Если бы у меня было сердце

Я резко распахнула глаза, хватая ртом тяжелый, спертый воздух. В ушах все еще эхом отдавалось громогласное карканье ворона. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, а пот градом катился по виску, пропитывая подушку. Замызганные стены дешевого мотеля в Нью-Роудс, казалось, медленно сжимались вокруг меня в полумраке. В комнате стояла невыносимая духота. Старый кондиционер под окном лишь изредка издавал предсмертный хрип, отказываясь выдавать хоть каплю прохлады. Единственным звуком в этой липкой тишине был мерный, раздражающий скрип трехлопастной люстры-вентилятора под потолком. Лопасти лениво гоняли горячий, застоявшийся воздух, который пах пылью, старым табаком и дешевым чистящим средством. Моя кожа была влажной и липкой, простыни неприятно путались в ногах. Остатки кошмара все еще стояли перед глазами — темные коридоры памяти, из которых я так отчаянно пыталась выбраться. Здесь, в пяти тысячах километров от Форкса, реальность казалась размытой. Я села на кровати, чувствуя, как пружины матраса впиваются в бедро. Пальцы дрожали, когда я потянулась к пластиковой бутылке с теплой водой на тумбочке. Каждое движение давалось с трудом. Мысли о Белле, оставшейся там, с ее горьким пониманием и незажившей раной, тяжелым грузом легли на плечи. Я обещала вернуться, но сейчас, в этой жаркой клетке штата Луизиана, путь к искуплению казался бесконечно долгим. Я посмотрела на свои руки в свете мигающей, тихонько трещащей, неоновой вывески за окном. Стенфорд, экскурсии, светлое будущее — та ложь, которую я скормила Чарли за последним семейным ужином, сейчас казалась чем-то из другой жизни. — Ты справишься, Маргарет, — прошептала я сама себе, воюя с желанием разрыдаться. Вентилятор продолжал свой монотонный танец, но он не приносил облегчения. Я знала, что больше не усну. Впереди была долгая дорога, и призраки будущего уже ждали меня на обочине. Скрип вентилятора внезапно прервался резким металлическим скрежетом, будто механизм окончательно сдался под тяжестью этой духоты. Лопасти замерли, и тишина в комнате стала почти осязаемой, давящей на барабанные перепонки. Я смяла пустую бутылку, и отбросила ее в сторону. Вода была противной на вкус, с явным привкусом железа, но она хотя бы немного привела меня в чувство. Встав с кровати, я подошла к окну и отодвинула засаленную занавеску. Стоянка мотеля маленького городка выглядела вымершей. Неоновая вывеска «Атлас» мигала розовым, выхватывая из темноты разбитый асфальт и перекосившуюся машину, припаркованную у самого края неосвещенного участка. Я открыла дорожную сумку, лежащую на полу. Среди вороха одежды, карт и дешевых батончиков лежал сложенный вчетверо конверт. Я не открывала его с самого отъезда из Вашингтона, но знала каждое слово наизусть. Это не было письмом от Беллы или прощальной запиской от Джаспера. Это было все то же неотправленное письмо Генри Рейвена, адресованное женщине, которую он когда-то любил — Рири. Адрес отпечатался в моем мозгу навечно: 70813, Луизиана, Батон-Руж, 13. Моя нездоровая одержимость этим поиском была единственным, что удерживало меня от падения в бездну отчаяния и сумасшествия. Если я найду ответы, если я пойму, что не одна в своей трагедии, возможно, я смогу найти способ исцелить себя, вернуть прежнюю жизнерадостную Пэгги. Я натянула джинсы и футболку, чувствуя, как ткань мгновенно пропитывается влагой. Сборы заняли три минуты. Бросив последний взгляд на комнату, которая на одну ночь стала моим убежищем, я вышла на улицу. Запах болотной воды и гнилой листвы ворвался в легкие, как только я открыла дверь. Воздух Юга был тяжелым, как мокрое одеяло. Машина ждала меня под единственным работающим фонарем на