По ту сторону неба

1.

      Дождь прекратился только к утру. Лондон вымок, продрог, но к полудню небо неохотно посветлело — разошлись облака, и сквозь них проглянуло робкое, будто извиняющееся солнце. Оно заливало витрину книжного магазина «А. З. Фелл и Ко.» жидким золотом, дробилось в лужах на тротуаре и заставляло прохожих щуриться, отвыкших за три дня от света.       Ази Фелл стоял у прилавка и смотрел на книгу.       Ту самую. «Астрофизика для всех». С автографом. С номером телефона, выведенным размашистым почерком в нижнем углу титульного листа. Он помнил этот номер наизусть — разбуди его среди ночи, спроси, он бы ответил без запинки. Но телефон, лежащий тут же, на прилавке, молчал. И он молчал не потому, что был сломан или разряжен. Он молчал, потому что Ази Фелл, пообещавший под дождём «я позвоню», не звонил.       Три дня.       — Ты опять на него смотришь, — заметил Дерек, не отрываясь от кроссворда. Сегодня он бился над «восемь по вертикали: древнегреческий сосуд для вина». Десять букв. Карандаш завис над клетками.       — Я не «смотрю», — возразил Ази, продолжая смотреть на книгу. — Я размышляю.       — О чём?       — О том, что прошло три дня. Три дня — это достаточный срок, чтобы позвонить, или уже неприлично?       Дерек отложил карандаш и поверх очков посмотрел на своего работодателя. Вид у Ази был слегка помятый — не то чтобы он плохо спал (он плохо спал), не то чтобы он забывал поесть (он забывал), — но в глазах его читалась та особенная тревога, какая бывает у людей, которые дали обещание и теперь мучаются вопросом: а не поторопился ли он?       — Ты обещал позвонить, — сказал Дерек. — Он дал тебе номер. Сам. Добровольно. Под дождём. Чего ты ждёшь?       — Я не жду. Я выбираю правильный момент.       — Три дня выбираешь?       Ази вздохнул. Дерек, как всегда, был прав, но от этого не становилось легче. Ази не привык звонить первым. Он вообще не привык звонить — он был человеком письменным, а не устным. Ему было проще написать записку, отправить письмо, оставить сообщение на автоответчике, чем набрать номер и услышать в трубке живой голос. Особенно если этот голос принадлежал высокому, угловатому астрофизику с янтарными глазами и привычкой исчезать в дождь.       — А вдруг он передумал? — спросил Ази.       — Кто? Профессор Кроули? — Дерек хмыкнул. — Человек, который дал тебе номер после того, как ты догнал его под дождём без пальто? Нет. Такие не передумывают.       — Откуда ты знаешь?       — Я старый. Я знаю всё.       В этот момент колокольчик над дверью звякнул.       Ази поднял глаза — и сердце пропустило удар.       На пороге стоял Кроули. Без очков. В руках — две картонные коробки, перевязанные бечёвкой. Вид у него был слегка помятый — как у человека, который плохо спал, много думал и ещё больше сомневался. Он замер на пороге, будто тоже не был до конца уверен, стоило ли приходить.       — Вы говорили, что книги по астрофизике — редкость, — сказал он вместо приветствия. Голос прозвучал ровно, но Ази заметил: пальцы, сжимающие бечёвку, чуть подрагивали. — Я подумал... может, вам пригодятся. У меня в гараже ещё две коробки. Им там одиноко.       Ази открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Три дня он репетировал этот разговор — представлял, как позвонит, что скажет, каким тоном, — а теперь все заготовленные слова вылетели из головы.       — Вы... вы принесли мне книги, — выдавил он наконец.       — Ну, не вам лично. Магазину. — Кроули чуть улыбнулся. — Хотя, учитывая, что вы здесь главный, разница невелика.       Дерек отложил газету — впервые за всё утро проявив интерес к происходящему — и смерил Кроули оценивающим взглядом поверх очков.       — Две коробки, — констатировал он. — Это больше, чем один экземпляр за полцены.       — Это весь тираж, который не продался, — пояснил Кроули. — Я подумал, может, вы найдёте им место. Лучше пусть стоят здесь, чем пылятся у меня.       — А вы знаете, — заметил Дерек, обращаясь к Ази, — что профессор Кроули — один из самых цитируемых астрофизиков страны? Я на днях смотрел в интернете.       — Ты умеешь пользоваться интернетом? — изумился Ази.       — У меня есть внучка, — с достоинством ответил Дерек. — Она показала.       Кроули переводил взгляд с одного на другого, и напряжение в его плечах понемногу уходило.       — Я вам мешаю? — спросил он. — Могу зайти позже.       — Нет! — выпалил Ази. — То есть... нет, не мешаете. Совершенно не мешаете. Проходите. Ставьте коробки. Я сейчас заварю вам какао.       Кроули улыбнулся — на этот раз по-настоящему, широко, без тени насмешки. — Присаживайтесь. Я сейчас.       Ази скрылся в глубине магазина, где за книжными стеллажами пряталась крошечная кухня. Кроули проводил его взглядом, поставил коробки на пол у прилавка и вдруг заметил книгу на стойке. «Астрофизика для всех». Открытую. С автографом. С номером.       Он посмотрел на неё. Потом на Дерека.       — Он что, перечитывал?       — Каждый день, — сказал Дерек, не поднимая глаз от кроссворда. — По три раза. И на номер смотрел. Подолгу.       — Но не звонил.       — Боялся.       Кроули ничего не ответил. Он взял книгу в руки, пролистнул — и заметил на полях мелкие карандашные пометки. Вопросительные знаки. Восклицания. Одна фраза, подчёркнутая дважды: «Вселенная не враждебна человеку, а просто равнодушна, и в этом равнодушии есть своя странная красота». Рядом, почерком Ази: «Не согласен. Вселенная не равнодушна. Она привела вас в мой магазин».       Кроули закрыл книгу. Сердце стучало где-то в горле.       — Я тоже боялся, — сказал он тихо.       — Знаю, — ответил Дерек. — Поэтому вы и пришли.       Из кухни потянуло какао и корицей.

