он. Чуя недобро скрипит зубами, порываясь стукнуть его еще раз.       – Чуя-кун, в том, что ты больше не числишься среди бойцов Портовой мафии виноват только Дазай, – с тонкой улыбкой произносит Верлен, поправляя на шее бордовый галстук и глядя на рыжий затылок почти что с нежностью.       Чуя рассерженно хмурится, переводя взгляд на Дазая, тот возмущенно кричит:       – У нас же был уговор!       – Был. Уговор, что я, заняв должность руководителя, отгорожу Чую-куна от этого образа жизни. Но я не подписывался на то, что буду врать ему, – отрезает мужчина, встречая темный взгляд Дазая с полным равнодушием на лице.       Он все еще стоит неподвижно, так неестественно, что это сразу же бросается в глаза. Люди так не умеют. Кажется, что даже широкие плечи и грудь не двигаются от дыхания, словно он – высеченная из камня статуя. Король убийц, названный брат Чуи, к которому Дазай обратился за помощью, а теперь жалеет, чувствуя на себе убийственный взгляд рыжего парня. Исправить это будет не так просто.       – Какой еще к черту уговор? – вздыхает Чуя, потирая разбитые костяшки.       Верлен отмирает, и, шелестя дорогим серым костюмом, подчеркивающим его внушительную фигуру бойца, берет с зеркала свою шляпу и надевает на голову.       – В ночь, когда повесился Мори-доно, в мафии произошел переворот. Дазай публично поддержал меня, как идеально подходящего претендента на роль лидера. И пусть в тот момент он был в розыске по приказу бывшего босса, фигура Дазая слишком весома в глазах портовых, его все еще продолжают бояться и уважать. Взамен я пообещал, что Портовая мафия больше не будет иметь на тебя никаких видов. Это было его единственным условием, – задумчиво рассматривая обои, говорит Верлен.       – И ты согласился?! – тут же вскидывается Чуя, а Дазай вдруг понимает, как это приятно, когда рыжий злится на кого-то кроме него.       Верлен учтиво кивает, двигаясь к выходу.       – Согласился. Я устал прятаться в подвалах, выращивая новых убийц для мафии, пойми, Чуя-кун. Мори-доно не дал бы мне ничего, кроме этого. Поэтому я здесь, и жалею, что мафия лишается такого бойца, как ты. Но уговор есть уговор, – Поль замирает и, не оборачиваясь к Чуе, продолжает: – В прошлый раз, когда я хотел защитить тебя, я вовлек тебя в ужасное сражение и убил твоих друзей. Я сожалею. Может быть, мне действительно стоит поступить ровно наоборот и для твоей же пользы всеми силами оградить тебя от новых войн. Мы поговорим в следующий раз, Чуя-кун. Я буду рад видеть тебя в любое время.       – Верлен! Если я убью Дазая, ваш уговор перестанет иметь силу? – скрипя зубами, цедит Чуя, нависая над разволновавшимся юношей черной тенью.       – Возможно. Попробуй проверить, – легко бросает напоследок мужчина, открывая дверь.       – Верлен-сан, вы бесчеловечно жестоки! – стонет Дазай, чувствуя, что руки Чуи вот-вот сомкнутся на его шее.       – Я не человек, Дазай, забыл? – с тихим смешком король убийц выходит из квартиры, оставляя двух парней вариться в повисшей тишине.       Внутреннее чутье Осаму подсказывает ему, что Чуя успел успокоиться ровно настолько, чтобы перестать пытаться свернуть ему шею. Но пока что это единственная уступка, на которую он готов идти. О том, чтобы прислушаться к словам Дазая не могло идти и речи. Но юноша все равно пытается.       – Я хотел рассказать тебе, – он пробует поймать взгляд Чуи, но тот стоит одним сплошным комком нервов, сложив руки на груди и отвернувшись в сторону. – Правда хотел, но все не получалось.       – Да какого черта? – вскидывается рыжий. – Ты не имеешь никого права решать такие вещи за меня.       – Я сделал это, потому что так будет лучше для тебя. А не для того, чтобы ты не раздражал меня своим присутствием в мафии, – упрямо говорит Дазай, видя, что на лице Чуи появляется едкая усмешка. – Я думал о тебе.       – Даже если ты пытаешься оправдать свои действия этим мотивом, то как в твоей пустой башке вообще вдруг появилась мысль, что ты знаешь, что для меня лучше? – выкрикивает он, барабаня пальцами по стене. – Знаешь что? Я просто буду пытать тебя, пока ты не поднимешься и не пойдешь к Верлену отменять вашу договоренность.       Дазай фыркает, но тут же становится серьезным, заметив, как при этом дернулись руки Чуи.       – Пытай сколько хочешь, я не буду этого делать, – мебель начинает плясать кругами, тошнота подступает к горлу. Голос Дазая вместе с его взглядом неожиданно смягчаются. – Чуя, я знаю, что для тебя значит этот уход. И я понимаю, что поступил отвратительно, вмешавшись в твою жизнь и приняв это решение за тебя. Но постарайся, просто постарайся использовать этот шанс – никого другого мафия бы так просто не отпустила.       – Ты издеваешься? Почему я вообще должен тебя слушать? – швырнув стеклянный диффузор в стену рядом с головой Дазая, яростно шипит Чуя. По прихожей мгновенно распространяется запах абрикосов и кардамона.       Несколько осколков застревают в волосах Осаму, он хмурится, поднимая раздраженный взор на тяжело дышащего Чую. Несколько мгновений они терзают друг друга упрямыми взглядами, пока Дазай, слегка повысив голос, не произносит почти по слогам:       – Наверное, потому что сейчас я здесь вместе с тобой?       Глаза Чуи распахиваются.       – Что?       – Ты действительно не понимаешь, что я ушел из мафии вместе с тобой? – терпеливо повторяет Дазай. – Что если бы ты для меня ничего не значил, то я бы был на месте Верлена, а не копался в грядках вместо тебя четыре месяца? Я принял решение. Абсолютно каждый знал, что я должен был занять место Огая, но ты, рыжее бестолковое создание, не видишь, что происходит?       – Не пытайся выставить это таким образом, – цедит сквозь зубы Накахара. – Я знаю, что в твоей голове есть что-то еще.       – Я говорю правду, Чуя! – отчаянно выкрикивает Дазай. – Даже такой больной ублюдок, как я, не стал бы жить вместе с тобой и терпеть твои закидоны столько времени, чтобы чего-то там добиться. Мне было это нужно. Я пообещал Оде, что попробую жить иначе, и я просто не мог оставить тебя в мафии одного. Огай бы ни за что не отпустил ни тебя, ни меня…       – Ты все же убил его. Ты признался, – перебивает его Чуя. – Выметайся отсюда, я сам разберусь с Верленом. У него есть долги передо мной. Целых пять, если быть точным.       – Чуя, – Дазай почти умоляет, но Накахара, поскользнувшись на разлитом ароматном масле, хватает его за плащ и толкает к двери.       – Убирайся отсюда и не пудри мне мозги, Дазай. Твои уловки на мне не работают.       Дверь с грохотом закрывается перед ошарашенным лицом Осаму, и этот звук хоронит в нем все его переживания. Кое-как добравшись до лифта, он спускается на первый этаж и теряет сознание возле спящего консьержа, с липкими мыслями о том, как же долго и сильно приходилось обманываться Чуе в нем, если теперь рыжий не верит ни единому его слову.       Даже если все они были чистой правдой.       

