всполохи света на потухших щеках

      Знакомые по запаху и осколкам шрамов руки осторожно касаются скул, смазывая кровь, губы припадают к разбитому виску, страшное отчаяние остается на коже вместо отпечатков пальцев. Забивающее дегтем нос, глотку и уши оцепенение спадает под ощущением струящегося по венам синего льда «исповеди» Дазая.       Истошный крик раздается в наступившем вечном и нерушимом сумраке. Спазм скручивает желудок, рвота поднимается по горлу.       – Чуя, я здесь, – голос звучит где-то у левого уха, но он может ошибаться, пространство все еще искажено и ориентироваться на слух, когда все тело раздирает боль, невозможно. – Не теряй сознание, Чуя.       – Это сделал я, – он воет, корчась от боли.       

–––––––––––––

             Самшитовая роща, разбавленная редкими соснами, уходит высоко в небо, пряча за своими темными, тяжелыми ветвями облака и птиц. Ветер врывается в приоткрытое окно автомобиля, путая медные пряди, взгляд Чуи прикован к исполинской арке старых деревьев, что раскинулись бесконечным тоннелем над мокрой асфальтовой дорогой.       – Мы словно в Аокигахаре, – произносит Накахара, быстро закрывая окно в суеверном порыве.       Док, оставив одну руку на руле, второй в последний раз стряхивает в приоткрытое окно пепел с сигареты и следует примеру Чуи, зажав кнопку на панели. В салоне пахнет никотином и горькой корицей, мужчина в сотый раз проводит рукой по короткой челке, которая от влажности размахрилась в разные стороны. Оставив бесполезные попытки хоть как-то пригладить непослушные волосы, Док убавляет музыку и, покосившись в сторону задумавшегося Чуи, интересуется:       – Что случилось? Ты сам на себя не похож.       Накахара, непривычно ссутулившись и опершись подбородком на задранное колено, в ответ лишь пожимает плечами. Ему нравится, что он может побыть таким рядом с Доком, передохнуть от своей вечной неусидчивости и навязчивого желания все время занимать себя чем-нибудь.       – Несколько недель назад, перед тем, как Верлен позвонил Осаму, мне снился точно такой же лес, – задумчиво прикрыв глаза, признается притихший Чуя. – Среди деревьев, поросших мхом, бродили черные тени с лицами… Они звали меня.       Док смотрит прямо, не отвлекаясь от дороги. Ему не нужно слышать, чьи лица до сих пор снятся Чуе – Флаги появляются и в его снах. Какое-то время слышится лишь размеренное шуршание шин, но затем, мягко улыбнувшись, мужчина по-отечески кладет ладонь на затылок сжавшегося друга.       – Это просто глупые сны, я купил тебе витамины, которые помогут спать спокойнее, все время забываю отдать. Без снов было куда лучше, верно? Этот ненормальный Дазай на тебя так влияет, – беззаботность в голосе мужчины звучит искренне, Чуя встряхивается, чувствуя, как нахлынувшая под действием предчувствий и снов меланхолия начинает ослаблять свой капроновый поводок на его шее. Обычно Дазаю хватало нескольких минут, чтобы разорвать его когтями и зубами, спугнуть привычной лаской или глупой шуткой. Но Доку тоже удается, и Чуя улыбается, чувствуя от него необходимую поддержку. – Эта рубашка, к слову, сидит на тебе лучше, чем та, которую ты намеревался надеть изначально. Хорошо, что ты прожег ее утюгом.       – Спасибо, – фыркает Чуя, пронырливо залезая в бардачок машины Дока. Отыскав там заранее спрятанную пачку бананового молока, парень быстро откручивает крышку и откидывается на сиденье, слегка ослабляя галстук на шее. – Мне не идут темные цвета. В них я сразу становлюсь похожим на брюзжащего адвоката из разорившейся конторы, не знаю, откуда у меня такие ассоциации. Не хватает только залысины на затылке.       – Брось, синий цвет отлично подчеркивает твои глаза.       – Зато рыжие волосы тут же превращает в фэшн-катастрофу, – даже когда машина подпрыгивает на редких неровностях, Чуе удается не пролить на себя ни единой капли, при этом не обращаясь к «смутной печали». – И вообще, твоя рубашка великовата мне в плечах.       – Ты выглядишь замечательно, – заглянув в зеркало заднего вида, Док поправляет бабочку на своей шее. – Если ты так волнуешься, то что сейчас происходит с Тачи?       Облизав губы и довольно вздохнув, Чуя убирает недопитое молоко на место и пытается представить себе эту картину. Ему хотелось бы сказать, что Тачихара наверняка решает последние организационные вопросы, оставив больше свободного времени для Гин, чтобы девушка успела спокойно собраться, но вслух он выдает более правдоподобную версию:       – Ставлю свою шляпу на то, что носится как угорелый, сшибая гостей, пока Гин заканчивает с оформлением стола. Когда мы приедем, пластырь будет не только на переносице, но и на щеках и лбу. Помнишь, как это было перед их первым нормальным свиданием? Он так расхреначил себе лицо о дверной косяк, что пришлось нестись в аптеку, но у них остались только детские пластыри с рисунками. Наверное, Гин именно тогда и поняла, с кем имеет дело.       Док в ответ на его слова хрипло посмеивается.       – Думаю, что это стопроцентное попадание. Сколько пластырей?       – Три на лице без учета того, который на носу, и еще два на руках.       – Два на лице с учетом и четыре на руках – там наверняка много посуды, а он разбил уже как минимум одну вазу, когда я звонил Гин.       – Черт, ты как всегда прав, – вздохнув, Чуя хаотично проходится рукой по своим волосам.       – Сколько еще ехать? – приободрившись, он начинает нетерпеливо ерзать на своем месте, занимая пальцы дерганьем ремня безопасности, который, конечно, в этой машине существует только в роли бесполезного украшения. – Неужели нельзя было выбрать подходящее место в городе? Еще же обратно добираться. Хорошо, что ты пьешь только морс, Док, а то такси, наверное, будет стоить как самолет.       – А что, на вольных хлебах так туго с бюджетом? – лукавая улыбка просачивается на тонкие губы врача. – Верлен-доно всем поднял ставки. Хотя при нем работы стало меньше.       Чуя надувается, вздергивая веснушчатый нос. Док обожает это, и сейчас, увидев в уже взрослом Накахаре привычки того ободранного и до безумия самоуверенного сорванца с улиц, который презирал врача вместе с его зеленками и бинтами, тихо посмеивается себе под нос.       – Мы ходили на собеседование, но эта бестолочь Осаму вылила полстакана воды на директора во время интервью, поэтому нас не взяли, – накрутив прядь на кончик пальца, объясняет Чуя. – Но вообще, это все детские прихоти, я пока не решил, чем заняться. Кстати, спасибо, что дал ему возможность попасть на работу в ту ветклинику. Для него это важно, не фыркай. Этот дурак полчаса смотрел, не моргая, в экран ноутбука, когда ты скинул материалы для подготовки. Думаю, просидел бы так до самого утра, если бы я не пролил на него случайно кипяток. Дазай всегда был одиночкой и не привык, что кто-то помогает ему. Поэтому спасибо. В его глазах ты прошел стадию недоверия, и теперь он от тебя не отлипнет. Он бывает ужасно назойливым, как мартовский кот, пинками не прогонишь.       – Какое счастье, почту за честь.       У Дока много мыслей насчет Дазая, и ни одна из них еще полгода назад не была сформулирована без употребления нецензурных выражений. Сейчас все совсем немного, но иначе. Только слепой не заметил бы, как за последние полгода изменились эти двое.       – Ахереть, мы что, в «Сумерках»? – удивленный выдох со стороны Чуи выводит Дока из задумчивого транса. – Просто жесть, Тачи должен молиться на Гин, она же сама всем занималась. И за какие-такие заслуги ему досталась лучшая девушка на свете? Наверное, когда где-то наверху распределяли таких дам, я стоял в очереди за хорошим вкусом и природной привлекательностью.       – Скорее уж за тягой к нелепым клоунам и умением с первого раза заводить дрожжевое тесто, – тихо возражает мужчина, но обладатель «хорошего вкуса и природной привлекательности» уже прилип носом к стеклу, с восторгом рассматривая украшения в мягкой подсветке свечей и зажженных бумажных фонарей, совершенно не слушая друга.       Док полностью солидарен с Чуей. Было сложно представить, что все цветочные гирлянды, изысканно сочетающиеся с общим ландшафтом этого места, выбирал Тачихара. Как минимум потому, что они не были красно-сине-желтыми.       Откашлявшись, Чуя быстро проходится рукой по своим волосам, стряхивает несуществующие пылинки с темной рубашки и брюк цвета пломбирного мороженого и вскидывает свои пронзительно-синие глаза на друга.       – Как я выгляжу? – слегка хриплым от нетерпения голосом интересуется он.       – На сто долларов, – ласково усмехается мужчина, видя, как Чуя с улыбкой закатывает глаза.       – Каким образом тебе удается быть таким спокойным? Я весь на нервах, – несколько раз прикусив губу, интересуется Чуя, ныряя на заднее сиденье за огромной коробкой, которую он накануне любовно упаковывал несколько часов, нервируя соседей Дока своей громкой бранью, обращенной к неровным складкам бумаги.       – Все просто, – мужчина достает из кармана пачку и лезет узловатыми пальцами за очередной сигаретой, но передумывает, – я слишком стар для того, чтобы о чем-то волноваться.       – Не драматизируй, тебе всего… – Чуя прекращает свою возню на заднем кресле и, поймав взгляд вострых глаз Дока в зеркале заднего вида, ярко улыбается: – Я забыл, сорок? Сорок шесть с половиной?       – Я не попадусь на эту провокацию. Захвати и мой подарок, он там, сбоку от аптечки.       Чуя тут же с любопытством отыскивает коробку и демонстративно трясет ее возле своего уха.       – Что там?       – Памперсы.       Коробка выпадает из ослабевших рук рыжего и с легким шорохом прокатывается по кожаному сиденью. Накахара в неверии морщит нос, выражение его лицо можно классифицировать как «ошеломленное».       – Шутка. А может и нет, кто знает. Пойдем, а то мы потом не выловим наших новобрачных. И откуда тут такая толпа?       – У Тачихары на удивление много родственников и знакомых. Зато Гин позвала только Хигучи, кроме Рюноске у нее никого не было, сам знаешь, – громко хлопнув дверцей машины, пробормотал Чуя. – Зато у них есть мы с тобой, и у нас все еще не завершено пари. Пойдем искать Тачи.       Под оживленные голоса гостей они осторожно движутся в сторону освещенной веранды, стараясь не наступать на цветы. Это сложно, потому что лепестки повсюду, но они справляются. Лицо Чуи сияет, с него не сходит дружелюбная улыбка, он то и дело здоровается со всеми незнакомыми людьми, попадающимися им на пути. Парень прижимает к груди огромную коробку, пренебрегая, как и всегда, своей способностью и крутит головой из стороны в сторону, при этом умудряясь даже не споткнуться. У Чуи натура и повадки уличной кошки, Док плетется следом, и к нему закрадываются мысли о том, какой живой контраст они с рыжим представляют – улыбчивый, сверкающий приветливостью парень и вечно недовольный, тощий и уставший мужчина с гримасой полуулыбки на лице. Он нелюдим, но честно старается не казаться таким хотя бы сегодня.       Док вряд ли узнает, что даже сейчас плечи Чуи остаются напряженными, потому что его инстинкты привыкли выискивать среди толпы тени врагов. И вечер по случаю помолвки его друга – не исключение. Накахара не расскажет, как сильно заземляет и дает чувство уверенности тяжесть его ножа, спрятанного за поясом. Потому что никто, никто в этом чертовом мире не говорит о том, что жить в месте, кишащем эсперами – страшно. Он презирает свой дар и не любит полагаться на него, потому что никто не знает, какую способность может скрывать незнакомец за маской. Нож – это доверие к себе и своим навыкам бойца, не эспера.       Счастливый крик со стороны рыжей макушки, затерявшейся в толпе, оповещает Дока о том, что Чуе удалось обнаружить среди гостей Тачихару. Весело крича что-то во все горло, он пробирается, ловко лавируя между людьми, мужчина едва поспевает следом.       – Привет опоздавшим, – хрипит Тачи в тисках объятий Чуи, который не скупится на вкладываемую в них душу. – С вами нет Дазая?       – Это что, облегчение в твоем голосе? – Накахара, сузив глаза, с подозрением отстраняется.       – Нет конечно! – тут же протестует парень, но да, это точно оно. Чуя решает, что будет уместно сделать ему замечание, потому что высказывать вслух недовольство Дазаем – это только его прерогатива, верно? – Вообще-то мы ждали его, Гин даже внесла в меню несколько блюд с крабами. Можешь так ему и передать.       – Бесплатные крабы? Он будет ныть как минимум три дня, – довольно кивает Чуя. Внимательнее присмотревшись к раскрасневшемуся от волнения Мичизу, он присвистнул. – Эй, Док, здесь даже больше, чем мы думали. Ничья?       – Ничья, – согласно кивает врач, про себя отмечая, что никаких пластырей не хватит для того, чтобы заклеить темно-красные тонкие полосы, протянувшиеся через все лицо парня. – Веселая ночка?       – Вы опять делали на меня ставки? – недовольно ворчит Тачи, рассеянно расчесывая царапины. Между прочим, у него только-только зажили следы от когтей дазаевского кота, и вот опять. – Тетушка приехала вместе с кошкой и зачем-то потащила ее прямо к гостям. Я пробовал объяснить ей, что у Хигучи аллергия и предложил занести это дикое животное в дом, а она как накинулась на меня со своими когтями, жуть.       – Тетя? – невозмутимо интересуется рыжий.       – О-очень остроумно, Чуя, очень, – фыркает новобрачный. – Это была кошка, и теперь вы просто посмотрите на меня.       – Почему я не удивлен? – бормочет Чуя, шикая на протянутые к его подарку руки Тачихары. – А ну не трожь, это не для тебя даже.       – Да брось, кого ты обманываешь? Дай сюда.       – Отвали.       Лицо мафиози становится грустным, особенный шарм этой гримасе придают кошачьи царапины, но все это ни капельки не трогает Накахару. Они с Пельмешком и не так воевали, это рыжее чудовище поначалу не оставляло на нем ни сантиметра целой кожи. Но ничего, он не ныл ведь, и теперь они с спелись с косолапым котом и даже стали приятелями. Весело потрепав рыжую макушку Мичизу, Чуя передает его на попечительство Дока и идет разыскивать Гин. Девушку он находит, как и ожидалось, кружащейся над огромным праздничным столом. Звенят фужеры, по вазочкам рассыпаны мармелад, цветное монпансье и засахаренные цветы, виновница торжества о чем-то быстро переговаривается с официантами, одновременно с этим раскладывая ажурные салфетки.       – Я помогу, – поспешно сложив подарок подальше от снующих гостей, Чуя ловко проталкивается к девушке и окидывает ее восторженным взглядом, щегольски прищелкивая языком. – Ты очаровательна, Гин.       Галантно сняв шляпу, Накахара, сверкнув улыбкой, склоняет голову в немом восхищении, тут же вгоняя девушку в краску своими словами. Тихо рассмеявшись, Гин поправляет локоны и мягко улыбается.       – Ты видел лицо Тачи? – интересуется она, расправляя быстрыми движениями пальцев поникший бутон розы.       – Видел. Мои соболезнования, но ты всегда знала, с каким идиотом имеешь дело, – пожимает плечами Чуя и совсем неизящно закатывает рукава выглаженной рубашки на плебейский манер Дазая. Он придирчиво рассматривает криво разложенные официантами приборы и принимается за дело. – Надеюсь, ты позвала фотографа?       Гин громко фыркает, что тоже не вяжется с ее сегодняшним образом утонченной феи.       – Конечно. И заранее оплатила сложную ретушь фотографий, – «фея» слишком уж кровожадно расправляет следующий бутон, Чуе становится боязно за дальнейшую участь цветов. – Я готова понять разбитую вазу, но кошка тети?       – Просто смирись, Гин.       – Я уже.       – Вот и умница, – Накахара заканчивает с приборами, умудрившись все расставить быстро и при этом ни во что не вляпаться. Стряхнув с лица выбившиеся пряди, он одной рукой приобнимает девушку за талию и по-дружески чмокает ее в висок. – Просто приготовь себя морально к тому, что на церемонию бракосочетания он вполне может прикатиться на инвалидной коляске. Лично я мало удивлюсь такому раскладу.       – Сплюнь, Чуя.       – Что, прямо в чью-то тарелку?       Гин закатывает глаза и, сверкнув улыбкой, исчезает в проеме домика, переделанного под ресторан. Здесь преобладает европейская кухня и в целом антураж не соответствует традициям их страны, но Чуя просто радуется, что никому не пришло в голову заставлять гостей облачаться в авасэ или хаори. Воровато оглянувшись и не заметив никого поблизости, Накахара крадет с манжетницы брускетту и разочарованно вздыхает, поняв, что перепутал кубики помидора с красной рыбой. Быстро запихнув в себя остатки, он отряхивает руки и идет знакомиться с гостями.       Через полчаса официанты убавляют музыку и приглашают гостей за стол. Чуя с Доком садятся друг напротив друга, чтобы у кого-нибудь случайно не застряла в горле закуска от чересчур проницательного и острого взгляда мужчины. Рыжему не привыкать к такому выражению лица своего друга, а вот незнающий человек вполне себе может пострадать.       Когда почетное право поднять бокал и сказать тост переходит к Чуе, его глаза уже блестят от выпитого вина и улыбок гостей, он важно поднимается со своего места, выдерживает многозначительную паузу и, прочистив горло, громко начинает:       – Сегодня я хотел бы поделиться с вами, уважаемые гости, историей о том, как мы познакомились с моим драгоценным товарищем, незаменимым другом, душой компании…       – Не-ет, не надо, Чуя – где-то со стороны Мичизу под тихие смешки гостей слышится жалобный стон, взывающий к остаткам жалости в говорящем. Но, как утверждает Дазай, у Чуи, как и у любого рыжего, нет души, поэтому он просто игнорирует красноречивые взгляды и немую мольбу в глазах Тачихары и с упоением продолжает свой рассказ.       – Впервые мы встретились на работе. Знаете, обычный офис логистической компании – совершенно ничего особенного.       Чуя мастерски перевирает историю так, чтобы у незнающего человека в голове не возникло и мысли о том, чем на самом деле занимается Тачихара и какими темными делами помышлял в прошлом сам Накахара. Со стороны он выглядит безмятежным и слишком заболтавшимся подвыпившим гостем, но это не так. Чуя тщательно подбирает слова, а через тонкое стекло фужера с шампанским украдкой наблюдает за незнакомыми лицами. Отчасти по привычке, отчасти от того, что ранее он не заметил среди гостей Верлена.       То, что он обязан быть в списке гостей, непреложный факт, Мичизу никогда не проявил бы неучтивость к боссу, не пригласив того на торжество. Как и до тошноты правильный и внимательный к подчиненным Верлен не проигнорировал бы помолвку своих подопечных. Что-то задержало его в порту, Чуя знает, что его место за столом не осталось бы незанятым, не будь на то веских причин.       Или, может быть, среди гостей был тот, кто не хотел бы видеть здесь босса Портовой мафии.       На самом деле, история их знакомства с Тачихарой – глупость наиужаснейшая. Даже сейчас, пересказывая давние события на свой лад, Чуя не может сдержать щекочущего небо смеха.       Когда он только-только получил свое долгожданное и почетное звание исполнителя, то первые несколько месяцев Чую, чего греха таить, распирало от собственной важности. В мафии и без этой должности все знали его как лучшего бойца, жестокого в своей безграничной преданности кровавой организации. И старались не лезть к нему лишний раз, прекрасно осведомленные о его вспыльчивом характере, что в возрасте шестнадцати лет почти не поддавался никакому контролю. Всем было достаточно мельком заприметить хромающего по коридору Дазая с новым вывихом или синяком на пол-лица, чтобы сразу понять, что мистер-новый-исполнитель-Накахара не в духе.       Поэтому, когда после очередного ночного рейда кто-то бесцеремонно распахнул дверь одного из кабинетов и с силой затащил туда злого и невыспавшегося Чую, то возникла неплохая такая вероятность драки с летальным исходом. Не успев толком осмотреться, он открыл было рот, чтобы разразиться гневной тирадой, как кто-то нахально зашипел на него.       – Тихо, не ори. Ты знаешь, какой это этаж?       В те не особо далекие времена Чуя не отличался обширным словарным запасом и не имел привычки долго размышлять над тем, что собирался сказать. Потому, встретившись с встревоженным взглядом темно-зеленых глаз, с губ исполнителя сорвалось что-то вроде:       – Ты что, блять, себе нахуй такое позволяешь, пацан?       Вместо вполне ожидаемой реакции испуга или хоть какого-то намека на уважение перед старшим по возрасту и званию, непонятный рыжий мальчик лишь цыкнул и повторил свой вопрос, нарочито медленно растягивая гласные.       – Спрашиваю, какой это этаж?       – Чего? – булькнул Чуя, опешивший от всего происходящего недоразумения.       – Блин, чувак, ты точно тут работаешь? А то говорили, что в мафию не берут всех подряд.       – Чувак?       Здесь было бы впору схватить наглеца за шкирку и хорошенько его встряхнуть, чтобы мозги встали на правильное место – Чуя не терпел, когда его авторитет ставили под сомнение, а «чувак» от малолетнего беспризорника его однозначно не укреплял. Однако, вместо этого, не отдавая себе отчета, Чуя просто ответил:       – Десятый. А что?       Побледневший мальчик сдавленно охнул и прошептал себе под нос что-то очень похожее на «пиздец». В целом, Чуя был с ним солидарен. Покрутив в полутьме головой, он понял, что наглец затащил его в кабинет Хироцу. Чуя потянулся к выключателю, чтобы получше рассмотреть мальчика, но тот снова начал шипеть, как рассерженный гусь.       – Ну чего еще? – нахмурился Чуя, отмахиваясь от повисшего на его руке беспризорника.       – Не включай свет. И не ори тут, – взмолился он, не отцепляясь от рукава исполнителя.       – Ты что вообще нахер такое? – Накахара почувствовал, что начинает натурально беситься, – Что ты тут, убил кого-то или что? Отдел зачистки ниже на два этажа, по коридору сразу направо.       – Нет, все намного хуже.       Звучало это многообещающе, поэтому Чуя притормозил со своими попытками скорее свалить отсюда. Развернувшись к мальчику лицом, он лениво рявкнул:       – Рассказывай.       – Нечего тут рассказывать. Мне нужно, чтобы ты спустился вниз и кое-что проверил.       Юный исполнитель коротко хохотнул, скрестив руки на груди и криво усмехнувшись.       – Послушай, пацан, – Чуя расправил плечи, – ты вообще понимаешь, с кем…       – Все, ладно, только не начинай, – раздраженно фыркнул мальчик, осторожно прокравшись к окну.       Охеревшему от наглости Накахаре оставалось только смотреть, как тот боязливо вытягивал шею, пытаясь рассмотреть что-то, находившееся под окнами. Психанув, Чуя рывком включил свет, чтобы рассмотреть незнакомца. Тот с тихим визгом как ошпаренный отпрянул от окна, бешено взирая на исполнителя темно-зелеными глазами.       – Я же сказал…       – Умолкни, тощее недоразумение, пока я не прибил тебя, – прикрикнул Чуя и, отпихнув с дороги ребенка, размашистым шагом приблизился к окну, распахнув створки. – Из-за чего шум?       – Отойди оттуда, – придушенно вскрикнул мальчик, вжавшись спиной в дверь.       – Снайпер что ли? На такой высоте нас сложно достать, не бойся, – перегнувшись через подоконник, Накахара подставил невыспавшееся лицо ветру, с наслаждением выпивая утреннюю зарю.       – Что там внизу видно?       – Ну, допустим, машину.       – Чья это тачка?       – Мори-сана, а что?       Со стороны побледневшего беспризорника снова послышалась неразборчивая ругань.       – Видишь на лобовом стекле круги? Как думаешь, это трещины?       – Чего? – нахмурившись, Чуя сильнее вылез на улицу, до боли повиснув животом на оконной раме. Поля шляпы слабо замерцали от «смутной печали». – Почему там должны быть трещины?       Ответа не последовало. Накахара насторожился, пристальнее вглядываясь в машину. Вообще-то, какие-то расплывчатые круги непонятного происхождения на стекле и правда присутствовали, но с такой высоты не представлялось возможным разобрать, что это такое.       – Эй, пацан, говори, как есть, – обернувшись через плечо, приказал Чуя. – Иначе я тебя самого из окна вышвырну. Откуда на машине трещины?       – Ну, возможно, на нее кое-что упало.       – Кое-что упало?       – Да.       – И что же это было? – что-то похожее на волнение смутно пробежалось по позвоночнику Чуи. Если машина Огая действительно разбита из-за этого придурка, то мафиози ему точно не быть. Да и никем другим, в принципе, тоже, потому что за свою машину Мори сожрет его, не оставив ни косточки.       Мальчик что-то неразборчиво буркнул в ответ.       – Повтори.       – Йогурт.       – Чего?       – Чего слышал, – огрызнулся мальчишка и принялся наматывать круги по кабинету.       – Какой еще нахер йогурт? – искренне опешил Чуя.       – Кисломолочный.       – Нормально объясни, придурок, – не выдержал исполнитель, продолжая пристально всматриваться в машину.       И тут случилось нечто. Из мальчика, как из сломанного рога изобилия, посыпалась нервная тарабарщина.       – Я здесь второй день, в душе не знаю, где че находится. А есть хотелось, и Хироцу-сан сказал, что я могу какое-то время ночевать здесь, пока мне не выделят комнату в общежитии. Ну а где тут еду хранить, к примеру? Вот я и подумал, что нормальная идея, закинуть продукты в пакет и прижать его рамой с той стороны, чтобы еда не испортилась. На улице-то холодно. И там был йогурт. А когда я открыл окно, чтобы взять его, он наебнулся и… – тут под ошалелым взглядом Чуи мальчик обреченно махнул рукой, – И короче, кажется, я разбил тачку босса Портовой мафии.       – А с чем был йогурт? – совершенно невпопад поинтересовался Чуя через несколько минут траурного молчания.       – С клубникой, – горько вздохнул мальчик и свесился через подоконник рядом с Накахарой, щурясь от ветра и тщетных попыток рассмотреть ущерб, нанесенный непомерно роскошному автомобилю.       – Тебя как зовут?       – Тачихара. А тебя?       – Для тебя Накахара-сан.       Мальчик фыркнул, обреченно поникнув головой.       – Меня выпотрошат, как рыбу для сашими.       – Это если Мори-сан будет в хорошем расположении духа, – многозначительно возразил Чуя, медленно начиная веселиться с происходящего. – Давай, Тачихара, собирай манатки.       – Куда?       – Пойдем смотреть на побоище, конечно, – оттащив сопротивляющегося мальчика от окна, он бросил быстрый взгляд на часы и вдохнул. Примерно сейчас он должен был наблюдать свою темноту вместо снов, однако к нему снова прилип кто-то неадекватный и очевидно раздражающий, но, вопреки всему, Чуя не злился на мнущегося возле дверей Тачихару. Было ли дело в его рыжих волосах, или в чем-то еще, но он лишь еще раз вздохнул и потащил мальчика за собой.       – Я не хочу быть рыбой для сашими.       – Не будешь, слишком много чести, – ворчал по дороге Чуя, отчаянно зевая. Может, это его кармический путь? Выпутывать из происшествий наглых и немного придурковатых личностей, ни в грош не ставящих его авторитет?       В лифте Чуя из-под полуопущенных век разглядывал мальчишку. Он был тощим и облезлым, темно-рыжие волосы взлохмачены и торчали в разные стороны, как щетка для чистки бутылок. И этот пытался залепить себе кожу пластырем, пыльный ошметок бежевой полоски отклеился с одной стороны носа и понуро болтался в воздухе. Проведя вполне очевидную параллель, Чуя вздохнул и отвернулся. Наверное, ему стоит заняться я благотворительностью, вместо того, чтобы подбирать и жалеть всех обездоленных и побитых. Но этот наглый пацан что-то царапнул в нем, его взгляд, открытый и противоречивый, напоминал ему свой собственный несколько лет назад.       И, ну, он был рыжим. А рыжие должны держаться вместе, Накахара жил с этой негласной установкой в своей голове. Поэтому сейчас, закатывая глаза на нервно трясущиеся конечности Тачихары, Чуя тащил его за собой в ту сторону, на которую выходили окна кабинета Хироцу.       – Да хватит ты трястись, слышишь? – цедил он сквозь зубы, пока Тачихара, вытянувшись по струнке, выглядывал в рассветных сумерках очертания припаркованного автомобиля. – Даже если ты расхерачил лобовуху, ее всегда можно заменить.        – Мои последние деньги ушли на сраный йогурт, – неохотно отплевывался Тачихара. Чуя фыркнул. Вся ситуация его конкретно забавляла.       – Просто следующие пять лет будешь работать за бесплатно, не парься.       – Хватит так пялиться, – шипел мальчик, недовольно насупившись и, вопреки своим же словам, продолжал таращиться круглыми глазами в сторону автомобиля, к которому они шли. – Давай просто пройдем мимо и, если ебучий йогурт реально разбил тачку, то ты делаешь вид, что не знаешь меня, а я сваливаю жить в другой город. Идет?       – Не идет, – с трудом сдерживая смех, прохрипел Чуя. – Стой здесь, я сам посмотрю.       – Правда?       – Кривда. Просто постой здесь смирно несколько минут и не высовывайся.       Оставив Тачихару неподалеку от парковки, Чуя, все еще продолжая давить в себе смешки, быстро приближался к машине босса. Она стояла, сверкая дорогим глянцем на черных дверях, и от нее за милю несло дороговизной и роскошью. Такую себе Чуя нескоро сможет позволить, если разбит капот, то облезлому Тачихаре пришел натуральный пиздец. Не то чтобы Накахара как-то особенно сильно проникся, но теперь ему будет что рассказать сегодняшним вечером Доку за стаканом джина. Размышляя про себя таким образом, Чуя неспешно подошел к потенциально пострадавшему автомобилю, и, поправив сбившуюся на глаза и нос челку, в несколько шагов обошел его, готовясь к любым жизненным поворотам.       Он долго хмурился, не двигаясь и любуясь представшей перед ним картиной. Тачихара, полуживой, наблюдал за тем, как исполнитель очень размеренно тряс головой, задумчиво прикладывал руку к подбородку и, словно что-то прикидывая, рассматривал автомобиль с разных ракурсов. Мальчик почувствовал, как у него от страха начало медленно сжиматься седалищное место. Чуя быстро наклонился, зачем-то рассматривая колеса и подвеску, очень картинно и глубоко вздохнул, так, чтобы стоящему на расстоянии мальчику это было заметно. Затем развернулся и не спеша двинулся обратно. Тачихара сгрыз все ногти на правой руке и половину на левой, когда Накахара, спасибо-большое, все же удосужился вразвалку подойти к нему, важно нахлобучив шляпу почти на самые глаза.       – Ну? – нетерпеливо вскрикнул Тачихара, всматриваясь в непроницаемое лицо мафиози.       – Что ж… – многозначительно вздохнул Чуя, но на большее его не хватило. Громко расхохотавшись, он достал из кармана брюк небольшую пластиковую упаковку и швырнул ее растерявшемуся мальчику. Многострадальный йогурт прилетел ему прямо в нос и шлепнулся на землю, одиноко покатившись обратно к ногам Чуи.       – Он даже не разбился? – прогундосил Тачихара, потирая ушибленную переносицу.       – Нет, дурачье бестолковое, – продолжал веселиться Чуя. – Он валялся в метрах десяти от автомобиля, я его по дороге поднял.       – И стекло целое?       – Целое.       – И капот?       – И капот, и все прочее.       – А те трещины? С высоты же было видно, что там что-то есть? – продолжал сомневаться не верящий в свое счастье Тачихара.       – Это отсвет от фонарей, – откровенно издевался Чуя, подпихивая в бок остолбеневшего мальчика. – Давай, иди проверь, если мне не доверяешь.       – Не хочется, – буркнул мальчик.       Чуя поднял с земли покоцанную, но вполне себе целую упаковку йогурта.       – Допивать будешь? – язвительно поинтересовался он.       – Иди нахер, – шумно переведя дыхание, Тачихара продолжил: – Мне нужна водка.       – Не дорос еще. Сколько ты там просидел в темноте у Хироцу?       – Четыре часа.       Чуя искренне восхитился бестолковости малолетнего кандидата в мафиози.       – Ну ты и дурачье, Тачихара, – покачав головой, Чуя посмотрел на время. – Пошли, куплю тебе выпить.       – Водку?       – С тебя хватит и молочного коктейля.       – Сойдет.       С тех пор каждый год в этот день Чуя заказывает в качестве подарка на годовщину их знакомства ящики клубничного йогурта, которые услужливо доставляются прямо до дверей квартиры мафиози. Он чувствовал себя самым замечательным другом на свете, в первый раз услышав возмущенный вопль Мичизу, который, к слову, с той самой ночи перестал даже смотреть на разноцветные упаковки йогуртов в супермаркетах. Когда-то давно Чуя пообещал, что не будет орать об той истории на каждом углу (и он старался, хотя ему и очень хотелось). Но сегодня был особенный день, поэтому, когда раскрасневшийся от смеха Чуя закончил свой немного видоизмененный рассказ, он не чувствовал вины за то, каким малиновым и раздраженным выглядел повзрослевший с тех пор Мичизу. Картинно вскинув в воздух руку с зажатым в ней фужером, довольный Чуя улыбнулся ослепительной улыбкой, которая шла от самого сердца, и громко произнес:       – За ваше счастье. И за клубничные йогурты, конечно, которые помогли мне найти моего лучшего друга.        Слышится смех, тихо звенят фактурные стенки фужеров с розовым вином и шампанским, Чуя ловит сверкающий взгляд Мичизу и чувствует, как ребра трещат от переполняющего его счастья. У него есть друзья, есть человек, который каждую ночь перед сном целует его веки шепчет на ухо искренние слова любви, есть кошка и кот. Это самые простые и важные вещи в его жизни, которые, быть может, он и не заслужил за все то, что успел натворить. И где-то внутри него все еще сидит отравленная опухоль прошлого, которая никогда не превратится в доброкачественную и не исчезнет до самого последнего вздоха. Но они вместе с Дазаем делят эту болезнь на двоих, поэтому ему не страшно ощущать пульсирующий метастаз в груди.       Когда музыка начинает звучать громче, многие из гостей идут танцевать вслед за Гин и Тачихарой. Эти двое кружатся в неспешном вальсе, о чем-то тихо переговариваясь. На щеках девушки непривычный для нее румянец, смеющийся Мичизу легко целует ее в висок и ведет их танец так, что они совершенно не попадают в нужный ритм. Часть гостей остается за столом, неспешно переговариваясь о каких-то пустяках, остальные спускаются к озеру. В стороне Док пытается вразумить чихающую и опухшую Хигучи, которая намертво вцепилась в кошку тетушки Тачихары и сдавать свои позиции не намеревалась, несмотря на слезы, смывающие тени и тушь с ее глаз. Со стороны это выглядит так драматично, словно немая сцена из сериала, в котором ревущая навзрыд женщина уговаривает своего бывшего мужа оставить ей хотя бы немного денег после развода. Чуя не замечает, как начинает придумывать им в голове нелепые диалоги.       – О, Майк, подумай о наших детях, – шмыгает красным носом Хигучи.       – Анджела, у нас нет никаких детей, – вздыхает Док, снова пытаясь расцепить железную хватку девушки и вырвать кошку из ее объятий.       – О, у нас даже нет детей, – осиротевшая без пушистого животного Ичие начинает натурально плакать. Док приходит в немой ужас. Чуе очень весело.       Потом его слегка осоловевший от выпивки взгляд падает на белую крышу беседки, опутанной цветущими кустами. Пышная зелень скрывает ее от чужих взглядов, она так удобно расположена в самой глубине сада, что к Чуе сами собой начинают лезть непристойные мысли.       