Проклятая река

      

Спи, я завтpа зайдy за тобою после семи,       Я зимнее солнце, и я появляюсь всё pеже и pеже.       Нет, так больно смотpеть, как кpасиво лежишь ты на теле pеки.       Ты боишься меня, ведь мои поцелyи, как нож, тебя pежyт.              Хэ-эй, Земля,       Залей меня       Снегом талым.       Такая любовь yбьёт миp.

      Пёстрый осенний лес кружился, как золотая карусель, а в ней, в этой круговерти, горели всполохи охристого и алого, мигали и гасли вкрапления зелёного. Венок на голове смотрелся как корона. И сцепленные за руки нарисованные Джинни и Луна кружились и кружились. Казалось, можно было услышать весёлый смех — едва ли не последний в том году. Да и вообще — Джинни уже не помнила, когда в последнее время искренне смеялась. В груди была лишь постоянная давящая тяжесть, тиски разбитых ожиданий и невыносимо-неисполняемых надежд.       — Спасибо, Гарри. — Джинни сглотнула подкатившийся к горлу комок, сложила лист пергамента по сгибу и убрала в карман сарафана на груди, рядом с волшебной палочкой. — Зачем ты пришёл? Не рисунок же передать?       Милая Луна — лучшая из всех, кого она знала. Даже и теперь, после всего, что Джинни наворотила, умудряется найти для неё утешение.       Гарри замялся, не отвечая на вопрос, и как будто не мог решиться взглянуть на Джинни, отгородившись, как стеной, сброшенной на глаза чёрной чёлкой.       — Я всё думаю, думаю… О тебе, о нас, и не могу ничего понять, Джинни. У меня до сих пор в голове какая-то каша.       Гарри уселся прямо в траву на небольшой пригорок за домом. Джинни, поколебавшись, села рядом с ним, подобрав колени к груди. Стрекотали кузнечики, и в колодце у Мюриэль квакала лягушка, разнося по пустому пространству эхо.       Чувства к Гарри, подобно негаснущему огню, полыхали в Джинни много лет… После событий первого курса в ней поселилась практически непреодолимая уверенность, что доверия не заслуживает никто. Что любой, кому бы она ни раскрылась, кому бы ни сделала навстречу шаг, — обязательно предаст её. Вызнает обо всех секретах, а потом нанесёт в сердце смертельный удар. Что кто-то может говорить о красоте, уме или таланте, но на самом деле будет иметь злой умысел.       И только с Гарри… Только ему она доверяла — могла бы довериться, если бы он того захотел, — только ему одному и не боялась раскрыться. Она таяла от чувства безопасности, которое он рождал в ней одним своим присутствием. Тонула в солнечной глубине его добрых глаз, захлёбывалась от ощущения того мягкого света и тепла, которые он источал своим появлением. То же самое, казалось, чувствовала не только она, а вообще все вокруг, что стало особенно заметно на собраниях Отряда Дамблдора. Возможно, Гарри всегда принадлежал слишком многим, чтобы когда-нибудь принадлежать только Джинни?.. Смогла бы она терпеть это всю жизнь?       — Ты оставил меня, и я была совершенно разбита, — сказала Джинни, усевшись в траву рядом.       Она столько лет ждала, когда Гарри обратит на неё внимание. Джинни бы могла подождать ещё немного. Раньше она была уверена: Гарри вернётся, и всё вновь станет так, как прежде, как в те несколько недель их совместного счастья до того, как тело Дамблдора рухнуло с Астрономической башни; этой смертью словно раз и навсегда был отрезан путь назад. Но теперь что-то безвозвратно ушло — то, за что раньше Джинни изо всех сил цеплялась, как за несбыточную мечту, а теперь выросла из неё, словно из детского платья.       — Если честно, я думал, ты… А-а-а, чёрт… — Гарри сорвал с носа очки и спрятал лицо в ладонях, надавливая на глаза. — Я думал, ты и не ждёшь от меня иного, что, если я решу, например, пойти и спрятаться, ты во мне просто разочаруешься.       Джинни расфокусированно посмотрела вперёд, раздумывая, прав ли он, и пытаясь отыскать в себе отголоски тех мыслей, о которых говорил Гарри.       