***

      Пока Ази возился на кухне — какао, сахар, щепотка корицы (он решил, что корица уместна), — Кроули бродил по магазину. Он не столько рассматривал книги, сколько трогал их — проводил пальцами по корешкам, вытаскивал наугад то один том, то другой, листал и ставил обратно.       Ази вернулся с подносом: две чашки, какао, пенка, корица, маленькое печенье на блюдце.       — Прошу, — сказал он. — По рецепту моего дедушки.       Кроули взял чашку. Их пальцы на секунду соприкоснулись — как тогда, под дождём. Обоим показалось, что воздух стал теплее.       — Спасибо, — сказал Кроули. — За какао. И за... — он помедлил, — за то, что догнали.       — Спасибо, что не уехали.       Они посмотрели друг на друга и синхронно сделали глоток. Какао было обжигающе-горячим, сладким, с корицей. Ази понял, что переборщил с сахаром. Кроули понял, что это лучшее какао в его жизни.       — Расскажите мне про звёзды, — попросил Ази.       — Что именно?       — Всё. Что вы хотели рассказать в своей книге, но не смогли. Что вы чувствуете, когда смотрите в телескоп. Почему вы вообще стали астрофизиком.       Кроули опустил чашку на прилавок. Он не привык говорить о себе — особенно о том, что было по-настоящему важно. Но сейчас, в этом магазине, под тиканье старых часов и шелест газетных страниц (Дерек деликатно вернулся к кроссворду), он вдруг почувствовал: можно.       — Звёзды не врут, — сказал он. — Они просто горят, пока не кончится топливо. Честная работа. Я никогда не умел... с людьми. С цифрами — да. С уравнениями. С галактиками. Они предсказуемы. А люди — нет.       — И это вас пугает?       — Раньше — да. Сейчас... — он посмотрел на Ази. — Сейчас я уже не уверен.       Они проговорили до вечера. О книгах. О звёздах. О том, почему люди перестали читать научную литературу. О том, стоит ли классифицировать книги по цвету корешков. Кроули сказал «да, это гениально». Ази сказал «нет, это кощунство». И оба улыбались, споря.       Когда Энтони наконец ушёл — уже в сумерках, оставив после себя пустую чашку и запах одеколона, смешанный с какао, — Ази ещё долго стоял у витрины и смотрел на улицу. На одной из коробок лежала записка, нацарапанная наспех:       «Спасибо за какао. На этот раз без дождя, и это прекрасно. — Э. К.»       И ниже, приписка — ещё более торопливая:       «P.S. Вы сказали, что позвоните. Я всё ещё жду.»       Ази перечитал записку три раза. Потом аккуратно сложил её и убрал в нагрудный карман жилета. Рядом с телефоном.       — Ты сияешь, — заметил Дерек, складывая газету.       — Я не сияю. Просто день хороший.       — День был хорошим три дня подряд. С тех пор как этот астрофизик вошёл в дверь. Ты заметил?       Ази промолчал. Он достал телефон, открыл контакты. «Энтони Кроули». Он смотрел на номер минуту. Две.       — Ты собираешься звонить или будешь медитировать? — спросил Дерек.       — Я не медитирую. Я размышляю.       — О чём?       — О том, что ещё слишком рано. Или слишком поздно. Или...       — Ты тянешь, — перебил Дерек. — Ты тянешь уже три дня. Позвони.       Ази глубоко вздохнул. Нажал кнопку вызова. Поднёс трубку к уху. Сердце колотилось где-то в горле.       Гудок. Ещё гудок. Ещё.       — Алло? — голос Кроули. Чуть удивлённый. Чуть запыхавшийся — будто он бежал к телефону.       — Добрый вечер, — сказал Ази. — Это Ази Фелл. Из книжного магазина.       В трубке — пауза. Короткая, но достаточная, чтобы Ази успел испугаться, что зря позвонил.       — Я знаю, кто вы, — сказал Кроули. В его голосе появилась улыбка — Ази не видел, но знал это точно. — Я как раз думал о вас.       — Правда?       — Правда. Я подсчитывал статистику. Три встречи за одну неделю. Это уже не случайность.       — Вообще-то, это была наша вторая встреча.       — Значит, нужна третья. Для статистической достоверности. Вы, кажется, обещали мне ужин.       Ази прижал трубку к уху обеими руками.       — Обещал. И я держу слово. Когда вам удобно?       — Завтра. В семь. Есть одно место в Сохо — небольшое, тихое. Я заеду за вами.       — На «Бентли»?       — Разумеется. Другой машины у меня нет.       — Тогда до завтра, Энтони.       — До завтра... Ази.       Ази положил трубку. Несколько секунд он просто стоял, глядя на телефон в своей руке, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, лёгкое, как свет далёкой звезды.       — Ну вот, — сказал Дерек. — А ты боялся.       — Я не боялся. Я размышлял.       — Конечно.       Дерек перевернул страницу газеты и вписал в кроссворд последнее слово.       — Марс, — сказал он. — Четыре буквы. Римский бог войны.       — Ты сегодня в ударе.       — Я всегда в ударе. Просто ты раньше не замечал.       Ази рассмеялся — тихо, удивлённо, — и пошёл заваривать чай. Для себя. Без сахара. Но с мыслью о том, что завтра в семь он сядет в чёрную «Бентли» и поедет на ужин с человеком, который знает о звёздах всё.

2.

      В тот же день, в нескольких милях от Сохо, в старом здании биологического факультета, Беатрис Морган стояла перед рядом стеклянных колб и что-то записывала в лабораторный журнал. В колбах копошились дрозофилы — крошечные плодовые мушки с красными глазами, чьи жизни были посвящены великой цели: генетическим экспериментам.       — Мисс Морган, — в лабораторию заглянула одна из студенток, — мы закончили сортировку. Четыре поколения, все с мутацией крыльев.       Беатрис подняла голову и смерила студентку взглядом:       — Четыре поколения — это не «закончили», это «начали». Вы мне через неделю принесёте отчёт по пятому. И да, проверьте температуру в инкубаторе.       Студентка кивнула и скрылась за дверью. Беатрис вздохнула. Она любила свою работу. Она любила тишину лаборатории, размеренный гул центрифуги, логику генетических карт. Здесь всё было понятно: ген A отвечает за признак B, с вероятностью наследования C. Никаких сюрпризов. Никакой неопределённости.       Телефон в кармане её халата завибрировал.       Сообщение от Габриэля Лоурэнса: «Сегодня в девять?»       Она прочитала и не ответила. Просто положила телефон на стол экраном вниз и вернулась к журналу. Ещё полгода назад она бы ответила сразу — коротким «да», без смайликов. Сейчас... сейчас что-то изменилось. Она сама не понимала, что именно, но слово «сегодня» в его сообщении — не «как дела?», не «соскучился», не «может, сходим куда-нибудь?», а просто «сегодня в девять?» — начинало раздражать её всё сильнее.       В лаборатории пахло эфиром и дрожжами. За окном пролетали облака. Беатрис захлопнула журнал и потянулась за телефоном.       Написала: «Сегодня не могу. Работа.»       Отправила. И тут же почувствовала укол совести — не потому, что соврала (работа у неё действительно была), а потому, что хотела, чтобы он ответил. Хотела, чтобы он спросил — что случилось? почему ты отменяешь четвёртый четверг подряд? ты злишься? тебе плохо? Но Габриэль не спросил. Он написал: «Ок. Тогда на следующей неделе». И всё.       Беатрис выключила телефон и убрала его в ящик стола.

