Привычка быть рядом

Новая квартира в Клинтон-Хилл пахла свободой, свежим дубом и совсем немного известью. Когда строители в синих комбинезонах наконец собрали свои инструменты, пересчитали хрустящие стодолларовые купюры и с грохотом закрыли за собой входную дверь, Энди осталась в абсолютной, звенящей тишине. Она сидела прямо на полу в гостиной, оперевшись спиной о новенький кухонный остров, и смотрела на ровные ряды картонных коробок. Ремонт был безупречен. Стены идеального молочного оттенка, полированные до блеска половицы, новенькая сантехника, которая больше не издавала тех жутких, предсмертных вздохов, что затопили её месяц назад. Это было её собственное, честно заработанное и полностью восстановленное пространство. Отрезок вселенной площадью в шестьдесят квадратных метров, где она была полноправной хозяйкой. Но почему-то вместо долгожданного триумфа и облегчения Энди чувствовала странную, сосущую пустоту прямо под ложечкой. Она перевела взгляд на экран телефона. Экран светился тёплым, мягким светом, отображая последнее сообщение от Эмили, пришедшее пару часов назад: > «У меня завал. Миранда оставила тонну правок по сентябрьскому номеру, я остаюсь в офисе на всю ночь. Раскладывай свои коробки и ложись спать. Увидимся в понедельник. Целую». Энди перечитала эти строки трижды. Последнее слово — это короткое, совершенно нетипичное для ледяного лексикона Чарлтон «Целую» — заставило её сердце сделать глухой, болезненный кувырок. Губы до сих пор фантомно помнили сухой, отчаянный и невероятно голодный вкус их утреннего поцелуя посреди манхэттенской гостиной. Тот поцелуй перевернул всё, сорвал маски и оставил их обеих стоять на пепелище офисной субординации абсолютно беззащитными. И всё же, отложив телефон на прохладный паркет, Энди тяжело вздохнула и обхватила колени руками. Как бы сильно она ни скучала по лавандовому запаху спальни Эмили, по её язвительному шёпоту по утрам и по тому, как их ноги неизбежно переплетались под шёлковым одеялом, здравый смысл бруклинской журналистки твердил одно: хорошо, что она уехала. Правильно. Так и должно было случиться. Ведь все в редакции Runway, от младших стажёров до Найджела, прекрасно знали, кто такая Эмили Чарлтон. Безупречная, холодная, самодостаточная одиночка. Человек, который годами выстраивал вокруг себя глухие кварцевые стены, не подпуская к себе никого ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Она ненавидела телячьи нежности, презирала спонтанные объятия и до судорог оберегала своё личное пространство. То самое пространство, в которое Энди последний месяц бесцеремонно, нагло и таранным методом врывалась каждую божью ночь со своей неизменной перьевой подушкой под мышкой. Энди прикрыла глаза, вспоминая их совместные будни. Ей было чертовски приятно — до дрожи в пальцах, до глупой улыбки по вечерам, но одновременно с этим внутри всегда сидело липкое, неуютное чувство вины. Каждый раз, когда она засыпала в постели Эмили или обнимала её у кофемашины, в голове вспыхивала неоновая мысль: «Я забираю её время. Я объедаю её свободу». Энди искренне казалось, что она нарушает священное право Эмили на то самое радостное, гордое одиночество, в котором британка восстанавливала силы после пятнадцатичасового ада на Пятой авеню. Ей казалось, что её присутствие в таунхаусе Манхэттена — это затянувшийся визит наглого гостя, которого терпят исключительно из жалости или из-за сломанной ноги. Когда сегодня утром они прощались, Энди была уверена: как только за ней закроется дверь, Эмили выдохнет. Она запрёт квартиру на все замки, нальёт себе бокал дорогого вина, включит какую-нибудь пафосную британскую инди-группу и будет праздновать возвращение своего идеального, стерильного порядка. То, что Эмили внезапно сорвалась и поехала за ней в Бруклин, чтобы провести целый час среди строительной пыли и коробок, казалось странным, ломающим логику поступком. Но это ночное сообщение всё расставило по местам. «Она просто хочет побыть одна», — подумала Энди, глядя на темнеющее за окном бруклинское небо. — «Ей нужно прийти в себя после всего этого сумасшествия. Ей нужен её фасад». Энди поднялась с пола, подошла к окну и прижалась лбом к прохладному стеклу. Отсюда, из Клинтон-Хилл, Манхэттен казался скоплением далёких, чужих светящихся игл, пронзающих ночную мглу. Где-то там, на двадцать четвертом этаже или в пустом, залитом неоном офисе Runway, сидела рыжеволосая девушка с ледяными глазами, которая сознательно заваливала себя тоннами макулатуры, чтобы просто вернуть контроль над собственной жизнью. Энди искренне верила, что причина этой ночной работы привычная потребность Эмили в изоляции и отдыхе от чужих людей. Она даже представить себе не могла, что на другом конце Бруклинского моста Эмили Чарлтон прямо сейчас сгорает от удушливой, разрывающей грудь тоски, а её «вымоленная» одинокая кровать кажется ей самой страшной, холодной и обидной пыткой во вселенной. Причина была совершенно другой, но в эту ночь две самые упрямые ассистентки Нью-Йорка были разделены 10 милями асфальта и колоссальной, непреодолимой глухотой собственных страхов