–––––––––––––

      Следующие несколько дней для Чуи проходят очень скомкано. Его не особо интересует, куда делась его самая огромная головная боль в лице бывшего напарника, поэтому, когда он невзначай интересуется у консьержа, не проходил ли здесь на днях кто-то очень высокий и кто-то очень избитый, то в первую очередь удивляет сам себя. Выслушав подробный отчет старичка о том, что «странного перемотанного господина» забрали на скорой, Чуя лишь сдержанно кивнул и постарался выкинуть это из головы.       Накахара слишком занят делами, чтобы сидеть и анализировать все слова Дазая по сто пятьсот тысяч раз. Поэтому он делает это на ходу. Где-то внутри него, рядом с кровоточащей язвой от предательства, копошится нехорошее чувство, твердящее, что Осаму выглядел слишком, до предела искренним, когда говорил, что Чуя для него важен. И это не новость. Он и сам знает, что они словно кошка с собакой, связанные одним пожизненным поводком. Вечно кусаются и рычат друг на друга, но стоит кому-то вмешаться извне, как их клыки тут же обращаются к врагу в синхронном оскале.       Но что бесит и заставляет Чую безостановочно курить и ругаться себе под нос, так это то, как открыто все это высказал ему Дазай. У них так не принято. Это смущало, злило и действовало на нервы. Он что ему, подружка что ли? «Я думал о тебе». Чуя передергивается несколько раз и отплевывается. Вульгарщина как ни посмотри.       В тот же день, когда Верлен и Дазай заходили к нему на чай, Чуя надрался так, как никогда в жизни. Обычно его тормозило чувство собственного достоинства и банальное отвращение и неприязнь к состоянию полнейшей недееспособности. Но тут он не напился, а именно что нажрался так, что на следующий день пришлось объяснять соседям, что никакого землетрясения не было, и красным все полыхало не из-за огня. К счастью, никто, кроме заблеванного ковра, не пострадал.        Потом он съездил на могилу Рюноске. Если Чуя искренне и ненавидел за что-то Дазая, так это за его обращение с этим болезненным мальчиком. Накахара был слишком умен, чтобы игнорировать интеллект и потенциал Акутагавы. Они даже ладили, Чуя всегда был первым, кто осуждал жестокое обращение Осаму с ним. Поэтому, положив белые лилии на невзрачное надгробье, Накахара почувствовал себя по-настоящему несчастным. «Мертвые не испытывают никаких чувств. Такие вещи, как похороны и месть, делаются для живых». Так сказал ему Мори-сан на похоронах Флагов, когда ему не дали достойно попрощаться со своими друзьями. Сейчас у него было много времени, чтобы поскорбеть над умершим юношей.       Потом он поехал к Доку, который жил недалеко от штаба мафии в скромной, выделенной организацией квартире. Каждый раз, приходя в гости, парень удивлялся, как возможно полноценно существовать при таком ярком, белом свете и среди кучи медикаментов и колб. От всего этого у Чуи начинала болеть голова и подниматься из нутра нехорошие воспоминания о том, как над ним ставили опыты.       Док заходит с козырей и ставит перед ним бокал вина, которое он держит специально для редких визитов друга.       – Ненавижу то, что происходит сейчас. И все из-за этой перебинтованной каланчи, – залпом осушая фужер, угрюмо сообщает Чуя.       Док, снова подсевший на сигареты, безостановочно курит.       – Знаешь, Чуя, он звонил мне через несколько дней после смерти Мори-сана. Хотел узнать, где ты и как. Я молчал, потому что был вместе с тобой в Оисо и новости до меня не успели дойти, – задумчиво перебирая пальцами короткую челку, рассказывает врач. – Он тогда сказал что-то о том, что я должен изменить свое мнение о его намерениях, когда приеду в Йокогаму.       – То есть он буквально сознался тебе в смерти Мори-сана?       – Получается, что так. Я ненавижу Дазая, пусть он горит в аду вместе с остальными грешниками, но этот поступок был сделан ради тебя, я точно знаю.       – Но это предательство! – вспыхивает Чуя, сжимая кулаки.       – Конечно, предательство. Вот только знаешь что? – мужчина снимает очки, глядя на друга пронзительным взглядом. – Будь у меня возможность, я бы поступил точно так же ради тебя и пошел бы на это предательство. Осталось вышвырнуть из этого чистилища на земле Тачихару, и я смогу спать спокойно.        Слова Дока имеют странный эффект. Чуя впервые за эти дни задумывается о том, на что он был бы готов пойти ради человека, которым он дорожит. Конечно, если бы видел, что ему нужна помощь, но ему-то, Чуе, она не была нужна. С ним все в полном порядке. Ему нравились грабежи, убийства и подпольные сделки. Ведь нравились же? Подумаешь, тяга к алкоголю. Или подавленное состояние, переходящее в апатию после очередных предсмертных криков. С ним все было в полном порядке.       А потом случается кое-что полностью выбивающее его из душевного равновесия.       Чуя выходит из лифта с чуть менее недовольным лицом, чем оно было все эти дни, залипая в телефон. Он в седьмой раз смотрит видео, на котором собака смешно воет, повторяя мотив мелодии, орущей на фоне, с поразительным попаданием в ноты. Хотя хрен его знает, Чуя не музыкант. Он вообще теперь никто, раз уж на то пошло. Ему что, реально надо искать работу?...       – Твою ма-ать, куда ж ты прешься, – на автомате выкрикивает он, сталкиваясь с кем-то на своей лестничной площадке, но тут же затыкается, осознав, что это, наверное, кто-то из соседей.       Впрочем, подняв свой взгляд на нарушителя спокойствия, он начинает браниться с новой силой.       – Ты какого хрена тут трешься? – с остервенением бросая пакет с покупками на пол, ревет Чуя. – Блять, да что ж такое. Ты хуже таракана, тебя вообще невозможно выгнать. Что ты тут забыл?       Дазай, приветливо помахав гипсом, лишь улыбается, но старается держаться подальше – перелом заживает как-то слишком болезненно.       – Не пищи, Чуя. Я тут живу.       Минуту Накахара тупит, молча моргая, а затем заливается веселым хохотом.       – Ты последние мозги потерял, пока лежал в больнице? Что за херню ты несешь?       – О-о, ты узнавал, где я был? Чиби переживал? – щебечет Дазай, склоняя голову на плечо, отчего в глазах Чуи он становится в десять раз более раздражающим, чем обычно. – Это так трогательно, правда! Я сейчас расплачусь.       Чуя тут же мрачнеет, с психами собирая разбросанные по площадке продукты. Дазай пытается помочь, но, так как теперь он снова инвалид, выходит у него это коряво.       – Руки… руку убрал! – рявкает рыжий, выдирая из цепких, наглых пальцев ведерко мороженого. Лицо Дазая становится печальным.       Чуя тяжело вздыхает, поднимаясь на ноги и прячет лицо в своей руке.       – Я не пущу тебя даже на порог, слышишь? И вообще, выметайся отсюда.       Осаму нахохливается, важно поигрывая связкой ключей в здоровой руке. Чуя щурится, предчувствуя нехороший для себя поворот событий.       – Я вызову полицию, если ты будешь выгонять меня, – возражает Дазай, помахивая звенящими ключами над головой начавшего кипятиться Чуи. – Говорю же: теперь я живу здесь.       – Что ты, блять… О, нет, – Накахара сдувается, как воздушный шарик на солнце. – Я ненавижу тебя.       – Я знаю! – весело выкрикивает Дазай, вставляя ключи в соседнюю от квартиры Чуи дверь.       – Здесь жила семья, больной ты придурок! – покупки снова летят на пол, Осаму гипнотизирует мятное мороженое голодным взглядом. – Что ты с ними сделал? Убил?       – Что?! Нет, – поднимая округлившиеся глаза, быстро отвечает Дазай.       – Шантажировал? Угрожал? Истязал? Как ты их выжил отсюда? – Чуя начинает стаскивать с рук перчатки, в прошлый раз он замучился отмывать их от крови этого придурка.       – Да какого ты обо мне мнения вообще? – возмущается Дазай, пятясь к окну. – Я купил эту квартиру.       – Чего? Да ты же нищий бомжара, живший сначала в контейнере, а потом, как паразит, в моем доме! Ты мелочь попрошайничаешь у пожилых женщин! – кричит Чуя, чувствуя, что все происходящее уже не то что переходит, а ломает к хренам собачьим все рамки его понимания. – Ты даже еду ни разу не покупал на свои деньги!       – И что? Это вообще не показатель, – Дазай, не дожидаясь очередной затрещины, ловко ныряет под рукой Чуи и отпрыгивает от него как можно дальше.       – Блять, это именно он! – свирепствует рыжий. – На какие деньги ты ее купил, скажи?       – На честно заработанную на крови и насилии зарплату мафиози. Чуя, что ты хочешь от меня услышать? Я вообще забыл, что ты тут живешь, просто так совпало, – начинает ныть Дазай.       – Ты издеваешься надо мной?! – Чуя переходит в наступление.       Осаму с поразительной для человека со сломанной рукой скоростью проворачивает ключ и скрывается в квартире, чуть не прищемив нос рыжему. Тот тут же принимается яростно колотить по двери, а хотелось бы по чьей-нибудь лохматой макушке.       – Сволочь! Ненавижу! Придурок! Не смей выходить оттуда, иначе я тебя точно придушу, – кричит он, краем мозга понимая, что соседи уже наверняка вызвали полицию. – Даза-ай, хватит действовать мне на нервы, просто отвали!       – Поздно, я уже купил эту квартиру. Представляешь, у меня даже документ есть, где все написано! Ля-ля-тополя что я владелец, ну ты представь?       Если бы Чуя мог, он бы заплакал. Но он не может, поэтому срочно продумывает варианты, куда он может съехать. Остыв, он грустно поднимает пакеты и плетется в свою квартиру, честно не понимая, что такого ужасного он мог совершить в прошлой жизни, за что расплачивается сейчас. В это время за его спиной со скрипом приотворяется соседняя дверь.       – Чуя, – тихо окликает его Дазай.       – Что тебе еще нужно? – устало вздыхает Чуя, не оборачиваясь.       – Сейчас ноябрь. Дай себе время до Нового года.       Рыжий недоуменно разворачивается, приподнимая брови.       – О чем ты?       – Всего два месяца. Если после Нового года ты все еще захочешь вернуться в мафию, то я поговорю с Верленом, – глядя на Чую расстроенными чайными глазами, выдыхает Дазай.       – Ты серьезно?       – Серьезно. Обещаю, – видя, что он хочет что-то возразить, Осаму быстро перебивает его: – И если ты сейчас скажешь хоть что-то про то, что мои обещания пусты и тому подобное, я пойду и повешусь. Пожалуйста, не веди себя так со мной. Тебе я никогда не давал поводов сомневаться во мне. Кому угодно, но не своему напарнику, хорошо?       Чуя смотрит на него стеклянными глазами, а затем просто кивает и, не глядя, кидает Дазаю ведерко мороженого, которое тот с трудом ловит левой рукой.       – Смотри, чтобы лицо не треснуло от сладкого.       Осаму мягко усмехается.       – Спасибо, чиби.       Обе двери захлопываются одновременно.       