Из детского восхищения образом избранного мальчика чувства Джинни к нему стали переплавляться, перерастать в нечто серьёзное сразу после того, как она осознала, что Гарри без оглядки ринулся к ней на выручку и спас от смерти под сводами Тайной комнаты. Никто после этого, естественно, не мог и стоять рядом с ним. Ни Дин, ни Майкл, ни кто-либо ещё из всех тех, кто пытался ухаживать и общаться с ней. Во всех них она чувствовала неуверенность, едва затаённую фальшь, никому не могла и не хотела открывать своё сердце.       Но встреча, случившаяся в прошлом году, как будто резко отодвинула на второй план всё то, что она ощущала до той поры.       Том в их первую встречу сумел переключить внимание Джинни с Гарри на себя, ловко манипулируя внимательностью и псевдозаботой. И Джинни даже и представить не могла, что это получится у него снова, что потоком своей бурной энергии он снова увлечёт её. И сегодня она искала в себе былые эмоции, которые рождал в ней Гарри, но находила лишь остатки благодарности, полинявшие воспоминания о посиделках в гостиной, об общих полётах на метле, о сливочном пиве у мадам Розмерты в тот единственный раз, когда они ходили туда только вдвоём. Эти воспоминания стали словно выцветшие, запылённые колдографии Гидеона и Фабиана Пруэттов, стоявшие на каминной полке у тётушки.       Джинни ничего не ответила Гарри. Хмурясь, разглядывала полинялую маггловскую футболку, в которую он был наряжен, в его знакомые с детства непокорные вихры, и сердце сжималось от необъяснимой тоски. Тоски и чувства вины. Вина подкатывала к горлу тошнотворными волнами, заставляя прятать взгляд и беспрестанно теребить подол лёгкого сарафана, струившегося до самых пят. Вина за сделанное и за охватившие её сомнения, подобные паутине, налипшей на руки, ноги и волосы. И даже если бы Джинни сейчас бросила всё и рванула навстречу Гарри, эти неразрешённые сомнения и чувство вины перед ним всё равно рано или поздно уничтожили бы всю близость между ними.       — Когда Фреда не стало, Джинни, мне показалось, что мир перестал существовать. Я шёл вперёд и не понимал, зачем я вообще иду? Зачем всё это? Ради чего они погибли? Фред, Тонкс, Ремус, мои родители, Сириус… Все они остались за моей спиной замолкшими навек тенями. Ради чего жить теперь, спрашивал я себя? И теперь я спрашиваю у тебя: ради чего они погибли? Ради того, чтобы ничего не изменилось, чтобы он жил и здравствовал, упившись нашей кровью?       Она понимала его. Гарри был прав. Это несправедливо, что Фред мёртв. Но уравновесило ли чашу весов то, что Волдеморт умер бы тоже? Может быть, да, а, может быть, с окончанием той битвы теперь изменится всё? Ведь… старое никогда не уходит без боя. За каждую толику власти люди способны биться до последней капли крови, убеждённые, что дальше будет только смерть и пустота. Что нынешнее — и есть лучшее из возможного. Но люди уходят — а общество продолжает жить дальше, трансформируясь, переплавляясь во что-то новое, и не факт, что не сильнее и не лучше, чем предыдущее.       — Самые лучшие, самые отважные бойцы всегда погибают первые. На секунду, на доли секунд они опережают всех остальных — не зная страха, не ведая сомнения, — и первые складывают свои жизни. — Джинни на миг закрыла глаза и процитировала на память. Перед мысленным взором вспыхнули красные концентрические круги от крови, бросившейся в голову, а из них родился пылающий горящий взор, проникающий в самую душу, переворачивающий её вверх дном. — Если ты не хотел их гибели, надо было найти иной способ закончить ваше противостояние. Ты решил, что эту цену надо заплатить, и заплатил, — жёстко закончила она, вновь открывая глаза.       Гарри резко побледнел, отвернувшись от неё. Бескровные губы сжались в тонкую упрямую полоску.       — Вот что он говорит тебе обо мне, верно? Что я во всем виноват, так?       — Мы с ним почти не говорили о тебе… Ты думаешь, мир вращается лишь вокруг тебя, правда? Ты ведь всегда так думал, я просто не замечала раньше… — разочарованно сказала Джинни. Сердце сдавило от обиды. Конечно, никогда не было просто их — Гарри и Джинни. Всегда был Гарри и Волдеморт и всё прочее — лишнее и неважное за пределами их борьбы.       — Я этого не выбирал.       — Ты даже не отрицаешь! — не сдержав презрения в голосе, выплюнула Джинни.       