Если бы Осаму был рядом, то сейчас был бы самый подходящий момент перевернуть на его брюки фужер со сладкой выпивкой и под этим предлогом исчезнуть с чужих глаз за густой зеленью, скрыться в беседке, сорвать с губ полупьяный поцелуй. Наплевать на все приличия, рассыпать белые лепестки цветения на каштановые волосы и мягкую розовую плоть, потянуть его вниз, чтобы все было солнечно, любовно и нежно. Потому что даже сейчас, находясь среди толпы, все его мысли заняты тем, как он вернется домой, скинет оттоптанные неуклюжими гостями ботинки и, получив свою порцию теплой нежности на дне карей радужки глаз, зароется носом в терпко пахнущую сандалом и горьким апельсином шею и будет стоять так, пока спина не затечет от долгих объятий.        В общем, проклятая беседка выглядит, как упущенный шанс, и сейчас Чуя очень искренне жалеет о том, что не притащил сюда Дазая. Наверное, ему пришлось бы насмерть драться с молоденькими девочками-родственницами Тачихары, потому что причесанный Осаму в дорогом костюме – зрелище не для слабонервных. Но он как-нибудь бы справился. Чуе не стыдно за свои мысли, потому что он молод и по венам у него течет не молоко, а живая и горячая кровь, которая вскипает, стоит Дазаю посмотреть на него своим лукавым взглядом и едва дотронуться до открытой кожи на плечах. Поэтому он не чувствует вины и не спешит приписывать себя к числу извращенцев.       В кармане светлых брюк оживает телефон, выуживая Чую из его далеко не высокоморальных мыслей. Он несколько раз рассеянно моргает, прогоняя с глаз мутную розовую пелену, и, бесцеремонно стянув перчатку зубами, лезет за сотовым. Вспомнишь солнышко. Глупая улыбка растекается по лицу бывшего мафиози, когда он видит сообщение от Дазая. Тот интересуется, как у него дела, что он делает, что ест, что пьет, с кем он танцует и так далее по длинному списку. Чуя отправляет в ответ несколько смайликов и, засунув телефон обратно в карман, тащится к Доку.       В голову пришла мысль, что он ни в коем случае не покинет это место, пока не запечатлеет важный день на фотографии. Док воюет с кошкой, когда Чуя проталкивается к нему, вполне изящно для человека подшофе лавируя между гостями. Завидев рыжего, кошка с громким воплем сбегает с рук врача. Трущаяся рядом заплаканная от аллергии Хигучи с не менее громким возгласом бросается за ней в погоню. Док вздыхает и идет к столу, наливая себе брусничный сок. Чуя болтается рядом, уговаривая его выкрасть Тачихару для совместной фотографии.       – Я не люблю фотографироваться, – отнекивается мужчина, чьи все моральные силы ушли на сцену с кошатницей-аллергиком. Он пытается заглушить стресс вторым стаканом сока.       – Я тоже много чего не люблю, но кому какая разница? Давай, Док, двигайся, ты видишь Мичизу? – пыхтит Чуя, силой отрывая врача от стола. – Это не займет много времени.       Конечно, это занимает очень много времени, потому что Тачихара словно испарился в воздухе. Взвинченный и воинственно настроенный Чуя обыскивает почти каждый угол территории, в самом ресторане, прочесывает весь сад, намеревается проверить не утонул ли тот в озере, но уныло плетущийся вслед за ним Док не дает рыжему залезть в воду. Поиски заканчиваются возле праздничного стола, где по уверениям Гин они с Тачихарой находились последний час. Сделав несколько глубоких вдохов-выдохов, Накахара успокаивается и, извинившись перед Гин, тащит обоих друзей фотографироваться.       Док упирается, Тачихара не затыкается ни на секунду, Чуя пытается составить верную композицию из двух сопротивляющихся тел, но потом, плюнув на все это, просто задирает руку с телефоном в воздух и смеется, делая смазанное селфи. Где-то у них под ногами крутится прячущаяся от Ичие кошка, о которую спотыкается веселый Мичизу.       – Док, лицо попроще и люди потянутся, – нравоучительно тянет Чуя, пересматривая получившиеся фотографии.       – Да не дай-то бог, – уныло вздыхает врач, доставая из кармана инфузионную систему и тихо пытаясь соорудить из нее нечто отдаленно напоминающее петлю. Накахара фыркает, отправляя фотографию Дазаю. Лицо у него там, конечно, размазанное, пьяное и, наверное, очень глупое, зато искреннее.       – Где мой подарок? – вклинивается Тачихара, надоедливо толкая рыжего-старшего в плечо. – Чуя, гони подарок, я знаю, что это мне. Цветы и вино ты отправил Гин сразу домой, давай. Я жду. Что там в коробке?       – Вот как найдешь, так и посмотришь, – не очень-то вежливо отмахивается от него Накахара, продолжая переписываться с Осаму о всяких глупостях. Тачихара ретируется в неизвестном направлении, Док цедит сок, не отрывая по-змеиному проницательного и пытливого взгляда от одного из гостей. Кажущийся беззаботным стоящий рядом Чуя незаметно толкает его локтем в бок и, не переставая улыбаться телефону, тихо бормочет:       – Перестань так пялится на него.       – Ты тоже заметил? – медленно отворачиваясь, в тон ему интересуется врач и получает в ответ утвердительный кивок. – Тачихара сказал, что этот мужчина служил с его братом. Какие мысли?       – Пока просто наблюдаю. Верлен не отвечает на звонки, наверняка здесь его нет по какой-то причине. Пока ничего подозрительного не проскальзывало, но с учетом недавних событий это не может быть совпадением. Следи за Тачи, я поболтаю с гостем.       – Солидарен. Будь аккуратен, в случае чего я буду рядом.       – Как и всегда, – кивнув, Чуя натягивает на лицо дружелюбную улыбку и двигается в сторону сидящего на веранде мужчины, о котором они только что говорили.       Это иностранец, вероятнее всего русский. Чуя следил за незнакомым мужчиной с первых минут, как приехал сюда и заметил среди толпы царапнувшее взгляд лицо. Одаренных, учинивших бойню на лайнере Эйса, так и не нашли, но повисшие в воздухе слова про возможную причастность русских остались где-то на подкорке мозга Накахары. Незнакомец почти ни с кем не разговаривал на протяжении всего вечера, но Чуя не раз ловил на периферии взгляд льдисто-голубых глаз, направленный на него. Это не было открытым рассматриванием или простым любопытством, глаза блуждали, скользящие и старающиеся скрыться в тени. Может, Чуя суеверен из-за тревожных снов и леса, окружающего это место плотной стеной. Но между суеверием и животной интуицией, приобретенной за годы бегства от смерти, существует слишком призрачная грань.       Слегка покачиваясь, Чуя вразвалочку двигается в сторону веранды и, словно невзначай, его взгляд останавливается на свободном кресле возле курящего мужчины в темно-графитовом костюме-тройке. Пиджак с изящной небрежностью свисает с обитой тканью спинки, на застегнутом жилете незнакомца блестит тонкая серебряная цепочка, уходящая в карман брюк.       – Не возражаете? – слишком громко интересуется Чуя, украдкой изучая суровый, словно высеченный из камня профиль иностранца.       Замешкавшись, мужчина широко улыбается и жестом приглашает собеседника присесть в пустующее кресло. Полуседая борода при этой улыбке разъезжается по подбородку, как кусок подтаявшего сливочного масла.       – Буду признателен вашей компании, – произносит он, со спокойным интересом разглядывая Накахару. Акцента почти нет, голос надломленный и сухой, словно треск валежника под черным медведем, с пасти которого вспененный сок ягод течет прямо под мощные лапы.       Откуда этот образ? Чуя встряхивается, полностью игнорируя его взгляд, и с размаху плюхается в кресло. Мебель в ответ на это возмущенно скрипит, парень съезжает чуть ниже и скрещивает ноги. Небрежно оттянув галстук, он расстегивает верхнюю пуговицу рубашки, не глядя на мужчину, и вытягивает из кармана брюк пачку сигарет.       – Есть зажигалка? – невнятно из-за зажатого между зубов фильтра спрашивает Чуя.       Получив в ответ кивок, он наклоняется ближе и несколько минут они курят в полной тишине, неестественно повисшей на обособленной от других гостей веранде. От незнакомца веет тенями, он пахнет, как дурной сон, и вся его сухопарая, поджарая фигура на подсознательном уровне внушает предубеждения и суеверный трепет. Подобные люди встречались бывшему мафиози не так часто, несмотря на специфику прошлой работы. Про таких говорят, что в их тени остывает кровь. Чуя не собирается пренебрегать осторожностью и действовать опрометчиво, в том, что перед ним серьезный хищник, привыкший питаться чужим мясом и мышцами, он не сомневается.       Осталось лишь понять, что ему здесь могло понадобиться.       – Веселый денек, не правда ли? Вы давно знаете Тачихару? Он никогда не рассказывает нам о своих друзьях, – безмятежно начинает Чуя, выпуская из легких последний дым. Дешевый спектакль, но голос у него спокойный и громкий, такой, какой и должен быть у человека, от слов которого зависит, на какой край обрыва его отбросит после них. – Чуя, Чуя Накахара. А ваше имя?       Мужчина однобоко улыбается, но глаза остаются покрыты инеем. Качнув головой, он сухо представляется:       – Иван. Я долгое время служил с братом Тачихары, поэтому для меня важно быть рядом с ним этот день.       – О, так вы были знакомы с Тасио? – буднично интересуется Накахара, поднимая открытый взгляд на собеседника. На лице – легкая заинтересованность беседой, ничего большего он себе не позволяет.       – Тацуо, – верно поправляет Иван, поворачиваясь к Чуе, и он готов признать, что будь у него чуть меньше выдержки, то подрагивающие жилы обязательно выдали бы с головой его напряжение.       – Точно, – сухо улыбается Накахара, стряхивая с перчаток пепел. – Именно так его и звали.       – Надеюсь, вы пьете вино? – вдруг меняет тему мужчина, разрывая протянувшуюся между ними капроновую нить. – Предлагаю выпить за наше знакомство.       Чуя не отрывает взгляда от откупориваемой мужчиной бутылки и его узловатых пальцев, быстро оценивая ситуацию. Информации, что у него есть, недостаточно для того, чтобы чувствовать свои руки развязанными. Эйс убит, предположительно, русской группировкой одаренных, прозванными безымянными «крысами». Ими украден список, и сидящему напротив человеку абсолютно точно известно все о «смутной печали», если он тот, кем его видит Чуя. Почти все. Это могло бы служить преимуществом, но та часть информации, что переврана Дазаем в списке, в данных условиях абсолютно бесполезна.       Это похоже на чаепитие с коброй, когда ты не видишь, но чувствуешь, как яд с острых зубов цедится прямо на дно твоей чашки.       Изобразив полупьяную неловкость, Чуя опрокидывает предложенный фужер, ему не так уж и трудно притворяться – пальцы под слоем кожи подрагивают, чего с ним не случалось уже очень давно.       – Прошу прощения, – пожимает плечами бывший мафиози, прикладывая все усилия, чтобы не начать крутить головой в поисках друзей. Он не может допустить, чтобы кто-нибудь из них пострадал. Вместо этого Чуя смотрит на жаркие брызги вина на своих светлых брюках, ощущая предательскую пустоту внутри.       Что он может сделать?       Манипуляции, ложь и тактика никогда не были его сильной стороной. Он не был хладнокровным стратегом, как Огай или Дазай, доходящие в своей гениальности и дальновидности до того, что люди прекращали считать их за себе подобных. Перед ним – старый и мудрый хищник, Чуя чувствует себя дичью, попавшейся в силки. Потому что.       Потому что никто в этом чертовом мире не говорит о том, что жить в месте, кишащем эсперами – страшно.       – Незадача, – выдыхает Иван, поднимаясь на ноги. Тихо звенит цепочка на жилете, потревоженная его движением и поднявшимся порывом ветра. Чуя замечает стеклянный кулон, меркнувший в кармане брюк русского, куда тянулась подвеска. – Тачихаре это вино пришлось по вкусу.       Слова точно выстрел в тишине, не удержавшись, Чуя шумно вскакивает на ноги, опрокидывая кресло. Руки, против воли, влажно облизывает алый свет его «печали», что струится по венам и колышется в его артериях. Ровно так же, как и его злость.       Сцепив зубы и отбросив недомолвки, заиндевелые глаза Чуи впиваются в спокойное лицо Ивана.       – Не советую разбрасываться угрозами, – утробный, вибрирующий голос больше похож на рычание, но опасные блики, полыхающие в глазах и на руках бывшего мафиози, кажется, ничуть не тревожат мужчину.       – Никогда не увлекался подобным, – усмехается он, глядя на Чую с издевательской жалостью. Накакахара отплевывается от этого взгляда, ловя и взвешивая его слова. Блеф или правда? Где сейчас Мичизу? И не намеревается ли вездесущий Док, лишенный какой-либо способности, встрять между ними, двумя эсперами? Успеет ли он раздробить голову Ивану?       Что у него за способность?       Утомленный ворохом лет на своих плечах, силой и опытом, мужчина поворачивается спиной к взвинченному от напряжения Накахаре, не оставляя тому места для сомнений – его способность может спокойно противостоять как гравитации, так и любому физическому вмешательству, иначе он бы не поворачивался спиной к врагу. Одно лишнее движение со стороны Чуи – и он применит свой дар. Эта цепочка размышлений может быть рваной и неверной, Иван способен на игры с ним.       А может говорить правду.       – Мальчик, послушай меня, – голос высокого мужчины неожиданно смягчается, по веткам вместо сока течет дикий мед. Он набрасывает на худые плечи серый пиджак и небрежно склоняется вперед. – Если ты согласишься пойти со мной молча, не привлекая лишнего внимания, то все может закончиться не так трагично, как должно. Мастер предоставил тебе выбор.       – Иди к черту, – вспыхивает Чуя. Оттягивать время дальше не имеет смысла, расклад сил не изменится в выигрышную сторону. Здесь нет Осаму и нет Верлена, нет Мори-сана. Только он и этот жуткий эспер, пожирающий взглядом его тело и беснующегося внутри Арахабаки.       Накахара выверенным движением выхватывает нож, свободная рубашка не сковывает его тело. Рукоятка тяжелит руку, занесенное лезвие мелькает возле седых бровей и замирает в этом положении. В руке Ивана зажат полый кулон, наполовину опустошенный. Вторую половину занимает темно-вишневая жидкость.       – Не советую делать это здесь, – в сухом голосе мужчины приказ, Чуя леденеет, рассматривая блестящую вещь. – Мастер предупредил, что тебя не получится опоить его кровью. Он посоветовал сделать это с кем-нибудь из твоих друзей, так ты обязательно пойдешь в лес. Взгляни туда. Видишь силуэт среди деревьев? Это твой рыжий друг, который идет топиться в болоте, что расположено за лесом. Не остановишь его – захлебнется гнилью и наестся розанов.       Произнеся это едва слышным шепотом на ухо рыжему, Иван исчезает в тот момент, когда Чуя выпадом вспарывает воздух в месте, где только что была его седая голова. Вскрикнув, он вертится, ища противника, но тот растворился в резко загустевшем воздухе. Чуя вспоминает последнюю фразу Ивана и оборачивается к далекой кромке деревьев. За рестораном она растягивается вокруг поля, засеянного незнакомой культурой, должно пройти достаточно времени, чтобы обычный человек успел туда добраться. Вдалеке и правда маячат два силуэта, которые вот-вот потеряются в лесу. Алое пламя способности разгорается на коже, залезает в нос и уши, когда Чуя взмывает в воздух, направляясь туда, куда его заманивал Иван.       Проклятый эспер, проклятые способности, от которых никогда не знаешь, чего ожидать. В первый раз он ощутил этот страх в пятнадцать, когда от прикосновения незнакомого мальчишки бог внутри замолчал, а тело мгновенно стало ощущаться пустым и слабым. Тогда для него, привыкшего жить с ощущением собственной неуязвимости и мощи, впервые в жизни приоткрылась ржавая дверца этой правды – их мир наполнен чудовищами, он никогда не сможет чувствовать себя здесь в безопасности. И сам Чуя – один из многих, клыкастый и непредсказуемый, калечащий других; он сильнее большинства, но все еще уязвимый, потому что всегда найдется монстр покрупнее.       Сначала это был Дазай. Небо заскрипело и сместилось, земля закачалась под ногами Чуи, и этот мир стал для него шатким и ненадежным. Потом была девушка-мафиози, способная управлять холодом, кромсающая внутренности врагов температурой без соприкосновения с телом. Увы, гравитация бессильна перед таким эфемерным понятием, как холод. Еще был парень, тощий и немытый, прячущийся по углам в тенях, управляющий временем. Чуя видел, как гравитация не спасла Верлена от его способности. И был Кью. Самый страшный дьявол из всех, кого Накахара когда-либо встречал. В день, когда Огай впервые привел мальчика с разноцветными волосами в порт, рассказав про его способность, превращающей чужие мозги в глазунью, у Чуи внутри все окоченело от ужаса.       Про способности эсперов нет учебников, научных фильмов, аксиом и выведенных констант. Есть только страх, риск и надежда, что твоя способность окажется сильнее, чем у врага.       Первым, кто заставил его поверить в то, что он может спокойно выживать здесь – удивительно – тоже был Осаму. У него не было сокрушительной силы, не было возможности ковыряться в чьем-то сознании, он был самым неполноценным из всех эсперов этого мира. И он жил. Выкручивался, лгал, его мозг работал с тем, что имел, чтобы найти оптимальный вариант выживания для себя и иногда для него, Чуи, тоже. Дазай в глазах Накахары был удивительным примером того, на что способен человек, не владеющий никакими способностями. Дазай был неуязвим, в далекие шестнадцать Чуя был готов уверовать, что пуля, пущенная из обычного пистолета, развернется перед его бездонным черным взглядом, не рискнув посягнуть на жизнь мафиози. Если Дазай жил, то и он тоже мог жить со своим запертым внутри богом.       