–––––––––––––

             Пока что Чуя не знает, как реагировать на нового соседа. Весь вечер ему было грустно и одиноко, он успел немного выпить, простоять под кипятком в душе целый час, позвонить Тачихаре и пожаловаться на свою бессмысленную жизнь, хотя он так, конечно же, на самом деле не считает. Просто такое настроение. Тачи пламенно заверяет его, что он обязательно приехал бы, но они с Гин уже купили билеты в театр. На этом моменте разговора Чую клинит, он не может избавиться от картинки в голове, как Гин заставляет сопротивляющегося Тачихару влезать в балетную пачку со словами «ну мы же идем в театр». Причем тут пачка – неясно, Чуя вздыхает и в унынии начинает переключать каналы на телевизоре.       На одном из них, по которому обычно крутят иностранные сериалы, пульт перестает работать. Громкость тоже зависает, и теперь на Чую с экрана кричат на японском какие-то европейцы в деревне.       – Да что б тебя, – шипит Чуя, яростно колотя пульт об диван. Картинка не меняется, парень начинает злиться от царящей какофонии и одновременно с этим переворачивает все вверх дном, пытаясь отыскать батарейки.       Невольно, краем уха он вслушивается в то, что происходит на экране. А происходит там душераздирающая драма, такая, что Чуя невольно откладывает свои поиски, и, прижав к груди коробку шоколада, засматривается в телевизор.       – Она отказала мне! – кричит длинноволосый русский. – Сказала, что любит тебя. Думает, что любит тебя!       – Да она не может любить меня! – возражает второй.       – Да я люблю тебя!! – заканчивает их перепалку женщина, выпрыгнувшая из-за забора.       Чуя громко шмыгает.       – Пиздец, вот это чувства.       Завалившись на диван, продолжая обниматься с коробкой, Чуя смотрит вот это вот все до двух часов ночи и под чужие разборки засыпает крепким сном. Просыпается он от чьего-то стука в его дверь. Застонав, рыжий парень принимает вертикальное положение и, на ходу выключая телевизор, еле тащится к двери. Спина отваливается из-за неудобной позы сна, что происходит на голове он даже представлять не хочет. Хорошо, что он постригся. И кого там нелегкая принесла? Проведя рукой по всклокоченным прядям, он, отпив воды из стакана, открывает дверь.       И тут же захлопывает ее обратно с коротким, но емким «отъебись». В дверь начинают настойчиво трезвонить и Чуя, скрипя зубами, молча открывает ее. Дазай, бодрый, веселый и цветущий не отрывает пальца от кнопки звонка, который продолжает верещать за спиной рыжего, сверлящего незваного гостя убийственным взглядом.       Вдоволь насладившись видом заспанного и сердитого бывшего напарника, Дазай, наконец, перестает зажимать звонок и радостно сообщает:       – Ты весь в шоколаде, ты знаешь?       – Че? – Чуя честно пытается понять, что до него пытаются донести. Проследив за взглядом Дазая, он опускает глаза вниз и видит на одежде прилипшие и растаявшие конфеты, с которыми он заснул накануне. – И дальше что?       – Ты рыжая хрюша, вот что. Сожрал все конфеты в одно лицо, хотя знал, что я тут за стенкой сижу и страдаю без сладкого. Подвинься, – отпихнув Чую с прохода, Осаму вваливается в прихожую, в которой его совсем недавно чуть не убили. Но он не злопамятный.       – Я тебе отдал ведро мороженого, – все, что может возразить Чуя. – Ты зачем сюда пришел? У меня есть дела.       Осаму, переобувшись в чужие тапочки, оборачивается и насмешливо фыркает, сдувая с носа пушистую прядь.       – Смотреть весь день русские мелодрамы – это не дело, Чу-уя. Я не мог заснуть, между прочим. Тут очень хорошая слышимость.       Провокация не срабатывает – рыжий слишком хочет спать, и он устал, хотя его день только начался. К нему в голову давно пришла догадка, что Дазай – энергетический вампир. Иного объяснения, почему, стоит ему только появиться в его поле зрения, Чую начинает все нервировать и раздражать, парень не находил.       Широко зевнув, Накахара идет на кухню, попутно сдирая с халата липкий шоколад. Громко гремя посудой, он заваривает чай и кричит копошащемуся в прихожей Дазаю:       – Не хочу повторяться, но все же спрошу еще раз: какого хрена ты тут забыл?       Слышится какой-то топот, лязг и еще куча непонятных звуков, а потом Осаму все же добирается до кухни и усаживается на один из стульев, не отрывая взгляда от Чуи, который так привычно возится с чайником. Он уже успел привыкнуть к этой картине по утрам, и сейчас какая-то болезненная ностальгия полоснула его под ребрами. Встряхнувшись, юноша возвращает на лицо радостную улыбку и машет в воздухе пестрыми бумажками. Чуя щурится, пытаясь разглядеть, что там написано, но Дазай так активно дергается, что это становится невозможным.       – Что это? – плюхаясь напротив и отчаянно зевая, интересуется рыжий, с наслаждением отпивая горячий чай. Он даже зажмуривается, так приятно растекается по языку вкус медовой липы.       – Эй, а мне чай? – тут же вскидывается Дазай, крутя головой, словно решив, что Чуя спрятал от него бокал.       – Обойдешься.       – Да почему?       – Да потому что ты меня бесишь одним своим присутствием с утра пораньше. Я все еще не могу смириться с тем, что ты, блять, купил соседнюю квартиру. Даже спрашивать не буду, совсем ты чокнулся или нет, потому что ответ очевиден, – оживает Чуя, пиля гостя угрюмым взглядом.       – Ты врешь, – отмахивается от него Дазай, поднимаясь и наливая себе чай самостоятельно. – Ты уже почти не злишься на меня. Поэтому в честь моего переезда я купил нам билеты в одно место. И вообще, ты мог бы поухаживать за тем, кому сломал рабочую руку.       – Никуда я с тобой не пойду, – отрезает Чуя, громко стуча бокалом по столешнице.       – Перестань вести себя как вредный маленький ребенок.       – Ты убил Мори-сана.       Дазай неслышно обходит его за спиной, отпивая из своего стакана.       – Я много кого убил, – спустя несколько минут молчания отвечает он. – Так же, как и ты. И я бы сделал это снова, даже если бы знал, как ты на это отреагируешь. Потому что знаю, что в данном случае цель оправдывает средства. Так будет лучше для нас обоих.       – И когда это ты вдруг стал так переживать обо мне? – невозмутимо интересуется Чуя.       «Когда увидел тебя почти что мертвым».       Он проглатывает эту фразу и пожимает плечами, снова усаживаясь напротив рыжего, который нервно барабанит кончиками пальцев по столу. Засмотревшись, Дазай накрывает его теплую ладонь своей рукой, останавливая раздражающий обоих звук. Чуя переводит взгляд на длинные, исцарапанные пальцы, задерживающие это касание. Кожа Осаму ощущается иначе в этом жесте, совсем не так, как когда они дерутся или отталкивают друг друга. Чуя переворачивает ладонь, не разрывая прикосновения, и проходится коротким ногтем от подушечки указательного пальца до сгиба локтя Дазая. Не будь на нем одежды с длинными рукавами и бинтов, этот жест был бы почти интимным. И Дазай рад, что на нем есть бинты.       – Я не знаю, как от тебя избавиться, – чуть слышно выдыхает Чуя, поднимая на собеседника задумчивый взгляд.       – Зачем тебе от меня избавляться?       – Я не понимаю, что я чувствую.       – Это неважно. Мы можем просто хорошо провести этот день. Я кое-что придумал, – энтузиазм снова возвращается к калеке. Он улыбается. – Кажется, чиби переживает из-за того, что ему не снятся сны? Пока ты спал под орущий телевизор, я прочитал несколько статей на эту тему. И я хочу с тобой кое-что попробовать.       Бровь Чуи скептично выгибается. Он допивает остатки чая и, потянувшись, коротко бросает через плечо:       – Я в душ, а ты выметайся. Встретимся внизу через двадцать минут, не вздумай задержаться. Оружие брать?       – Что? Нет! Мы идем гулять, а не охотиться, какое еще оружие? – изумленно выдыхает Осаму.       – Откуда я знаю, что в твоем понимании значит «прогулка», – ворчит Чуя.       – И не наряжайся сильно, это не свидание, – напевает Дазай и тут же съезжает под стол, уклоняясь от брошенного в него кухонного полотенца.       Чуя с фырканьем исчезает в ванной, а Дазай идет в свою квартиру.       Она еще не обжита им, здесь мало вещей, принадлежащих бывшему мафиози. Но она просторная и уютная, а еще она рядом с квартирой Чуи, и поэтому Осаму все устраивает. Он заигрывает с кошками, параллельно ища в сваленной на стул куче вещей что-нибудь удобное. Наспех натянув на себя серые брюки в клетку и первый попавшийся джемпер, Дазай запрыгивает в ботинки, надевает пальто с шарфом и, смочив кожу на шее парфюмом, почти что кубарем спускается вниз.       – Хорошего утречка вам, Хикару-сан! – приветливо улыбается он, проходя мимо старенького консьержа.       – И вам, Дазай-сама, – кивает тот в ответ.       Чуя уже стоит внизу, медленно и с присущим только ему грубым изяществом докуривая сигарету. Осаму тут же оказывается рядом с ним, крадя выдыхаемый рыжим дым и пробуя его на своем языке.       – Корица? Что-то новенькое, – тут же реагирует он, пытаясь стянуть остаток сигареты, но Чуя лишь щиплет его за руку.       – Док одолжил пачку, сказал, что эти курятся хорошо только осенью. Решил проверить, – выкинув окурок, Чуя разгоняет оставшийся перед лицом дым рукой, случайно ударяя при этом вертящегося рядом Дазая. – Упс, не хотел. Если бы хотел – треснул бы сильнее.       – Перестань быть язвой, – толкает его юноша.       – Это мое естественное состояние, – отрезает Чуя и зарывается лицом в мягкий шарф.       Идти куда-то вот так, вместе, странно. Но не настолько, чтобы не получать удовольствие от прогулки по осенней Йокогаме. Дазай настаивает на том, чтобы идти пешком, поэтому они бредут молча, разглядывая под ногами опавшие листья и ловя взгляды прохожих, у каждого из которых есть свой дом, работа и собственные истории. Иногда Дазай им не верит, поэтому спрашивает:       – Ты никогда не чувствовал себя главным героем какой-то книги? Что все вокруг завязано на тебе.       Чуя давится чаем, который он купил по дороге в небольшой кофейне. Дазай отбирает дымящийся стаканчик и спокойно пьет, пока рыжий пытается откашляться.       – Ты что, на полном серьезе сейчас это спросил? – хрипит Чуя. – Буквально подтвердил, что считаешь, что мир крутится вокруг тебя?       – Нет, немного не так. Это словно смотреть через призрачный флер и видеть косые швы декораций, которые не замечают другие, – глядя на серое небо, тихо произносит Дазай. – Этот мир такой кривой и неправильный, я не понимаю. Он словно полностью искусственный.       Чуя не знает, что на это можно ответить. Поэтому молчит, забирая обратно свой чай и отпивает там, где несколько секунд назад находились губы Дазая. Он даже чувствует вкус облепихового бальзама, которым несколько месяцев назад тот начал пользоваться, ударившись в это с нездоровым фанатизмом. Чуя подозревал, что Дазай просто безостановочно съедает сладкий бальзам с губ, постоянно облизывая их, и именно по этой причине в Оисо гигиенические флакончики валялись в самых неожиданных местах: под кроватью, в холодильнике, в каждом кармане пижамных штанов и даже возле мисок кошек.       Эта нездоровая тяга к сладкому пугала. Временами Чуя думал, что Дазай, в принципе, может сожрать что угодно, если это что угодно будет хорошенько обмазано сгущенкой или сладкой арахисовой пастой. Вздохнув, он допивает чай и выкидывает стаканчик.       – Странно идти вот так и не думать об отчетах, зачистках, вечно враждующих организациях и не дергаться каждый раз, проверяя телефон, – нарушает тишину рыжий, когда они переходят небольшой деревянный мостик через пруд. В воде плавают листья и сонные рыбы, Чуя смотрит на их с Дазаем отражения, которые идут совсем близко друг к другу.       – Тебе не нравится? – Дазай обрывает веточку можжевельника и зачем-то убирает ее к себе в карман.       Чуя пожимает плечами.       – Я не знаю. Пока что это просто странно. Нам далеко?       – Уже устал от моей компании? – лукаво улыбается кареглазый юноша.       – Пока ты не начал говорить, все было терпимо, – ехидничает Чуя. Дазай не обращает на это никакого внимания и, стянув зубами перчатку с руки, проверяет по картам маршрут. – Почбтви прифш…тьфу, почти пришли.       Юноша отплевывается от шерсти, которая каким-то образом очутилась на его перчатках, Чую это почему-то забавляет. Он наблюдает за тем, как сосредоточенно хмурится Осаму и ворчит, когда не получается набрать нужный текст левой рукой.       – Дазай, – окликает его он, останавливаясь сбоку от тротуара.       – М? – растерянный взгляд поднимается на Чую.       – Ответь на один вопрос, только честно, – голос Накахары обманчиво спокоен. – Почему ты все это делаешь?       Дазай какое-то время молчит, подбирая слова, что с ним случается не так часто. Он раздумывает, пытаясь откопать внутри себя нужный ответ, и лишь затем произносит, беспечно пожимая плечами:       – Я не знаю. Я не думал об этом. Просто делаю то, что мне сейчас хочется. Отвлечься, провести с тобой время, пообщаться. А почему согласился ты?       – Наверное, по той же причине, – кивает Чуя и, задевая Дазая рукой, идет дальше.       – Нам сейчас налево, – предупреждает юноша, догоняя его.       Они идут по длинному, застекленному мосту над Токийским заливом, и Чуя все еще не понимает, что должно ждать их на другой стороне.       – Там небольшой остров, – видя его недоумение, объясняет Осаму, лавируя между редкими прохожими. – В будний день здесь будет не так много народу.       – Остров, так остров, – соглашается рыжий, разглядывая виднеющееся впереди огромное здание в форме пирамиды. – Это что, музей?       – Ну, можно сказать и так. Ты никогда не слышал о том, что здесь находится?       Рыжий мотает головой из стороны в сторону, пристально вглядываясь в окружающую их местность. Невысокие каменные колонны, много растений и, наконец-то, вывеска на той самой пирамиде.       – Э-э, океанариум? – недоверчиво спрашивает он, поворачиваясь к своему спутнику. На его лице столько замешательства, что Дазай невольно прыскает, закатывая глаза. – Ты привел смотреть меня на… рыб?       – Ты когда-нибудь был в океанариуме, Чуя? – снисходительно интересуется Осаму, лихорадочно осматриваясь.       – Мне делать что ли больше нечего? На рыбу можно и в ресторане посмотреть. Или на картинках в интернете, – угрюмо ворчит Чуя, пряча руки в карманы. Он не знал, чего ожидал от этой прогулки и как это все должно быть связано с его снами, но рыбы, серьезно?       – Вот и я тоже никогда не был.       – Да на что тут вообще смотреть…       Но, переведя взгляд на Дазая, рыжий тут же замолкает. Он с удивлением замечает на взволнованном лице бывшего напарника, а теперь нового соседа, детский восторг, с которым он рассматривает гипсовые скульптуры пингвинов и тюленей около входа. С каким интересом блестят золотистые от солнечного света глаза, кажущиеся совсем другими и светлыми. Как длинные, оцарапанные пальцы сжимают их билеты. Чуя молча впитывает в себя все эти мелочи, поражаясь тому, каким незнакомым ему сейчас кажется Дазай.       – Рыбы так рыбы, – вздыхает Чуя и, поймав на себе веселый взгляд обернувшегося к нему Дазая, натягивает на лицо улыбку. Кажется, для Осаму это действительно важно.       – Тебе понравится, – легко коснувшись чужого плеча, заверяет юноша и тянет его внутрь.       Чуя настроен супер скептично, и он почти не пытается это скрыть. Дазай словно не замечает его настроения, беспорядочно засыпая его бесполезными фактами о морских обитателях, на которых ему, Накахаре, откровенно плевать. Томно закатывая глаза, он сдает свое пальто в гардероб и, морщась от застоявшегося влажного воздуха, проходит через рамку металлоискателя, незаметно от охраны с помощью способности перекидывая свой боевой нож над ней. Он пролетает за спиной Чуи с такой скоростью, что, когда тот, не глядя, ловит его на ходу, никто этого не замечает. Почти никто. Дазай, очаровательно улыбнувшись секьюрити, тут же хмурится, подходя вплотную к Чуе. Тот, довольно поиграв ножом в руке, ловко перекладывает его за пояс.       – Чего? – натыкаясь на яростный взгляд Осаму, искренне недоумевает он.       – Что это было? Зачем тебе нож? – шипит юноша в самое ухо рыжему. – Я же говорил, что не нужно брать с собой оружие!       – Это не оружие, а всего лишь мой нож. Я без него никуда не выхожу, угомонись, – пожимает плечами Чуя.       – Мы же в океанариуме, – стонет Дазай, пытаясь вырвать из сопротивляющихся рук рыжего злосчастный нож.       – И? – треснув обидевшегося Осаму по единственной рабочей руке, Чуя осматривается.       Их встречает полутемный зал, подсвечивающийся голубыми, бирюзовыми и синими цветами. Людей и правда не так много, в основном это иностранные туристы, негромко разговаривающие на незнакомых им языках. Чуя невольно замирает, поднимая голову вверх и с удивлением глядя на стеклянный тоннель над ними. Тени проплывающих сверху рыб скользят по его восхищенному лицу, он быстро моргает, разглядывая белые животы акул и их гладкие, кажущиеся бархатными плавники. Дазай ненавязчиво тянет его за рукав, точно так же задрав голову вверх.       – Пойдем, здесь еще много чего есть. Нравится? – тихо спрашивает он, чуть наклоняясь к Чуе.       – Очень. Они красивые, – на этот раз честно отвечает рыжий и поворачивает свое радостное лицо к Дазаю.       Внутри Осаму все тает от этой улыбки, ведь обычно ему предназначаются упреки и оскорбления, и почти никогда такие искренние эмоции. Он фиксирует внутри себя это ощущение, чувствуя теплый прилив энтузиазма и тянет Чую дальше, не переставая рассказывать ему о привычках и отличительных чертах животных, которые им встречаются. В особенный восторг его приводят выдры, которых начинают кормить ровно в тот момент, когда они с Чуей подходят совсем близко к их огромному аквариуму.       Они забавно и неожиданно громко кричат, играются и плещут лапками по воде. Дазай намертво приклеивается к стеклу, и Накахаре приходится терпеливо ждать, пока он вдоволь насмотрится на резвящихся животных.       – Представляешь, выдры могут задерживать дыхание на две минуты! – трещит он, касаясь стекла почти что с трепетом. – А еще они очень прожорливы и азартны и зачастую ловят намного больше рыбы, чем могут съесть. А в Бразилии живет вид, взрослая особь которого может достигать двух метров. Два метра выдры, вот бы такую домой!       Чуя лишь качает головой, пряча в руке снисходительную и почти что ласковую улыбку. Ему остается только удивленно округлять глаза и вставлять «да ладно?» в промежутках, когда Осаму переводит дыхание. Неожиданно для себя он понимает, что ему и правда интересно.       Когда они доходят до аквариумов, в которых плавают разноцветные рыбы, оба уже, не переставая, галдят.       – Посмотри, это же Немо!       – Не Немо, а рыба-клоун, Чуя.       – Ух ты, так это, получается, твой тотем?       – Ха, как остроумно.       – Погоди, то есть ты утверждаешь, что вот эта куча кухонной губки живая??       – Угу, это животные.       – Да ла-адно. Ух ты, смотри какая красивая рыба!       – Блин, при виде нее нигири захотелось.       – Я тут, кстати, на территории видел небольшой суши-ресторан, это вызывает у меня ряд вопросов… Но можем потом зайти. Как думаешь, они отдают туда всех непослушных рыбок?       – Смотри сюда, если эта рыба перестает двигаться, то она умирает.       – Прям как ты. Ты тоже постоянно крутишься и мозолишь мне глаза. Блин, да она же даже полосатая, как и ты в бинтах! Как она называется?       – Скумбрия.       Чуя фыркает, пихая Дазая локтем в бок.       – У вас с ней даже лица одинаковые, – продолжает насмехаться он, глядя на недовольно нахохлившегося Осаму. – Ты просто глупая скумбрия, вот и все.       – А ты слизняк.       Чуя цокает языком и качает вытянутым указательным пальцем в перчатке прямо перед носом Осаму:       – Неа, необоснованные обзывательства – скучная детская забава. Мы уже взрослые и должны соответствовать. Я назвал тебя глупой рыбиной по веской причине.       – Как скажешь, коротышка, – легко соглашается Дазай, с хохотом уворачиваясь от пинка Чуи.       Около небольшого искусственного пруда, с лениво плавающими в нем карпами, никого нет. Дазай уламывает рыжего купить в небольшом ларьке специальный корм, который стоит здесь как чугунный мост. И все бы ничего, но Осаму до маниакальной навязчивости хочется покормить этих и без того толстых рыб, поэтому он висит на Чуе до тех пор, пока тот со злобным рявканьем не сдается, справедливо посчитав, что корм купить можно, а вот новые нервные клетки – нет. Дазай, тут же выхватив крошечный стаканчик из его рук, несется к пруду. Чуя плетется следом. И он точно не готов к тому, что его хватают за руку, бесцеремонно стягивают с нее перчатку и, сунув в его ладонь корм, опускают ее в воду.       – Ты что творишь? – шипит Чуя, пытаясь вырвать руку из удивительно крепкой хватки Дазая, который держит ее под водой. Сам он залез в пруд почти по локоть, прижавшись грудью к лопаткам рыжего. – Так нельзя!       – Ой, ну ничего себе! Боишься на штраф нарваться что ли? – тихо смеется ему в ухо Дазай, не выпуская руки Чуи из своей собственной. У рыжего парня по коже идут мурашки от холода воды и чужого дыхания на своем затылке. – Сейчас будет самое интересное.       Рыбы, все это время лениво передвигающие плавниками, заметив корм, тут же бросаются к ним. Чуя глотает крик, широко распахнув глаза, когда его обнаженной руки касаются шелковые бока карпов, пытающихся добраться до корма. Дазай хохочет во весь голос, не боясь привлечь к ним внимание, когда, вместо еды, рыбы хватают их пальцы, щекоча их своими ртами и жабрами. Накахаре хочется позорно завизжать, потому что это одновременно смешно и скользко, но он держится, зная, что в противном случае вредный Осаму ближайшие двадцать лет будет напоминать ему об этом.       