парковке, сияя облупившейся краской, как старая актриса под светом софитов. Это был «Кадиллак» 1970 года — ржавая баржа на колесах, которую я умудрилась взять в аренду у сомнительного типа за углом. Судя по леопардовым вставкам на сиденьях, в прошлой жизни на ней разъезжали либо сутенеры средней руки, либо те, кто очень хотел ими казаться. Я открыла дверь, едва не оставив ручку у себя в ладони. Салон встретил меня запахом дешевого табака и застарелого парфюма. Бросив сумку на пассажирское сиденье, я невольно усмехнулась, глядя на коврик под своими ногами. Под ним скрывалась такая живописная дыра в полу, что при желании я могла бы спокойно просунуть туда ноги и просто бежать по асфальту, приподнимая этот железный гроб, как леди приподнимает юбку, переходя через лужу. — Всего лишь машина, Маргарет, — напомнила я себе, поворачивая ключ. Заводя мотор, я услышала, как где-то вдалеке завыла собака — или это был кто-то другой? В этих широтах тени казались длиннее, а легенды — правдоподобнее. Двигатель отозвался утробным рыком, от которого вздрогнули стекла соседнего «Хендая». Машина завибрировала всем своим неповоротливым телом, словно негодуя, что ее потревожили в такой поздний час. Я включила фары и эти два тусклых желтых луча разрезали туман, едва дотягиваясь до выезда с парковки. Колеса зашуршали по гравию, унося меня прочь от неонового света в густую, липкую тьму ночи. Выезжая на шоссе, я вцепилась в огромный, липкий руль. В зеркале заднего вида таяли огни придорожного мотеля, а впереди расстилалась тьма Луизианы. Я знала, что этот «Кадиллак» худший выбор для шпионажа, но в нем была какая-то честная, неприкрытая деградация, которая идеально резонировала с моим внутренним состоянием. Мы оба были развалюхами, которые отказывались останавливаться, даже когда все механизмы кричали о поломке. Нежданный в этих краях мелкий противный дождь начал накрапывать, будто отголоски воспоминаний о Форксе, лениво размазывая грязь по лобовому стеклу. Дворники скрипели так, будто жаловались на судьбу, но я лишь прибавила газу. Батон-Руж был где-то там, за завесой из мха и тайн, и ржавый зверь уверенно нес меня навстречу тому, что могло стать моим концом или моим спасением.

***

Я прихлебывала нечто, что в меню значилось как «кофе», но по вкусу больше напоминало разогретый деготь, разбавленный слезами дорожных рабочих. Остывший чизбургер из «Макдоналдса» казался единственным стабильным якорем в этом мире, пока я жевала его, сидя на капоте своего железного чудовища. Мимо по трассе изредка пролетали фуры, обдавая меня волной влажного воздуха и запахом жженой резины. Пейзаж вокруг был классическим для Луизианы: бесконечные кипарисы, чьи ветви тяжело свисали под грузом испанского мха, похожего на копны седых волос. Утренний туман лениво полз над болотами, цепляясь за дорожные знаки и скрывая в своих глубинах аллигаторов и старые тайны юга. В руке я сжимала новенькую трубку: страшно дешевую и безликую. Моя розовая «Моторола», подарок Рене и Фила на Рождество, осталась лежать где-то в дорожной пыли, раздавленная и забытая после того ада, который устроила Виктория. Экран засветился - папа ответил на звонок. Пора. Я глубоко вдохнула, стараясь придать голосу ту беззаботность, которой у меня не было и в помине. — Хей, шериф! Как делишки? — я откусила чизбургер, чтобы мой голос звучал максимально обыденно. — Пэг? Ты чего так рано? — голос Чарли в трубке был теплым и домашним, от чего у меня на мгновение сдавило горло. — Опять не спится? — Ты же знаешь Стэнфорд, здесь жизнь кипит круглосуточно, — соврала я, глядя на то, как тусклое солнце пытается пробиться сквозь пелену тумана над камышами. — Иду вот через кампус, в библиотеку. Тут так тихо