Ветер заставляет слезиться глаза и пускает дрожь по телу, в ушах стоит свист от хлещущей скорости. Чуя не любит злоупотреблять такой формой передвижения, но сейчас он мчится по воздуху, боясь опоздать. В груди все выворачивается наизнанку, когда он вспоминает несмываемый запах крови, спиртного, разбитые бильярдные столы и четыре поломанных тела, разбросанных по «Старому месту». На руках призрак влажной тяжести искалеченного тела Альбатроса, сумевшего оттащить Дока от Верлена, и спасшего этим жизнь друга.       Он не готов проходить через это вновь.       Земля взрывается под его ногами, когда Чуя смертоносной тяжестью обрушивается вниз. Деревья стенают и выворачиваются с корнями, лес, принимающий Тачихару, воет, каменные ошметки земли разбиваются о старые стволы самшита и сосен. Порывы ветра срывают дыхание и рвут волосы, когда Чуя с криком бросается за виднеющейся спиной друга.       – Чуя, стой!       Грубый окрик звучит по-звериному отчаянно, Накахара разворачивается, вперив затравленный взгляд в приближающегося Дока. Волосы мужчины растрепаны, а щеки горят от лихорадки, он сгибается пополам в кашле от быстрого бега, пытаясь выдавить из горла отрывки фраз.       – Почему ты здесь? – быстро спрашивает Чуя, подбегая к Доку и давая тому опереться на свое плечо. Но его глаза все еще продолжают сверлить спину удаляющегося Мичизу, который словно не слышит их криков. – Этот русский… Не суйся туда, я верну Тачихару обратно.       – Я не смог остановить его, – хрипло лает врач, и только теперь Накахара замечает разодранную одежду и свежие кровоподтеки на изнеможенном лице. – Это чья-то способность, он никак не реагировал на меня, только отбивался, пока не вывихнул мне руку.       – Стой здесь, – рявкает Чуя, с силой сжимая плечи выпрямившегося Дока. Он смотрит в его темные глаза, вцепляясь пальцами в сухожилия и причиняя боль, кричит, чтобы тот его услышал. Снова видит в зрачках старое отражение, его, зажатого в руках мертвого Альбатроса. – Я сломаю тебе ноги, если ты не останешься здесь. Клянусь, я не шучу.       – Я пойду с тобой, – отрезает мужчина.       – Нет, ты останешься здесь! Послушай меня, хоть раз в жизни, черт тебя дери, Док, – голос Чуи срывается. – Просто будь здесь, я разберусь сам. Обязательно жди меня здесь, я приведу Тачихару.       – Конечно.       – Док, не смей идти за мной, слышишь? Я вернусь сюда.       – Я понял тебя, Чуя.       Тонкие пальцы обессиленно разжимаются, отпуская чуины плечи. Грустно скривив уголки рта, он делает шаг назад, не удерживая вырвавшегося Накахару. Лес встречает его, как незваного гостя, облизывая щеки холодным языком хлещущего ветра и укусами веток, впивающихся в ступни даже через толстую подошву ботинок. Чуя в последний раз оглядывается через плечо, видя сгорбленную фигуру Дока, терпеливо дожидающегося его.       Тачихара не останавливается. Он идет, точно ребенок, влекомый флейтой гамельнского крысолова, неслышная песня которого ведет его на погибель.       – Тачихара!       Крик Чуи долетает до крон деревьев и теряется в небе. Плачут птицы, Накахара спотыкается, ударяясь рукой о твердую, израненную иглами елей землю. Камешки впиваются в нежную кожу через перчатки, Чуя в несколько рывков добегает до друга, разворачивая его за плечи.       – Остановись, Тачи, ты слышишь меня?       Лицо Мичизу словно снято с манекена и надето наизнанку. Глаза широко распахнуты, залиты прозрачной смолой, зрачки такие огромные, что видны ползущие по небу облака. Чуя судорожно трясет его за плечи, видя, как голова юноши колышется в такт его движениям.       – Тачихара!       Внезапно отсутствующее лицо мафиози искажается быстрой судорогой. Рот некрасиво распахивается в изрыгаемых проклятиях, его руки выгибаются в суставах и хватаются за лицо Чуи. Тот настолько ошеломлен происходящим безумием, что просто стоит, чувствуя, как вспарывается кожа на его щеках под короткими ногтями Тачихары. Он безмолвствует, заглядывая в пустые глаза друга, видя его оскалившееся лицо. Крепко хватается за его плечи, принимая то, как его терзают знакомые руки.       – Тачи, – почти шепотом зовет он, пытаясь прижать извивающегося юношу к себе, как можно ближе к ноющим на груди шрамам. – Перестань.       Он не может применить способность. «Смутная печаль» просто-напросто не отзывается на его неубедительные просьбы, потому что перед ним все еще Тачихара. Его дурашливый, незадачливый и смешливый друг, ставший его семьей, как и Док, и Осаму. Его сердце и кожа, на которую он не может поднять руку даже сейчас. Пока Чуя тут, он будет удерживать вырывающегося Мичизу до последнего.       Даже несмотря на то, как сильно нагревается нож за поясом, отзывающийся на зов способности Тачихары.       Сил Чуи хватает только на то, чтобы удерживать оружие на своем месте. Звенит металл, разрываемый гравитацией и «зимним солнцестоянием». Кровь на лице смешивается вместе с потом, стекая по шее на оголенную грудь. Чуя продолжает сжимать плечи друга и безропотно заглядывать в его лицо даже тогда, когда взбешенный Тачихара срывает со своего костюма металлическую пуговицу и пытается с помощью способности размозжить ею голову Чуи. Между ними вспыхивает алый сноп искр, гравитационное поле прилежно защищает своего хозяина, окрашивая обнаженные зубы Мичизу в кровавый цвет.       Кто-то пробует оттащить его от беснующегося юноши, но затем переключается непосредственно на Тачихару.       – Чуя, где Иван? Это его способность?       Док прижимается к Мичизу со спины, скручивая его локти, не давая ему нанести еще больше увечий Накахаре. Чуя воет, с помощью способности, наконец, повалив Тачихару. Он падает на колени, все еще с пустыми глазами и кривой гримасой на лице.       – Зачем ты пошел сюда? – срывается Чуя, делает шаг навстречу Доку.       Земля под его ногами разжижается, он теряет равновесие, падая плашмя и захлебываясь в болоте. Из легких исчезает весь кислород, в рот забиваются комья земли, и когда Чуя наконец может оторвать голову от зловонной, пыхтящей поверхности, все заканчивается так же быстро, как и началось. Тачихара больше не вырывается, Накахару насаживают на невидимый крюк животом и отбрасывают в сторону, ударяя головой о черный ствол. От сотрясения с дерева начинает сыпаться пепел, птичьи кости падают на распластанные по земле ноги бывшего мафиози. Подняв мутный взгляд, Чуя видит обступивший его лес, и гнилостное, плотно-коричневое небо.       Время останавливается, солнце на глазах превращается в темно-зеленый круг. Накахара стонет, поднимаясь на ноги. Вокруг него – черные-черные деревья, покрытые сажей, непроходимые топи с поднимающимися над ними испарениями. За стволами в темноте снуют тени диких животных с капающей на землю слюной. Кричат и завывают собаки баскервилей со светящимися глазами, мимо пролетают летучие мыши, задевая Чую своими перепончатыми крыльями. Бесконечная, темная аллея из сожженных кипарисов протягивается до самого горизонта.       – Уродливая способность, правда?       Рядом с ним стоит Иван. Вместо графитового костюма на нем висят обрывки чьей-то одежды, а в руках – короб спичек. Он молча зажигает их, одну за другой, пристально смотрит на рыжий огонь, пока он не доползает до самых пальцев, и бросает истлевшие щепки под ноги.       – Не пытайся, – тихо вздыхает он, когда Накахара набрасывается на его тень, но лишь теряет равновесие, не встретив сопротивления. Пальцы проходят сквозь мужчину. – Ты не можешь навредить мне здесь. И способность твоя тоже не откликнется. Это все – в твоей голове, и ты здесь просто зритель.       Еще одна погасшая спичка с шипением падает в грязную лужу рядом с его ногой.       – Зритель? – хрипло переспрашивает Чуя, отплевываясь от собравшейся во рту крови. Он горбится, поднимаясь на ноги, и оттираясь рукавом. По крайней мере в одном Иван его точно не обманывает – гравитация отказывается подчиняться.       – Мастер хочет, чтобы ты передал ему послание.       – Кому ему?       – Тому, кто может изменить законы этого мира.       Чуя, не дослушивая, отталкивается от ствола гнилого дерева и идет вперед. Отсюда должен быть какой-то выход, обязательно. Дверь, отражение в озере, что угодно. У него нет времени на выслушивание пустой болтовни тени Ивана. Ведь где-то снаружи бродит настоящий эспер, а в лесу остались беззащитными Тачихара и Док. Он не даст мужчине навредить им.       – Он хотел, чтобы я вымотал тебя.       Призрак Ивана скользит рядом с ним с опущенной головой. По его следам тянутся дорожки цветущей белены, гарь и истлевшие спички. Ноги Чуи вязнут в жирной, блестящей жиже. Сбоку слышится треск ломаемых веток, повернув голову, Накахара видит черный силуэт гигантского лося с молочными глазами и сползающей шкурой. На его рога насажены мертвые птицы.       – Я никогда не хотел такой способности. Но это то, с чем ты рождаешься. Зверей становится все больше с каждым днем, и чем дольше я живу – тем они уродливее, – задумчиво произносит Иван, ловя в воздухе летучую мышь и пряча ее в рваный карман.       – Пошел нахуй отсюда, не сдались мне твои исповеди, – с трудом оторвав взгляд от передвигающейся туши лося, Чуя скрипит зубами и прибавляет шаг, отплевываясь от попадающей в рот мошкары. В голову ползут мысли о том, что все было бы иначе, будь здесь Осаму. Он бы невидимыми нитями изрезал Ивана на лоскуты, еще прежде, чем он обнаружил бы себя. Тогда ничего бы не случилось. Да даже будь он просто на его месте, со струящейся по венам «печалью» вместо «исповеди», то смог бы разыграть карты иначе. Чуя злится, но вместо того, чтобы погрузиться в деструктивные размышления, пытается вернуть голове холод.       Впереди, за вывороченным с корнем кипарисом виднеется стадо диких животных, обступивших два сплетенных между собой силуэта. Чуя промаргивается, пытаясь разобрать, что там происходит, и переходит на бег. В грязи валяются безглазые волки, а под ногами путаются двуглавые змеи, пытающиеся впиться клыками в щиколотки скользящего рядом Ивана. На Чую они не обращают внимания, мерцая черными глазами только на пожилого эспера. Накахара проталкивается через воняющие мокрой шерстью тела лошадей, лосей, кабанов и лисиц, собравшихся в полукруг на шабаш, приглашение на которой Чуя не получил. Они все одноцветно-черные, вылинявшие от болотных испарений.       В желтой грязи дерутся двое, пахнет смертью. Силуэты сражаются отчаянно, вспыхивают и гаснут красные искры, в одном из искаженных от злости лиц дерущихся Чуя с ужасом узнает свои собственные черты. Тошнота подступает к горлу, он машинально делает шаг вперед, решая отпугнуть морок, потому что то, что происходит перед ним, никак не может существовать на самом деле. Но звери его не пускают, а воздух густеет прямо перед носом, не давая пройти.       – «Темные аллеи» показывают либо то, что действительно происходит или случиться в скором будущем, либо просто навевают мираж, запутывая того, кто сюда попал, – тихо произносит Иван, пытаясь оттащить от себя рычащего волка. – Если правильно угадаешь, то выйдешь отсюда и никогда больше не попадешь. Увидеть «аллеи» можно всего лишь один раз в жизни. Мне даже завидно, я бы тоже не хотел сюда возвращаться.       Лицо Тачихары все еще остается искаженным чужими эмоциями, когда Чуя, внешне ничем не отличимый от настоящего, ставит блок рукой, отбивая с помощью гравитации свой собственный нож. Он ставит колено на горло заходящемуся в кровавом кашле Мичизу, вдавливая его до первого хруста костей. У живого Чуи, запертого в своей голове, леденеет душа, когда он видит собственные руки, тянущиеся к катающемуся по земле юноше.       – Останови это, – приказывает он, расшибаясь о невидимый барьер. – Немедленно перестань! Прекрати!       Неизвестно кому именно он кричит – Ивану или своему близнецу, душащему сопротивляющегося Тачихару.       – Не выйдет, ты должен сказать, что это, – бесстрастным голосом отвечает эспер.       – Иллюзия, – ни секунды не раздумывая, выпаливает Чуя. Сердце колотится в глотке, а глаза распахнуты в таком ужасе, что становятся видны воспаленные капилляры.       – Тебе нужно досмотреть до конца.       Чуя смотрит. Наблюдает за тем, как собственные руки со снятыми перчатками смыкаются на тонкой шее Тачихары. Как глаза того наливаются кровью, а лицо становится вспухшим, напитавшимся предтрупной синевой. Он слушает срывающиеся хрипы с лопнувших во время их драки губ. Ловит последнюю осознанную искру, мелькнувшую в темно-зеленых глазах за мгновение до того, как тело перестает биться в судорогах. Убийца встает на негнущихся ногах, дрожащий и вымотанный.       Накахара, разглядывая собственную спину, шепчет сорванным голосом то единственное, во что он желает верить:       – Иллюзия.       Призраки исчезают. Руки Чуи заходятся в болезненном треморе, он отрывает верхние пуговицы рубашки, душащей его. Животные без звука пропадают между деревьями. Но он все еще здесь.       – Почему?...       – Ты не угадал.       Три слова бьют его обухом по затылку, весь мир схлопывается до размеров одной точки. Паника пронзает грудь, вывороченный бурелом из его ребер вперемешку с органами пульсирует внутри одной огромной чувствительной кашей. Он даже не успевает перевести дыхание, как за его спиной снова возникает бледное свечение новых призраков.       – Нет.       Слышатся глухие шаги по сухим веткам.       Нет. Нет. Нет. Что угодно другое, что угодно. Он готов умереть, если это будет означать, что пытка не повторится снова.        – Чуя.       Голос Дока тихо взывает, но не к нему. К тому чудовищу, что движется с запачканными в крови Тачихары руками.       – Чуя, пожалуйста.       – Иллюзия, иллюзия, иллюзия! – отчаянно ревет Накахара, выдирая с головы потускневшие клочья волос.       – Нужно подождать до конца, Чуя, – осторожно напоминает Иван.       Он не может смотреть, не может заставить себя повернуться и заглянуть в последний раз в темные глаза человека, который стал ему старшим братом. Он слышит тихий лязг металла, когда вытираемое о брюки лезвие ножа случайно соприкасается с пряжкой ремня. Слышит, как Док не шевелится, прижатый гравитацией к земле. До его спины доносится шорох одежды, когда убийца садится на землю прямо напротив Дока, едва слышимый и неразборчивый шепот, а затем раздается звук вспарываемого горла.        Лезвие с тяжелой рукояткой падает в траву. Чуя не слышит, но чувствует, как из раны бьет теплая кровь и зажмуривается, впиваясь зубами в кулак, давясь удушающими рыданиями без слез. Все внутри оборвалось и свалилось в пропасть, он больше не мог стоять на ногах. Сжимая пальцами желтую землю, он не своим голосом шепчет в пустоту:       – Реальность.       Запах болота уносит свежий ветер, на бледные щеки падают теплые солнечные лучи. Сзади раздаются шаги, кто-то задирает вверх его подбородок и силой заталкивает между зубов небольшую склянку. Чуя сопротивляется, но стоит ему распахнуть веки, как он встречается с мертвыми глазами Дока. Челюсти разжимаются сами собой, отвратительно соленые капли крови стекают по корню его языка сразу в горло. Тело цепенеет, глаза заволакивает пеленой.       Он чувствует, как напряжены его мышцы, чувствует раны по всему телу, но не может пошевелиться. В голове появляется еще одно существо, готовящееся отдать приказ.       – Он выглядит не таким уж и замученным, – разочарованно тянет незнакомый голос возле его уха. – Ты снова облажался? Сказано же было продержать его там как можно дольше.       – Он пойман, обездвижен, его друзья убиты. Все остальное меня не касается, Николай, – сухо отрезает Иван, в его голосе слышится намек на жалость.       – Ты как всегда распускаешь слюни. Помоги разобраться с телами, их нужно доставить адресату.       – Не моя забота.       Все остальное застилается туманом. Чуе приказывают подняться, и он поднимается. Заставляют применить «печаль», и он подчиняется. Он захлебывается в немом крике, но ни голос, ни руки ему не принадлежат. Они во власти ледяного голоса в его голове, отдающего приказы.       Он чувствует боль, такую, словно с него заживо сдирают кожу. Он хочет уничтожить все и всех, кто здесь есть. Но вместо этого он позволяет управлять собой, как безвольной куклой. Он слышит знакомые запахи, чувствует знакомой ворс ковра, когда его опускают на колени, приказывая взять в руки что-то скользкое. Глаза ослепляет нечеловеческая боль, сначала выколот правый глаз, затем левый. Он плачет без слез, когда до слуха доносятся отчаянные вопли кота, бросившегося на чужаков, в попытке защитить его. Он не может ничем помочь. Он скорбит, поливая ковер своей и чужой кровью.       Ему приказывают ждать. И он ждет.       Хлопает дверь, и ветер иссушает кожу. Знакомые по запаху и осколкам шрамов руки осторожно касаются скул, смазывая кровь, губы припадают к разбитому виску, страшное отчаяние остается на коже вместо отпечатков пальцев. Он слышит, как его зовут по имени, трогают за запястья и волосы. Забивающее дегтем нос, глотку и уши оцепенение спадает под ощущением струящегося по венам синего льда «исповеди» Дазая, который обдает Чую своим запахом и близким присутствием.       Истошный крик срывается с его губ и прорезает наступивший вечный и нерушимый сумрак слепоты. Спазм скручивает желудок, рвота поднимается по горлу и выплескивается на мокрый ковер едкой лужей с ошметками непереваренной пищи.       – Чуя, я здесь, – голос Дазая звучит где-то у левого уха, но он может ошибаться, пространство все еще искажено и ориентироваться на слух, когда все тело раздирает боль, невозможно. Он слепо тянется на голос, желая раствориться, забыться и не существовать. – Не теряй сознание, Чуя, чувствуешь мои руки? Я обнимаю тебя.       – Это сделал я, – он воет, корчась и выворачиваясь от боли. Шок, боль и потеря крови лишают его последних сил. – Я все помню.