Но и Волдеморту она не нужна. Вернее, судя по его словам, нужна, вот только совсем не в том качестве, в котором ей бы хотелось. В его с таким цинизмом озвученных планах не было места для неё как для человека со своими желаниями, чувствами и мироощущением.       Джинни вдруг остро захотелось раз и навсегда избавиться от них обоих. Никогда не видеть ни того, ни другого.       — Видит Мерлин, я сам виню себя каждый день за этот шаг, за то что заставил всех выйти в тот день. Но у меня не было выбора. Мне нужно было это время! Нужно было для того, чтобы найти все якоря, удерживающие его на этом свете. Найти и, уничтожив, сделать Сама-знаешь-кого вновь смертным. И чтобы жертва людей не была напрасна, надо во что бы то ни стало завершить начатое. Мне нужна твоя помощь, Джинни. Я должен сделать это. Такая жизнь, которой я живу, которой живём все мы — это не жизнь.       Практически без удивления Джинни заметила, что говорили они почти одними и теми же словами. Жертва, которую надо заплатить. И у каждого из них была своя правда, конечно же. Она, сощурившись, посмотрела на солнце. Когда-то древние греки думали, что солнце вращается вокруг Земли. Вот и каждому человеку сложно представить, что мир не вращается вокруг него. Геоцентризм как он есть.       Джинни встала и попыталась уйти. Нервы были натянуты до предела, она чувствовала, что ещё немного — и спокойствие изменит ей, и она наговорит ещё больше того, о чём потом будет жалеть.       Она должна была бы желать гибели Темному Лорду как минимум в ответ на смерть любимого брата. Око за око, зуб за зуб — это было бы так правильно и так справедливо, но…       Гарри поймал её за руку, удерживая, обрывая не до конца сформированную мысль. И тут же вскочил на ноги следом:       — Положи руку на сердце и скажи, что больше не любишь меня? И более того: скажи мне, что не ты боролась весь прошлый год в Хогвартсе. Что тёмная магия в школе, разгул егерей, погромы, аресты и лишение магов палочек — это нормально!       — Я не знаю, Гарри. Я не знаю теперь, что нормально, а что — нет. Может быть, он всё верно говорит: и чистая кровь — действительно не пустой звук. Магия и её сохранение — это не пустой звук.       Гарри отпустил её руку, словно обжёгшись. На его лице неумолимо проступило разочарование.       — Мне нужна твоя помощь, — слабо попросил он, избегая опять смотреть на неё.       — В чём?       — Помоги мне найти Сама-знаешь-кого. Может быть, ты могла бы… ну… не знаю, призвать его?       — Как, позволь узнать? — холодно спросила Джинни, изгибая бровь. — Отправить ему сову? А что потом? Помочь тебе убить его, так?       Прежде чем он ответил, до неё вдруг дошло:       — Так вот что тебе нужно, да? Не поговорить о нас с тобой, верно? Никаких нас с тобой не существует и не может существовать, пока есть твоя миссия, верно?       — Да! Я этого не хочу, но это так, Джинни! — вскричал Гарри, багровея. — Что тебя в этом удивляет? Меня растили, как свинью на убой. С единственной только целью, Джинни: чтобы я пошёл и отдал собственную жизнь за всех этих чёртовых неблагодарных магов, которые только и делают, что меняют своё мнение по щелчку пальцев, прочитав утренний «Пророк».       Джинни смотрела, как щёки его дрожат от прилившей крови, как он задыхается от отчаяния — и сама тоже чувствовала, как что-то ломается, лопается внутри неё.       — А потом ты почему-то решаешь пустить прахом все наши усилия, только по собственной прихоти. И что теперь прикажешь нам со всем этим делать?       Гнев было взметнулся внутри, но Джинни лишь с силой сжала ладони в кулаки. Она боялась, что ещё немного — и всё хорошее, что было между ними, будет окончательно попрано. Одна её часть словно устремилась к Гарри навстречу, безумно желая утешить и успокоить его, а вторая говорила, что теперь пришло время расстаться с этой мечтой, расстаться с Гарри и идти своим путём.       — Я всегда думала — другого выхода нет. Теперь мне кажется, что всё не так однозначно. Прости, Гарри.       — Я не верю, что ты это говоришь! Ты не должна сдаваться, Джинни. Ради своих родителей, ради Колина Криви, ради Фреда, чёрт тебя дери, Джинни! Очнись!       …Очнись… Очнись… Всё ещё звучало в ушах, хоть с того разговора с Гарри прошёл уже почти месяц. Ничего не стало яснее. Сердце Джинни сжималось от какой-то непонятной болезненной тоски.       Джинни смотрела на лавандовые поля, которые начинались в сотне метров от ворот и тянулись всюду, куда хватало взгляда. Природу Прованса невозможно было не любить, сейчас уже зелёное после уборки, а прежде — сиреневое, это поле перемежалось участками, засеянными пшеницей и подсолнухами, словно огороженное золотой рамой.       Но мысли от начинающейся осени на юге Франции постоянно соскальзывали в прошлое, а сердце тянуло назад в Англию. Джинни была благодарна Гарри, не позволившему борьбе в её душе стать окончательно проигранной. Она не знала, правильно ли поступала, попросив у Ордена укрытия, трусливо сбегая от войны. Орден Феникса буквально навязал её общество Малфоям, заставляя принять её в их собственном убежище, выторгованном совместными усилиями у Министра магии Франции. Но Малфои — все трое — смотрели на неё, казалось, ни днём, ни ночью не спуская глаз, как на опасную гадюку, готовую вцепиться в них в любое мгновение. Очевидно, подозревая, что она может навести на их след Волдеморта.       Билл сказал, что Малфои больше не собираются служить Тёмному Лорду, и этого для Джинни было достаточно — она не хотела выяснять подробности. Не хотела она даже знать, что Орден сказал им про неё саму. Также Билл уверил, что их укрытие на юге Франции надёжное, и она не спорила. Она была признательна Малфоям за приют, и тем не менее, очень скоро Джинни начала чувствовать себя как в тюрьме, не совсем понимая, как же это изменить.       Они не доверяли ей, постепенно превращаясь в её собственных тюремщиков. В одиночестве Джинни практически не оставалась, а стоило ей только шагнуть за порог, как Драко Малфой отправлялся следом. Его саркастичная высокомерная компания тяготила Джинни. Но она старалась сдерживать рвущиеся на язык колкости, лишь иногда огрызаясь в ответ на какие-нибудь обидные замечания с его стороны. Временами от отвращения к себе у Джинни кружилась голова. Но, глядя в отражение в зеркале, она уговаривала себя о снисхождение к самой себе же.       Они с Луной кружились на рисунке, поставленном на комоде, словно застывшие во времени, растревоживая воспоминания о потерях, о проявленном порыве, о глупых чаяниях.       Мысль оборвалась вдруг с появлением непонятного шума. Дверь в её комнату задрожала и бесцеремонно распахнулась без стука. По комнате пронеслась сильнейшая магическая волна, пронизывая дрожью тело, электризуясь в волосах. Запахло приближающейся грозой.       — Колдуй, если желаешь, Джиневра. Но предупреждаю: я и так слишком зол.       Джинни не ответила, поднимаясь на ноги. Прямо в грозно застывшего на пороге Волдеморта целился кончик её волшебной палочки. Джинни молча рассматривала его лицо, словно видя впервые. Впалые щеки, воспалённые нечеловеческие глаза, синие круги под ними, выступающий гладкий подбородок.       В груди медленно, но неотвратимо, разлилось ощущение радости — почти восторга, в причудливом сочетании смешанного с ужасом. Она одновременно страшилась и жаждала этой встречи. И это, к сожалению, не укрылось от самого Волдеморта.       — Хотела, чтобы я пришел? — с едва заметно промелькнувшим насмешливым удивлением спросил Тёмный Лорд, делая неспешный шаг в комнату. — Тебе, наверное, кажется ужасно романтичным, что я вынужден гоняться за тобой по всему свету, попутно вытаскивая из бед и заточений? По-твоему, роль бравого Ланселота мне к лицу?       Ещё секунду назад она чувствовала, как загнанным зверем колотится её очумелое сердце, а сейчас она просто прыснула, не сумев сдержаться.       — Как вы могли подумать такое, господин? И где же в таком случае ваш конь?       — О, я это предусмотрел! — Его безгубый рот расплылся в довольной улыбке. — У меня есть целый экипаж, запряжённый абраксанскими крылатыми. А, может, оно и неплохо. Получше сравнения с Мордредом. По крайней мере, Ланселоту женщины давали добровольно и с большой охотой. Да и сама королева не устояла. — Волдеморт подмигнул ей, а Джинни не смогла сдержать ответную улыбку, которую постаралась скрыть, опустив голову. — Тебе понравится. Идём.       — Я никуда не пойду.       — Не заставляй меня тащить тебя силком. Мы уже немного опаздываем, а нам надо ещё кучу всего успеть. Привести тебя в порядок для начала. Вряд ли у тебя найдётся приличный наряд для сегодняшнего мероприятия… Так что поживее. Если у тебя есть тут какие-то вещи, то собирай. В этот дом мы больше не вернёмся.       — Какой ещё наряд? И куда мы пойдём?       — Увидишь, — скупо обронил Волдеморт, и Джинни с трудом удержалась, чтобы не закатить глаза. Это его манера недоговаривать и держать её в напряжении ужасно раздражала.       — У вас на щеке кровь. Вы поранились?       — Нет. Это не моя.       Джинни вздрогнула, как от пощёчины. Волдеморт, следя за её реакцией, застыл напротив, в его полыхающих красным глазах плясала насмешка. Словно ожидая её вердикта. Её ужаса. Что ж, Джинни и правда была в ужасе. В голове гудело, сердце больно и глухо бухало внутри, словно в жестяной бочке.       Она несмело подняла ладонь и, чуть послюнявив большой палец, вытерла каплю засохшей крови с его щеки.       И вдруг за его спиной в приоткрытую дверь она разглядела тень, словно кто-то прошёл там в чёрном балахоне. Обогнув Тёмного Лорда, Джинни вышла в коридор и оттуда — в широкую гостиную, которую занимали хозяева дома. Кровь виднелась на светлой мебели и начищенном до блеска паркете, составляя тошнотворное сочетание. Гостиную от неё деловито очищали двое высоких мужчин в закрытых чёрных одеяниях и с серебряными масками на лицах. Раньше одни эти маски способны было вызвать у Джинни нервную оторопь. Сейчас она едва их различала. Взгляд её притянуло серое искаженное лицо Драко Малфоя, который лежал навзничь посреди комнаты. Искажённые от боли и ужаса черты, застывшие навсегда. Чуть поодаль — мистер и миссис Малфой. Как она могла не услышать их криков? Джинни сделала ещё пару шагов, борясь со слабым приступом дурноты и улавливая отчётливый запах железа. И не могла оторвать взгляда от серого лица.       — Ты ведь знала, что так будет? Удивлена? — Она вздрогнула от холодного, спокойного голоса Волдеморта, раздавшегося рядом с ней.       Джинни не ответила. Она вспомнила давнюю драку Люциуса и своего отца и то, как во время этой заварушки Малфой-старший подкинул ей реддловский дневник. Очевидно, жизнь ребёнка ничего не стоила для него по сравнению с торжеством над давним недругом в том случае, если бы Артура Уизли связали с тёмной магией и неизвестным опасным артефактом. Может быть, Люциус и не знал конкретно, но вряд ли не догадывался, какую опасность несёт доверенный ему самим Тёмным Лордом предмет.       А чуть позже его сын, Драко, приложил руку к смерти профессора Дамблдора, проведя в школу Пожирателей смерти. И его почему-то не было среди высказывавшихся против, когда распоясавшиеся Кэрроу перешли от пустых разглагольствований о Тёмной магии до практики на младшекурсниках. От безразличия или трусости — велика ли разница? Возможно, Драко и не был конченым человеком, как и его отец, но разве Джинни должна была жалеть о них? Как они не жалели о тех жертвах, которые приносили на алтарь своим амбициям.       — Твой отец питал особую любовь к Люциусу, как мне известно.       — Да. У моего отца всегда было достаточно веса среди разумных людей, чтобы убеждать их не иметь с Малфоем дел. И это того страшно злило. Такой маленький человек — и мешал сиятельному мистеру Малфою, — с горечью ответила она.       — Ласка — это зверь, который забирается в чужую нору и, в прямом смысле съев хозяев, делает её своим домом. Ты знала? — Волдеморт усмехнулся, сделал многозначительную паузу, а затем продолжил: — Мало родиться чистокровным — надо, чтобы у тебя ещё были при этом деньги, связи, иначе твой путь наверх окончится, так и не начавшись. Я могу отдать весь дом Малфоев твоей семье, если ты только захочешь.       