утром, только утки в пруду крякают. — Библиотека в субботу утром? Горжусь тобой, детка. Смотри не переутомляйся. Как погода в Калифорнии? — Солнечно, пап. Ослепительно солнечно, — я посмотрела на серую хмарь Луизианы и вытерла каплю дождя со щеки. — Послушай, я позвоню вечером, ладно? Здесь связь в некоторых корпусах плохо ловит. — Хорошо. Помни об уговоре, Пэгги. Утро и вечер. Если я не услышу твой голос, я подниму на уши всех знакомых в бюро. — Разумеется, шеф! Обязательно позвоню. Люблю тебя. Я нажала «отбой» и несколько секунд просто смотрела на телефон. Чарли верил, что его дочь грызет гранит науки в престижном вузе, пока я сидела на капоте ржавого Кадиллака посреди топких низин, готовясь к новой схватке. Грань между ложью и реальностью истончилась настолько, что я сама почти поверила в этот солнечный кампус. Выбросив пустой стакан в ближайшую урну, я залезла обратно в салон. Впереди был Батон-Руж, и никакая ложь не могла скрыть того факта, что я еду прямо в пасть к дьяволу.

***

Солнце уже почти коснулось горизонта, окрашивая воды Миссисипи в цвет подсохшей крови. Батон-Руж встретил меня духотой и запахом бензина, который здесь, кажется, пропитал даже воздух. Я сверилась с пожелтевшим конвертом и купленной на стоянке картой. Адрес, выведенный каллиграфическим почерком Генри Рейвена сто тридцать пять лет назад, привел меня вовсе не к уютному особняку с увитой жасмином верандой, который он, должно быть, представлял в своих мечтах. Передо мной высилось приземистое, изъеденное временем здание бара. Стены, когда-то выкрашенные в черный, теперь напоминали чешую старой рептилии — выгоревшая, облупившаяся краска обнажала дерево. Над входом лениво моргала неоновая вывеска «Воронье гнездо», бросая на асфальт болезненно-зеленые блики. Несмотря на плачевный вид строения, жизнь здесь била ключом. Парковка была забита до отказа: тяжелые хромированные байки стояли в ряд, словно стальные псы на привязи, а между ними ютились побитые жизнью пикапы и пара старых седанов. Из приоткрытых дверей доносился приглушенный рык блюз-рока и звон посуды. Я заглушила мотор Кадиллака. Тишина в салоне после долгой дороги показалась оглушительной. В заднем кармане джинс лежало скомканное письмо Генри — лист истасканной бумаги, пропитавшейся порохом и тоской человека, который так и не вернулся домой. — Вы должно быть издеваетесь надо мной, — прошептала я, глядя на разношерстную толпу у входа, аккуратно складывая конверт и отправляя его в тот же карман, где лежало письмо. Выйдя из машины, я глубоко вздохнула пропаренный воздух, собираясь с мыслями, которые разбегались в разные стороны. Если Генри Рейвен считал это место достойным своей любви, то я, скорее всего, найду здесь либо ответы, либо неприятности. А судя по количеству татуированных громил, курящих у входа, второе было куда вероятнее. Взъерошив волосы, теперь непривычно короткие волосы, я направилась к дверям, вдыхая густой южный вечер, в котором больше не было ни капли калифорнийского солнца. Тяжелая дубовая дверь поддалась с натужным скрипом, и на меня нахлынул воздух, плотный, как кисель. Это не было похоже на обычный придорожный бар. Вместо запаха дешевого перегара ноздри щекотал аромат сушеной полыни, жженого сахара и старой кожи. Свет внутри был приглушенным, почти что янтарным; под потолком вместо привычных ламп покачивались связки сушеных трав, кости вперемешку с перьями и стеклянные банки, в которых плавало что-то неопределенное. Атмосфера казалась густой и липкой, словно я шагнула не в помещение, а в чье-то затянутое туманом прошлое, где грань между молитвой и проклятием стерлась окончательно. Я медленно пошла к стойке, чувствуя на себе взгляды. За столиками сидели люди, чьи