Отсмеявшись, юноша мягко выпускает из пальцев чужое запястье и отходит, весь мокрый с головы до ног, потому что голодные рыбы – это не шутки. Но Чуе все равно досталось больше. Почувствовав прохладу там, где к нему прижималось теплое тело Дазая, он моментально выдергивает руку из воды и принимается отряхиваться с поразительным остервенением.       – Да ладно, не сахарный – не растаешь, – хитрые глаза Осаму блестят, отражая водные блики. – Ты чувствовал, как они пытались съесть твою кожу? Ужасно смешное ощущение.       – Рад, что тебе понравилось, – ворчит Чуя, придирчиво рассматривая свое отражение в одном из аквариумов. – Если ты так хочешь, то могу столкнуть тебя в этот пруд.       Дазай лишь тихо смеется, склоняя голову и исподтишка наблюдая за прихорашивающимся Накахарой.       – Ты такая гусыня, чиби, – почти что с нежностью произносит он, прикладывая здоровую руку к щеке. – Наверное, нам пора. Мы торчим здесь уже неприлично долго.       – Правда? – Чуя вскидывает на него удивленный взгляд и тут же тушуется, видя на лице Дазая странную умиротворенную улыбку, которая сейчас предназначена только для него. – Я не заметил, что прошло так много времени.       – Все дело в хорошей компании, – Осаму легко щелкает его по кончику носа, и, хотя Чуя ненавидит этот пренебрежительный жест бывшего напарника, сейчас он спокойно пропускает это мимо своего внимания.       Они выходят из океанариума и попадают в спускающиеся сумерки. Одежда обоих все еще немного влажная, поэтому парни принимают обоюдное решение где-нибудь поужинать. Когда верхняя одежда снята и сохнет на вешалке, а заказ уже стоит перед ними, жизнь кажется совсем прекрасной. Дазай довольно щурится, разглядывая теплые абажуры под потолком и мягкие ситцевые обивки кресел. Пахнет оливой, чесноком и пряностями, Осаму абсолютно точно не намерен выходить отсюда ближайшие несколько часов.       – Кажется, я не заказывал литровое ведро какао, но сойдет, – бормочет Чуя, рассматривая стоящий перед ним огромный бокал с пышной шапкой из сливок и маршмеллоу. Увидев этот сладкий кошмар, Дазай тут же заказывает то же самое – его зеленый чай кажется совсем скучным по сравнению с такой роскошью. – Ты же лопнешь.       – Неа, – с набитым ртом отвечает юноша и тут же еле слышно мычит: круассан с абрикосовым джемом после целого дня голодания вызывает у него желание расплакаться от восторга. – Это просто великолепно, я готов питаться этим каждый день тридцать лет подряд.       – Ты умрешь на такой диете через неделю, – осуждающе фыркает Чуя, привычными движениями разделывая на своем блюде запеченную с брусникой утку. – Хочешь попробовать?       Осаму окидывает протянутую вилку с подцепленным кусочком мяса оценивающим взглядом.       – Выглядит неаппетитно.       – Ну и дурак, – пожимает плечами Накахара и, лениво прикусив кончик прибора, съедает предложенное мясо сам. – Это очень вкусно.       – Тебе понравилось в океанариуме? – интересуется Дазай, перебирая в руках мятные зубочистки. Они гуляли весь день, но его продолжает потряхивать от избытка энергии. Скорее всего, завтра юноша проспит весь день, а сейчас ему смертельно хочется достать всех окружающих в радиусе километра. Поэтому он пытается отвлечься на разговор, то и дело кусая себя за кончики пальцев.       – Это было здорово, – кивает Чуя, мило улыбнувшись официантке, которая забирает у них приборы. Дазай ревниво ерзает на своем месте. – Я должен сказать «спасибо» или что-то вроде того?       – Было бы неплохо, – поставив локти на стол, соглашается юноша.       – Спасибо.       – Будешь должен.       – Обойдешься, – Чуя лениво взмахивает в воздухе кистью. – Помнится, что в начале дня ты говорил что-то о моих снах. Твоя очередная бесполезная болтовня?       Всполошившись, расслабившийся было Дазай быстро проверяет время.       – Нет, не болтовня. У меня есть одна идея.       – И она как-то связана с сегодняшней прогулкой? – удивляется Чуя и, стряхнув медные пряди с лица, с интересом ждет слов Дазая.       Тот было открывает рот, чтобы пуститься в долгие объяснения, но затем передумывает. Он смотрит на Чую, подперевшего острый подбородок своей рукой, который словно притягивает к себе весь заблюренный свет, что есть в этом зале. Его поза открыта собеседнику, а плечи расслаблены, синие глаза темно сверкают из-под рыжих ресниц. Все это так знакомо и в то же время ново, что Осаму не хочет портить момент, а просто улыбается краешком губ и качает головой.       – Потом расскажу, – выдыхает он и растворяется в горячем какао и взгляде Чуи.       – Хорошо.       Их шарфы и пальто все еще пахнут теплом того ресторана, когда они подходят к их дому, подмигивающему окнами. Оставив старенькому консьержу бумажный пакет с хрустящим багетом и несколькими свежими эклерами, они заходят в лифт и чуть только не съезжают по стене, подпирая друг друга плечами.       – Это был до-олгий день, – отчаянно зевает Чуя, не прикрываясь рукой, но, поймав насмешливый взгляд карих глаз в зеркале, тут же хмурится. – Подсматривать неприлично.       – Неприлично не прикрываться рукой, когда зеваешь, – нравоучительно произносит Осаму, словно сам так и делает, а не предоставляет каждый раз возможность всем желающим любоваться его зубами.       Чуя демонстративно зевает еще раз, намного шире и заразительнее. Дазай усмехается этой детской выходке. Когда они подходят к своим квартирам, в воздухе назревает немой вопрос. По крайней мере, у Чуи точно. Зато Осаму, все решив за двоих, левой рукой коряво лезет в чужой карман за ключами, за что тут же получает легкий хлопок по ладони.       – Ты точно как таракан, – едва слышно шипит рыжий, открывая дверь и придерживая ее для вваливающегося в прихожую юноши.       – Ставь чайник, чиби, я сейчас приду, – небрежно кинув на вешалку пальто с шарфом, весело щебечет Дазай и исчезает за дверью на несколько минут.       За это время Чуя успевает неспешно раздеться, ополоснуть лицо теплой водой и пройти на кухню, где он включает чайник и достает любимые кружки. И только-только он успевает поймать дзен и облегченно выдохнуть, впервые за весь день находясь в тишине, как дверь с грохотом распахивается. Чуя грустно открывает глаза и заваривает чай, краем глаза замечая, что Осаму тащит на руках что-то тяжелое.       Обернуться Чуя не успевает, его агрессивно кусают за щиколотку, и он чуть не подпрыгивает, видя внизу недовольную приплюснутую морду кота.       – Ты притащил сюда своего рыжего монстра! – умиляется Чуя, опускаясь на корточки и напрочь забывая про чай. – У-у, я тоже скучал, только не надо мне отгрызать пальцы, ну пожалуйста.       Пока они воркуют друг с другом, Осаму убирает в холодильник какую-то стеклотару и, принюхиваясь, разливает чай по кружкам. Едва заметно жмурится, понимая, что Чуя заварил жасминовый, и проходится цепким взглядом по полкам в поисках печенья или хоть чего-нибудь к чаю.       – Можешь даже не высматривать, – предупреждает Чуя, поднимая на руки чуть менее недовольного, чем обычно, кота. – Из сладкого в этом доме только этот рыжий пушистый Пельмень.       Дазай вздыхает и грустно закрывает дверцу кухонного гарнитура, до которого он успел добраться. Вид у него ужасно разочарованный, Чуя закатывает глаза и уходит вместе с Пельмешком в свою комнату, чтобы переодеться в домашние штаны и футболку.       