Джинни наконец смогла оторвать взгляд от Драко. Было ли ей искренне жаль Малфоев? Наверное. Никто ведь не заслуживает такой смерти.       И тут, как сквозь толщу воды, до неё наконец добрался смысл слов Волдеморта. Нервная дрожь пробрала её до костей.       — Родители ни за что не согласятся. Для них чистая совесть — единственное богатство, достойное усилий.       Волдеморт фыркнул. Джинни осознавала, что таких, как её родители, ему никогда не понять. Они словно жили на разных полюсах земли, в иной парадигме и системе ценностей.       — За что вы убили их? Разве они не были вашими союзниками?       — Они подвели меня и заслужили смерти.       Волдеморт сделал пару шагов вперёд, обходя тело Драко. Драматично, будто на сцене. Подошва скрипела в сгустившейся вязкой тишине.       — Меня тоже должна постигнуть их участь? — спросила Джинни, сглотнув. Спину покрыл холодный пот. Она вдруг с поразительной ясностью ощутила, насколько тонок был лёд под её ногами. Точнее, Джинни и раньше как будто бы понимала это, и тем не менее только сейчас осознала, что его гнев мог вполне обрушиться на неё и быть поистине разрушительным. И ей просто везло до сих, что Волдеморт держал себя в руках. Наверное, такого эффекта он и собирался достичь.       — Разве ты предательница, фейри? Ты просто запуталась, — произнёс Волдеморт с обманчивой мягкостью, опять оказавшись рядом, и провёл ладонью вдоль линии её позвоночника. — Ты запуталась, и тебе надо немного времени, чтобы принять неизбежное. Но я дам тебе время.       Один из мужчин, покончив с уборкой, закрыл тела плотной серой тканью. На миг встретившись с ним взглядом, Джинни сквозь прорези маски увидела светло-зелёную радужку глаз, показавшихся ей смутно знакомыми. Помедлив, она отвернулась от лежащих тел и Пожирателя.       Что это меняло? Она всегда знала, с кем связалась. Так был ли смысл строить из себя оскорблённую добродетель? Когда-то ей казалось, что Том был человеком — и не просто человеком, а самым лучшим из всех, ничуть не хуже самого Гарри Поттера, — а он оказался монстром. Пытаться разглядеть в Волдеморте, являющемся целиком и полностью чудовищем, человека было ужасно глупо. Хоть и чрезвычайно увлекательно...       Пожиратели положили тела Малфоев, завёрнутые в плотную ткань, на носилки и полевитировали прочь из дома.       — Куда вы их несёте?       — Место англичан на их родине — в Англии. Тебя, Джиневра, это тоже касается, кстати. Их похоронят, как подобает, в семейном склепе, чтобы каждый мог лично убедиться, что бывает с теми, кто не умеет хранить верность лорду Волдеморту. Конечно, они не заслужили такой лёгкой смерти, но мне не хотелось делать тебя свидетелем этой сцены.       Джинни вдруг подумалось, что, если Тёмный Лорд здесь, значит, Орден предали. И, возможно, она сможет что-то узнать, предупредить их.       — Как вы нашли меня? — деланно-спокойным тоном поинтересовалась она.       — Заключил несколько выгодных деловых соглашений с Министром магии Франции. И он согласился, что Малфои — это в общем-то отыгранная карта. И лучше крепкий добрососедский союз, чем сомнительные выгоды. Пришлось очень кстати, что ты тоже оказалась тут. Я уже начал беспокоиться из-за твоего отсутствия. И после этого ты продолжишь уверять, что судьбы не существует?..       Джинни опустила голову. В висках набатом стучала кровь, а глаза защипало.       — Оставлять их в живых было бы чрезмерным проявлением слабости. Это попросту вредно — знать, что лорда Волдеморта можно безнаказанно предать. — Он приподнял её подбородок указательным пальцем, заглядывая в глаза. — Скажи мне честно: разве ты не считаешь, что без них мир стал лучше?       — Я… — Джинни почувствовала, как в горле пересохло, а грудь сдавило. Но потом всё-таки взяла себя в руки и как можно более спокойно произнесла: — Давайте уйдём отсюда, господин.       Волдеморт никак не отреагировал. Но глаза его, до этого следившие за ней с жадным интересом, как будто в один миг погасли. Не говоря больше ни слова, она собрала все вещи, частично так и лежавшие неразобранными в чемоданах, и, левитируя их перед собой, вышла вслед за Волдемортом наружу.