лица в полумраке казались высеченными из камня. На шеях у многих поблескивали амулеты, а тихий шепот за спиной мешался с тягучим гитарным перебором. Казалось, если я обернусь, то увижу не байкеров, а инквизиторов или жрецов, застывших в ожидании момента, когда можно будет пустить в ход костер. За барной стойкой стояла девушка лет на пять старше меня. Она была ослепительна: кожа цвета темного шоколада, копна мягких волнистых волос, перехваченная алым шнурком, и глубокие, пронзительные глаза, в которых плясали искорки лукавства. На шее у нее красовался черных бархатный чокер, увенчанный огромным медальоном с массивным зеленым камнем. Я оперлась локтями о лакированное дерево стойки, не сводя с нее глаз. — Такое чувство, что я попала на тайную мессу, а не в бар, — негромко произнесла я, слегка прищурившись. — Красивое место. Девушка медленно вытирала бокал полотенцем, глядя на меня с едва заметной улыбкой. Ее движения были тягучими, гипнотическими. — Приезжие часто путают веру с декорациями, — ее голос был низким, бархатным, с легким оттенком южного акцента, который я так хорошо знала. Она окинула меня долгим, изучающим взглядом, задержавшись на моей груди, а затем вернулась к лицу. — Но тебе, похоже, уютно в тени. — В тени всегда прохладнее, — я улыбнулась в ответ, чувствуя, как между нами проскакивает электрический разряд. От нее веяло чем-то опасным и потусторонним, позволяя осознать, что попала я по нужному адресу, в нужное место. — Меня зовут Эйва. Что тебя привело в мой бар? — она чуть подалась вперед, и я почувствовала тонкий аромат ванили и горького дыма. — Я Рейвен, не смогла пролететь мимо «Вороньего гнезда», — небрежно сказала я, внимательно наблюдая за девушкой. Тяжеленный кулон все время перетягивал мой взгляд на себя, казалось камень пульсировал у нее на груди. Эйва хрипло рассмеялась. Несмотря на добродушный настрой девушки, в спину вонзались колючие взгляды постояльцев. — Ну, птенчик, что будешь пить сегодня? — От такой духоты спасет меня только ледяное пиво, — в последнее время меня воротило от запаха пива на работе, но заказывать в баре лимонад было слишком странно. Более крепкие напитки затупили бы реакцию, что в данном прекрасном заведении было бы сродни самоубийства. Эйва даже и не подумала спросить о моих документах, в подтверждении возраста. Просто кивнула, глядя мне прямо в глаза, словно видела все, что скрыто, взяла из-под стойки запотевший стакан, его стенки уже покрылись мелкими каплями влаги. Я наблюдала, как ее пальцы, длинные и тонкие, охваченные массивными серебряными перстнями, обхватили его. Затем она повернулась к крану, который выглядел так, будто видел лучшие времена. Металлический рычаг был потертым, но блестел от частого использования. Я снова осмотрелась по сторонам, отмечая в углах странные вязанные узелки из засохшей травы. Здесь пахло опасностью и древними секретами, заставляющими сердце сбиться с устойчивого ритма. С легким щелчком, который прозвучал в тишине бара как выстрел, девушка потянула рычаг вниз. Сначала появилась пена — густая, кремовая, цвета слоновой кости. Она медленно поднималась, заполняя верхнюю часть стакана, словно облако, которое вот-вот растает. Я следила за каждым движением, за тем, как пузырьки лопаются, выпуская тонкий, шипящий звук. Затем, когда пена достигла нужной высоты, она слегка повернула рычаг, и поток пива изменился. Теперь оно лилось более ровно, янтарной струей, заполняя стакан до краев. Я видела, как оно стекает по стенкам, оставляя за собой тонкие, темные полоски. Цвет был насыщенным, глубоким, как закатное небо над болотами. — Это «Шепот Болота», — сказала она, гордо ставя стакан передо мной. Пена осела, оставив идеальный ободок. — Говорят, в