Они сидят почти до полуночи, устроившись на диване и смотря какое-то бессмысленное реалити-шоу. Чай остыл, кот заснул на затекших коленях Чуи, а печенье, которое ему пришлось все-таки испечь к чаю из-за непрекращающихся вздохов Дазая, давным-давно съедено. Заметив, что хозяин квартиры уже спит одним глазом, Осаму, стряхнув с коленей крошки, поднимается на ноги и исчезает на кухне.       Возвращается он со стаканом чего-то мутного в руках.       – Настало время экспериментов! – нарочито громко рявкает он, с удовольствием замечая, как подпрыгивает от неожиданности Чуя. – Подъем! Прежде чем отправиться спать, ты выпьешь это.       – Мне почему-то не хочется, – уклончиво отвечает рыжий, осторожно пролезая под рукой Дазая и выключая телевизор. – Сегодня кот остается у меня.       – И не только кот, – хитро подмигивает Осаму, настойчиво протягивая нахмурившемуся Чуе стакан.       – С хрена ли? – цыкает он, складывая руки на груди. Мятая футболка собирается складками на боку, оголяя тонкую полоску кожи на бедре.        – О, сейчас расскажу! – восклицает Дазай, силой впихивая стакан в руки Чуи, и выходит из комнаты.       Пока рыжий подозрительно изучает содержимое, он слышит, как в коридоре Осаму закрывает входную дверь на все замки. Серьезно собирается остаться тут? Чуя лишь фыркает, наблюдая за тем, как вернувшийся юноша стягивает с себя домашний полосатый свитер и небрежно закидывает его на стул, оставаясь в легкой футболке и своих бинтах. По его лицу рыжий понимает, что сейчас ему начнут настойчиво вешать лапшу на уши.       – Есть очень много факторов, которые могут влиять на то, что ты не видишь снов, – важно начинает Дазай, расхаживая по комнате и любопытно суя свой нос в каждую щель. – Вполне может быть, что ты их просто не запоминаешь из-за каких-то особенностей своего организма. Вот скажи, как у тебя дела с режимом сна?       Чуя давится воздухом, вскидывая на собеседника что-за-тупые-вещи-ты-спрашиваешь взгляд. Осаму удовлетворенно кивает и потягивается, выгибаясь в пояснице. Накахара в который раз виснет, глядя на то, как высоко эта долговязая шпала может задрать свои руки. Даже спустя столько лет это нервирует.       – Хватит трепаться, – раздраженно и сонно ворчит он, отворачиваясь. – Не помню, чтобы записывался на твои лекции.       – Сегодня мы попробуем создать идеальные условия для того, чтобы ты увидел сон и главное – запомнил его, – еще быстрее начинает тараторить Осаму, следуя в ванную по пятам за Чуей. Тот уныло чистит зубы, принимая слова бывшего напарника за белый шум. – Мы долго гуляли, ты много приятно удивлялся, яркие впечатления – это важно.       – Кфто тебфе скавфал… – начинает плеваться зубной пастой Чуя, но Дазай ловким движением цепляет пальцами несколько прядей на его затылке и невозмутимо толкает лицо рыжего под струю воды.       – Умолкни, чиби, и слушай, – не обращая внимания на гневные вопли, закатывает глаза Осаму. – А яблочный сок и мелатонин, который я в нем размешал, сделают сон намного насыщеннее. Так что сейчас ты заканчиваешь свои процедуры, рыжая гусыня, и отправляешься пить сок.       Не дожидаясь момента, когда Чуя придет в себя и сломает ему последнюю здоровую руку, Дазай, от души хлопнув дверью, сматывается из ванной и зарывается в подушки на диване, беря к себе на колени теплого кота. Когда хозяин квартиры все же влетает в комнату, громко ругаясь на каком-то странном диалекте, он пытается притвориться мертвым. Но Чую таким не разжалобить, поэтому он с мстительной улыбкой дает Осаму ощутимый подзатыльник.       – Ай-й, – тут же стонет оживший.       – Все, что ты сказал, не объясняет твоего присутствия здесь, – приподняв стакан кончиками пальцев, Чуя осторожно делает первый глоток и удивленно вскидывает брови. – Вкусно.       – Это свежевыжатый, сам делал.       – Правда что ли?       – Шучу конечно.       Он ждет, пока рыжий допьет, поджав под себя ноги и наблюдая за ним.       – Пойдем, остается самое важное, – отобрав пустой стакан, Осаму отшвыривает его куда-то в сторону и тащит Чую за рукав в его же спальню.       – Эй, придурок, ты двери попутал, – вырываясь из прохладных рук Дазая, сообщает рыжий. – Ты не будешь здесь спать, даже не мечтай.       – Пф, стесняешься? – игриво интересуется юноша, буквально заталкивая Чую в его же комнату и, быстро сориентировавшись в темноте, находит и включает прикроватную лампу. – Что, никаких обоев с принцессами?       Бесцеремонно сдернув с двуспальной кровати покрывало, он разочаровано цыкает:       – И даже постельное белье не с уточками. Какой ты скучный, Чуя.       – А ты противный, и дальше что? – разминая уставшую шею, рыжий парень плюхается на кровать, не спуская любопытного взгляда с Дазая. – Что ты хочешь делать?       – Ну, чтобы ты запомнил сновидение, нужно разбудить тебя в нужную фазу сна, – пожимает плечами юноша, сбавляя громкость голоса на несколько тонов. Его лицо выглядит открытым и спокойным, Чуе хочется дотронуться до его щеки, чтобы понять, очередная это маска или все-таки нет. – И важно, чтобы ты засыпал в спокойной обстановке. Поэтому я притащу сюда Пельмешка.       Все это выглядит откровенной глупостью, по крайней мере в глазах Чуи точно. Но его забавляет тот факт, что Дазай подошел к делу с таким рвением. Чего он пытается добиться? Чуе никогда не снились сны, каждое пробуждение было сродни взбухшему и лопнувшему пузырю на поверхности грязи – тяжелое и мрачное. Это грустно – упускать что-то, что является неотъемлемой частью жизни других людей. Задумчиво царапая краем ногтя бледный шрам на запястье, Чуя вздрагивает, не заметив, как Дазай сел совсем рядом, коснувшись его плеча. От его проницательного взгляда не ускользнуло то, чем занимался рыжий. И, конечно же, он точно знает, о чем тот думал.       – Ладно, – вздыхает Чуя, пряча руки за спиной. – Ты действительно думаешь, что это может как-то помочь?       Осаму ловит на себе пристальный, требующий правдивого ответа взгляд темно-синих от полумрака глаз, чувствуя, как внутренности завязываются в тугой узел. Он сглатывает и торопливо кивает.       – Конечно.       – Тогда делай что хочешь, – спокойно пожимает плечами Чуя и, поднявшись, стягивает с себя всю одежду, оставаясь в черных боксерах.       Дазай не успевает удивиться, как тот быстро выключает свет и, отобрав у него кота, забирается под одеяло.       – Ты меня соблазнить решил? – интересуется юноша, продолжая глупо таращиться в темноту и быстро моргать. – Зачем ты разделся?       – Ненавижу спать в одежде, так что не обольщайся и не принимай это на свой счет, – без капли стеснения отвечает Чуя. – В Оисо я слишком мерз, поэтому приходилось спать в пижаме.       – Понятненько, – хрипло выдыхает Дазай и, встряхнув головой, ложится совсем рядом.       Рыжий чувствует, как тяжело рядом с ним прогибается кровать, и переворачивается на бок, высматривая в темноте силуэт Дазая. Пельмешек, почувствовав ослабевшую хватку, медленно переползает к ним в ноги. Становится тепло и уютно, и Чуя зачем-то протягивает руку и случайно касается трепещущих ресниц Дазая.       – Ты чего? – шепотом удивляется Осаму.       – Я не думал, что ты лежишь так близко, – так же тихо отвечает Чуя. Он медленно убирает руку и часто моргает, пытаясь привыкнуть к темноте.       