***

      Габриэль Лоурэнс стоял в главном зале своего нового клуба и смотрел на рабочий хаос. Строители монтировали барную стойку — длинную, из тёмного мрамора, с подсветкой. Где-то в углу визжала дрель. Пахло краской и деревом.       — Мистер Лоурэнс, — к нему подошла управляющая, молодая женщина с планшетом, — поставщик задерживает партию бокалов. Говорят, не раньше среды.       — В среду у нас открытие, — напомнил Габриэль.       — Я в курсе.       — Значит, бокалы должны быть во вторник. Скажите им, что если они не успеют, я найду другого поставщика. И передайте это лично. С улыбкой. Но так, чтобы у них мороз по коже.       Управляющая кивнула и удалилась. Габриэль обвёл взглядом зал. Он любил этот момент — когда из бетона, проводов и строительной пыли рождалось что-то новое. Когда всё было под контролем. Он выстроил свою империю сам — от первого маленького паба в Брикстоне до сети заведений по всему Лондону. Он знал, как управлять людьми, как договариваться с поставщиками, как превращать пустые помещения в места, куда выстраиваются очереди. Он знал всё.       Кроме одного.       Он достал телефон и перечитал сообщение от Беатрис. «Сегодня не могу. Работа.» Четвёртый четверг подряд. Он не был дураком — он понимал, что это значит. Просто не знал, что с этим делать.       — Проблемы? — спросил его заместитель, проходя мимо с рулоном чертежей.       — Нет, — ответил Габриэль. — Всё под контролем.       Он убрал телефон в карман и вернулся к работе.

3.

      В парке, разбитом на месте бывшего пустыря, Адам Янг сидел на скамейке и смотрел на Джоша.       Джош настраивал гитару. Это всегда занимало у него много времени — он крутил колки, прислушивался, морщился, крутил снова. Он вообще всё делал медленно, словно спешить ему было некуда и незачем.       — Ты всегда так долго настраиваешь? — спросил Адам.       — Музыка не терпит фальши.       — Глубокомысленно.       — Я стараюсь.       Адам хмыкнул. Он пришёл в парк час назад — просто так, без листовок и акций, — и нашёл Джоша на том же месте, где тот сидел всегда. Сегодня Джош не пел — просто сидел на траве, скрестив ноги, и перебирал струны.       — Я хочу тебе кое-что показать, — сказал Адам.       Джош поднял глаза — светлые, спокойные, без тени удивления.       — Покажи.       Они прошли через парк к дальнему его краю, где за старым дубом начинался пустырь. Ещё неделю назад здесь была свалка — битое стекло, ржавые трубы, засохшие кусты. Сейчас здесь лежала свежая земля, ровная, тёмная. И два десятка саженцев, высаженных неровным кругом.       — Я посадил их вчера, — сказал Адам. — Двадцать дубов. Они будут расти пятьдесят лет, но когда-нибудь тут будет роща. Настоящая. С желудями, птицами и всем таким.       Джош долго смотрел на саженцы. Потом опустился на колени — прямо в землю, испачкав джинсы, — и коснулся одного из них. Крошечный листок, ещё бледно-зелёный, дрогнул под его пальцами.       — Это хорошо, — сказал он. — Это очень хорошо, Адам.       — Ты правда так думаешь? Или просто говоришь, чтобы я не расстраивался?       — Я никогда не говорю просто, чтобы не расстраивать. — Джош поднялся, отряхнул колени. — Я говорю то, что вижу. А вижу я человека, который посадил лес.       — Два десятка саженцев — это не лес.       — Это начало леса. А начало — это самое важное. В начале всегда сингулярность.       — Что?       — Не обращай внимания. Слово из сна.       Адам посмотрел на Джоша долгим взглядом. Он не понимал этого человека. Тот говорил загадками, пел странные песни, никогда не злился, никогда не спешил. Но рядом с ним Адаму было... спокойно. Как будто всё, что он делал — сажал ли деревья, собирал ли подписи, злился ли на мир, — имело смысл.       — Спасибо, — сказал он.       — За что?       — За то, что тогда, после вырубки... за дуб. За песню. Я не знаю. За всё.       Джош улыбнулся. Улыбка у него была странная — не яркая, не броская, но тёплая, как свет старой лампы.       — Пойдём, — сказал он. — Я написал новую песню. Хочу, чтобы ты услышал.       И они пошли обратно через парк — высокий, взъерошенный Адам и босой Джош с гитарой за плечом, — а над ними проплывали облака, и солнце клонилось к закату, и два десятка саженцев остались на пустыре, расправляя листья к небу.