нем есть вкус самой земли, которая помнит все, что происходило на ее поверхности. — Главное, чтобы не под ней — этот смрад мне немного надоел, — тихонько пробормотала я, делая первый глоток. Аромат был терпким, с нотками хмеля и чего-то землистого, что действительно напоминало мне о влажной почве после дождя. Пиво было крепким, с легкой горчинкой, которая приятно разливалась по языку. — Неплохо… Она наклонила голову, ее темные глаза внимательно изучали мое лицо. Ей было не больше двадцати пяти, я была уверена. Но в ее взгляде, глубоком и проницательном, таилось что-то древнее, что-то, что говорило о пережитых веках, о потерях и обретениях, которые мне, с моими семнадцатью годами, было сложно даже представить. Это был взгляд человека, который видел слишком много, слишком хорошо. — Все же, почему ты здесь? — спросила она, навалившись на стойку. Ее вопрос звучал просто, но я чувствовала в нем скрытый смысл, словно она спрашивала не о баре, а о чем-то гораздо более личном. — Авантюрная поездка. Бунтую перед каторгой в колледже… — договорить я не успела, потому что она наклонилась слишком близко, и я едва не утонула в терпком запахе пепелища. — Ложь, — ее шепот прозвучал как шипение змеи. И, прежде чем я успела перейти в режим обороны, Эйва смягчилась, добавляя: — Я много повидала в этом баре, и душевную тоску вижу не вооруженным глазом. — Не слишком ли ты молода для владелицы бара, повидавшей многое? — я тоже наклонилась вперед, наши носы едва ли не касались друг друга. Зрительный контакт был установлен, отчего по спине пробежал мерзкий предостерегающий холодок. Эйва снова улыбнулась, но теперь ее губы растянулись в приторно искусственной усмешке, обещающей двойную порцию лапши на уши. — Этот бар принадлежал моей семье очень долго. Можно сказать передавался из поколения в поколение. Я проводила здесь времени больше, чем в детской песочнице, — она отвлеклась от меня, чтобы достать из холодильника запотевшую бутылку пива и передать ее подошедшему мужчине. — А вот ты на мой вопрос так и не ответила. Я прищурилась, пытаясь разглядеть в глубине зрачков Эйвы хоть каплю легкомыслия, положенного ее возрасту. Но там, за тонким слоем театральной загадочности, плескалось что-то вязкое и древнее, как нефть. Она протирала стакан краем передника, и это движение было пугающе ритмичным, словно она отсчитывала секунды до конца света. — Все приходят сюда за чем-то, Рейвен. Кто-то ищет забвения в бутылке, кто-то — потерянный ключ от сердца. А что ищешь ты? — ее взгляд буквально пригвоздил меня к высокому стулу. Я медленно прокрутила стакан на столе, следя за тем, как капля конденсата катится вниз. Слишком много говорить нельзя. От нее веет опасным огнем, и вековой мудростью. Чутье охотника подсказывало, что болтаю я не с простой девушкой, и каждое мое слово — это оружие, которое я вкладываю ей в руки. — Ответы, — бросила я, стараясь не выдать дрожь в пальцах. — Просто пара ответов на вопросы, которые не дают мне спать. Случайные совпадения, старые записи… Ничего особенного. Просто любопытство, понимаешь? Эйва улыбнулась, но ее глаза остались холодными и неподвижными. — Любопытство в этих краях дорогая валюта, — тихо произнесла она. — Ответы никогда не бывают бесплатными. Ты уверена, что хочешь знать правду, или тебе просто нравится сам процесс поиска? Я хотела ответить, но внезапно грудь странно сдавило чувство подступающей тревоги, как за секунду до удара молнии. Воздух в баре мгновенно стал плотным и ледяным, словно кто-то открыл морозильную камеру прямо посреди душного бара. Казалось, в затылок дышал ледяной великан, а по позвоночнику пробежала колючая судорога. Опасность не просто вошла в помещение — она заполнила его до