Они делали это бессчетное количество раз – спали вместе. Но сейчас что-то совсем иное повисло между ними в воздухе. Может быть Накахаре это чудится, но он готов поклясться чем угодно, что дыхание лежащего рядом Осаму еще никогда не было таким громким и опаляющим его кожу даже на расстоянии. Он пытается расслабиться, рассматривая мелькающие по потолку блики от фар проезжающих за окном автомобилей. Чуя почти засыпает, когда чувствует запах сандала на своей щеке и невидяще распахивает глаза, ощущая, как тонкие пальцы Дазая осторожно накрывают его руку и, прождав одно долгое мгновение, едва ощутимо сжимают ее.       Чуя задыхается. В горле тут же застревает воздух, не давая ему дышать полной грудью. Кислород вязнет в легких, он открывает в темноте рот, пытаясь прогнать удушье. Ему не кажется. Никакие укусы Дазая за чувствительные места, его дурашливые тесные объятия и царапанье чужих щек не сравнятся по близости с тем, как сейчас, лежа на расстоянии нескольких сантиметров, он почти нежно проводит пальцем по переплетающимся линиям жизни и смерти на ладони рыжего. Его ноготь щекочет чужое запястье, очерчивая на нем темные вены. В груди Чуи раскаляется что-то невообразимо огромное и жаркое, когда он чувствует на тыльной стороне ладони сухое прикосновение губ.       – Что ты делаешь? – хрипло выдыхает он, зажмуривая глаза.       Голос Дазая становится где-то совсем рядом, звуча почти оглушительно своим придушенным шепотом:       – Мне нужно считать твой пульс, Чуя. Ты позволишь?       Это так естественно. То, что происходит сейчас. И вместе с тем это невыносимо, неправдоподобно неправильно. Откровенно говоря, Дазаю не нужно спрашивать. Откровенно говоря, Чуе не нужно отвечать. В конце-то концов эти двое принадлежат друг другу так несказанно долго, примерно с самого начала. С мгновения, когда они столкнулись впервые. Дерзкое, пожирающее всех с потрохами пламя Чуи и черная, непроглядная, как беззвездная ночь, мгла Дазая.       Все внимание рыжего сосредоточенно на одном небольшом участке кожи своей руки, где она соприкасается с Осаму. Он расслабляет веки, пытаясь вспомнить, ощущались ли чьи-либо еще касания вот так – болезненно жгуче, вызывая ненормальный голод и сухость во рту. Кажется, что нет.       – Думай о снах, – продолжает шептать на ухо до набитых оскомин родной голос. – Тогда они придут к тебе.       И Чуя думает. Он знает, что хочет увидеть в них. Растворяется в чужом дыхании на своем виске, думая, что пульс сейчас предательски выдает его с головой. И пусть, он никогда не прятался от Дазая, всегда позволяя ему видеть свое израненное и засушенное нутро. Находил ли он там что-то для себя – Чуя никогда не спрашивал. Это было все пустым и ненужным – Дазай был рядом. Неважно каким – искалеченным или поломанным, отрешенным, злым или доводящим до бешенства, ядовитым, всепоглощающим и разрушающим. Он мог быть и слепящим глаза солнечным светом, и черной тенью, не покидающей даже на рассвете. Был всегда. И этого было достаточно.       Сердце Дазая бьется глухо и спокойно. Он не спит, подушечками пальцев считая чужое сокращение артерий и вен. Чувствует живое, распаляющееся тепло Чуи, исходящее от его спящего тела. В нем течет истинно драконья, звенящая кровь, иного объяснения этому пожару Дазай не находит. Рыжий всегда, сколько Осаму его помнит, нагревался во сне до ненормальных температур. Вечно трясущему костями от любого сквозняка Дазаю это казалось удивительным. Весь Накахара удивительный. Его абсолютная противоположность, полностью понимающая его.       Они вдвоем – разрушающая и создающая друг друга из пепла сингулярность.       Дазай не спит. Он цепляется пальцами за Чую, боясь спугнуть его своими громкими мыслями и желаниями. Все, что было раньше, происходило лишь затем, чтобы привести их сюда, к этой точке, в эту постель. Осаму устал метаться, устал сомневаться, устал бить лапками, чтобы взбить проклятое молоко в масло и выбраться из этого бездонного кувшина. Он хочет утонуть, бросить сопротивление и сделать то, что необходимо было сделать с самого начала.       Сдаться.       К черту.       Придвинувшись чуть ближе, Дазай нависает над лицом заснувшего Чуи. Пушистая прядь щекочет веснушчатый нос и щеку, но парень спит крепко, сжав ладонь в руке Осаму в кулак. Даже здесь как на битве, но теперь Дазай готов принять это сражение открыто, лицом к лицу. Он мягко отпускает чужое запястье, но лишь затем, чтобы едва ощутимым касанием дотронуться рукой до горячей щеки. Чуя рвано выдыхает во сне, и, когда его ресницы несколько раз задевают подбородок юноши, он, забыв про все, накрывает полураскрытые во сне губы своими, сухими и искусанными от тревоги.       Что-то щелкает, все становится на свои места.       Дазай дрожит, осторожно оставляя легкие поцелуи на чужих губах и щеках. Он оттягивает пальцами медную прядь на виске, почти благоговейно зарываясь в нее кончиком носа, пока не понимает, что Чуя не спит. Дазай отстраняется на несколько миллиметров для того, чтобы рассмотреть что-нибудь в черных, как ночной океан, глазах парня, лежащего под ним. Тяжелое, прерывистое дыхание щекочет шею, Осаму с трепетом скользит взглядом, впитывая в себя каждое изменение в лице. Но это же Чуя.       Его, знакомый до каждого шрама и едкой шутки, Чуя.       Поэтому Дазай просто приникает к его губам, втягивая его в нежный, почти что невинный поцелуй. Смяв уголок рта большим пальцем, Осаму выдыхает куда-то в чужую щеку и смазанным, робким движением языка облизывает нижнюю губу Чуи. Тот резко втягивает воздух, вцепившись бледными пальцами в простыни. О его грудь пойманной птицей бьется чужое сердце, грозя проломить и свои, и его ребра. В голове все плывет, когда он чувствует руку Дазая на своей шее, ласкающую его выпирающие ключицы и адамово яблоко. Зажмурившись, Чуя прикусывает шершавые, исступленно скользящие по его лицу губы, срывая с них протяжный вздох.       – Ты слишком громко думаешь, – отчаянно шепчет Дазай, так и не почувствовав, что его целуют в ответ.       – С тобой нельзя иначе, – отрывисто сипит Чуя, с нарастающим замешательством чувствуя, как чужой лоб утыкается ему в шею, а губы ни на мгновение не прекращают покрывать поцелуями распаленную после сна кожу.       – Прошу, Чуя, – умоляет Осаму, закрывая глаза. – Мы обо всем подумаем завтра, вместе. Пожалуйста, поцелуй меня, я так сильно хочу этого.       Что-то надрывается в груди Чуи и с грохотом падает вниз. Он прикладывает пальцы к щекам, на которых еще не остыли чужие касания губ, стараясь отдышаться перед прыжком, и, очертя голову, зарывается пальцами в мягкие волосы Дазая, притягивая его к себе. Он целует нагло, горячо, совсем не так, как это делал Осаму несколько мгновений назад. Чуя жаден до эмоций, голоден до чувств и криков, он бьется зубами о зубы тихо застонавшего Дазая, вырывая очередной мокрый поцелуй.       Ласка Чуи похожа на сумасшедшую драку, и если это бой – то Осаму готов сражаться до конца. Задыхаясь, цепляясь за чужие плечи, он отстраняется, прижимая лоб извивающегося от духоты Накахары к своему собственному.       – Чуя, – шепчет он в зацелованные губы, дурея от чужого пьяного взгляда. – Кажется, я до безумия влюблен в тебя.