4.

      Старый кинотеатр «Парадиз» доживал последние дни. Здание было продано — покупатель, какая-то строительная фирма, планировал снести его и построить на этом месте торговый центр. Но пока — пока кинотеатр ещё работал. Ещё горела неоновая вывеска. Ещё крутился проектор.       Мюриэль сидела в пустом зале. Сеанс закончился час назад, последний зритель ушёл, и теперь в зале было тихо — только где-то в будке киномеханика гудел вентилятор. Экран был погашен. Но Мюриэль смотрела на него так, будто там всё ещё шло кино.       Телефон в её руке завибрировал.       — Привет, — сказал голос в трубке. Хрипловатый. Осторожный. Родной.       — Привет, Эрик.       — Ты где?       — В зале. Пусто. Темно. Красиво.       Эрик помолчал.       — Я хочу прийти, — сказал он.       Мюриэль выпрямилась.       — Ты... ты серьёзно?       — Да. Я уже месяц думаю об этом. И я понял: если я не приду сейчас, я не приду никогда. А я хочу. Хочу увидеть тебя. По-настоящему. И хочу увидеть «Парадиз», пока он ещё стоит.       — Эрик... ты не обязан. Если тебе страшно...       — Мне страшно. Очень. Но я всё равно хочу.       Мюриэль прижала трубку к уху обеими руками.       — Хорошо, — сказала она. — Тогда приходи завтра. Последний сеанс. Я покажу тебе «Огни большого города».       — Про Чаплина?       — Да. Тот самый, который ты смотрел семнадцать раз.       В трубке послышался тихий смех — почти неслышный, но Мюриэль услышала.       — Договорились, — сказал Эрик. — Завтра. Последний сеанс.       — Я буду ждать.       Она положила трубку и ещё долго сидела в темноте, глядя на погасший экран и улыбаясь.

***

      Вечер опустился на Лондон мягко, как старое одеяло.       В книжном магазине горел свет. Ази стоял у витрины и смотрел на улицу. Завтра в семь. «Бентли». Ужин. Он всё ещё не верил, что это происходит.       Дерек, закончив кроссворд, сложил газету и поднялся.       — Я домой, — сказал он. — Завтра утром откроешь сам?       — Открою. Спокойной ночи, Дерек.       — Спокойной ночи, Ази. И... — он помедлил в дверях, — удачи завтра. Хотя она тебе не нужна.       Колокольчик звякнул. Дерек ушёл. Ази остался один в тишине магазина, но одиночество больше не казалось ему пустым. Впервые за долгое время оно было наполнено ожиданием.       За окном зажглись фонари. Город погружался в ночь, и где-то в нём — в лаборатории среди дрозофил, в пабе, который ещё не открылся, в кинотеатре, который доживал последние дни, и в парке, где росли двадцать дубов, — двигались, встречались, расходились и снова тянулись друг к другу люди, которые не помнили, кем были прежде. Но это не имело значения.       Потому что эффект наблюдателя гласит: сам акт наблюдения меняет реальность.