самых стропил. Чутье охотника вопило о резком изменении в атмосфере. Я не оборачивалась, но видела, как изменилось лицо Эйвы. Секунду назад она была таинственной хозяйкой заведения, а теперь превратилась в натянутую тетиву. Ее пальцы вцепились в край стойки, а в глазах вспыхнул первобытный, почти звериный блеск. Она смотрела куда-то мне за плечо, и в этом взгляде не осталось и тени былого гостеприимства. Справа от меня шелестнула ткань. На соседний стул опустилась Она — и мир вокруг окончательно замер, словно старая кинопленка, вставшая на паузу. Я никогда не видела ее раньше, но узнала мгновенно. Эту хищную грацию и застывшую, мертвенную красоту невозможно спутать ни с чем. Ошеломительная мексиканская красота, с кожей цвета темного меда и волосами, чернее безлунной ночи. На ней были тугие черные джинсы с высокой посадкой и дерзкий красный укороченный топ, который на фоне общего гнетущего холода, посреди душного бара, казался пятном свежей крови на снегу. — Тебе здесь не рады, Мария, — голос Эйвы прозвучал как скрежет металла по камню. Напряжение в ее фигуре стало едва ли не осязаемым, угрожающим. Вампирша даже не удостоила ее взглядом. Она сидела идеально прямо, небрежно положив одну руку на стойку, и рассматривала свои безупречные ногти. Ее высокомерие было настолько густым, что его можно было резать ножом. — Оставь свои колкости для тех, кто в них нуждается, — лениво отозвалась Мария. Ее голос был тягучим, глубоким, с ударным испанским акцентом, от которого перехватило дыхание. — Твои маленькие подхалимы и прихлебатели сегодня в полной безопасности. Я здесь не ради меню этого сомнительного заведения. Она медленно повернула голову ко мне. Ее глаза были бездонными колодцами, в которых тонули столетия чужой боли. — Я пришла за… — вампирша сделала паузу и усмехнулась, — …Рейвен. Мария смотрела на меня, и этот взгляд не был ни ледяным, ни угрожающим. Напротив, она смотрела на меня открыто, почти с благоговением, словно я была не случайным человеком в захудалом баре, а бесценным произведением искусства, внезапно выставленным на обозрение в пыльной лавке старьевщика. В ее глазах вспыхнул опасный, хищный восторг. — Какой досадный промах с моей стороны, — пропела она, не отрывая от меня своих темных глаз. — Нам следовало встретиться официально гораздо раньше. Наблюдать издалека, или же быть рядом с твоим бездыханным телом — лишь бледная тень того, что я вижу перед собой сейчас. Ты действительно… исключительна, mi tesoro. Я почувствовала, как леденеет душа, но заставила себя выпрямиться. Горло пересохло, однако я нашла в себе силы для ответа. — Наслышана о тебе, Мария, — произнесла я, стараясь, чтобы сарказм звучал убедительнее, чем осевшее ничто в моей груди. — Жаль только, что отзывы были исключительно в духе преданий о стихийных бедствиях. Вампирша не обиделась. Напротив, она улыбнулась слишком широко, слишком довольно, и в этой улыбке промелькнуло нечто такое, что заставило воздух вокруг окончательно замерзнуть. — О, люди всегда склонны преувеличивать разрушения, — она грациозно склонила голову набок. — Хотя, надо признать, Джаспер описывал твой острый язычок с особым… упоением. Он говорил, что ты — самое яркое, что случалось с ним за последние десятилетия. При упоминании его имени мое сердце пропустило удар, а затем сжалось в тугой, болезненный узел. Имя «Джаспер» в ее устах прозвучало как приговор. Отголоски боли и горечи предательства, которые я так старательно прятала за маской безразличия, мгновенно вырвались наружу, обжигая внутренности. То, как она произнесла его имя, с собственнической легкостью старой любовницы, ударило сильнее любого физического воздействия. Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, лишь бы эта физическая боль заглушила тот пожар, что бушевал теперь в груди. Она знала. Она била точно в цель. Эйва внимательно смотрела на нас, настороженно переводя взгляд. Голос Марии, острый и холодный, словно лезвие бритвы, разрезал густой воздух бара. — Не утруждайся, милая, — бросила она, даже не глядя на барменшу. — Твой волшебный порошок, возможно, и заставит меня чихнуть или замедлит на пару секунд, но я никогда не гуляю в одиночестве. Мои… последователи не отличаются терпением, а их аппетиты куда масштабнее моих. Она кивнула в сторону мутного панорамного окна, за которым сгущалась непроглядная южная темень. Намек был ясен: армия новорожденных, о которой ходили жуткие легенды, была где-то здесь, в тени кипарисов, готовая разорвать этот захолустный городишко по первому ее знаку. — Давай сменим обстановку, Рейвен? — Мария грациозно поднялась, ее движения были нечеловечески плавными. — Выйдем на воздух, чтобы не смущать этих почтенных… и весьма ароматных посетителей. Она небрежно бросила на стойку стодолларовую купюру, подтолкнув ее к оцепенелой Эйве. — Сдачи не нужно. Считай это чаевыми за то, что не успела наделать глупостей. Мне не оставалось ничего другого, кроме как подчиниться. Ноги казались ватными, а в голове набатом стучала одна мысль: старое отцовское ружье, осталось в сумке на заднем сиденье «Кадиллака». Между мной и машиной было добрых десять метров открытого пространства, которые для Марии были ничем, а для меня — пропастью. Мы вышли на крыльцо. Влажная, липкая жара Луизианы мгновенно облепила кожу, контрастируя с ледяным присутствием вампирши. Ночь здесь не приносила прохлады, она лишь сгущала запахи: тяжелый аромат цветущей магнолии перемешивался с гнилостным дыханием болот и запахом дешевого бензина. Атмосфера у бара была зловещей. Неоновая вывеска трещала в панике. Единственный фонарь над входом гудел и бился в конвульсиях, отбрасывая на разбитый асфальт дрожащие, изломанные тени. Вокруг него роились ночные мотыльки, чье хаотичное движение напоминало танец перед гибелью. Вдали, из глубины леса, доносилось стрекотание цикад — оглушительное, монотонное, оно внезапно оборвалось, когда мы ступили на гравий, будто природа затаила дыхание, чуя хищника. Я стояла в круге тусклого желтого света, чувствуя себя мишенью. В темноте за пределом видимости что-то шевельнулось — едва уловимое движение, тихий хруст ветки. Ее армия была рядом. Я посмотрела на свой «Девиль», чьи хромированные детали тускло блестели в тени. Оружие было так близко и одновременно так недосягаемо. — Ну же, precioso, не смотри так на свой автомобиль, — пропела Мария, поворачиваясь ко мне. — Ты ведь понимаешь, что я быстрее любой пули, которую ты могла бы выпустить? Давай просто поговорим. — Вряд ли у нас найдутся общие темы, Мария, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Все, что нас связывает — это твой бывший. Мария негромко рассмеялась, и этот звук напомнил мне шелест сухой листвы по могильному камню. Она сделала полшага ко мне, оставаясь в тени, пока я продолжала стоять под умирающим фонарем. — Можно ли назвать его и твоим бывшим? — Между нами ничего не было, — неловко солгала я, тут же желая ударить себя по лицу. — Джаспер так не считает, — с наслаждением сказала она. Но потому неожиданно закатила глаза. — Ну ладно, не будем о нем. Последние лет шестьдесят он меня тоже стал раздражать. Поболтаем сегодня о тебе. Твой крестовый поход в поисках ответов завел тебя в тупик, mi precioso. Ты ищешь истину там, где царит лишь фанатизм и старые обиды, — она облизнула губы, и в тусклом свете блеснули белоснежные зубы. — Эта твоя Жрица… Эйва…или как бы она тебе не представилась, не скажет тебе ни слова. Даже под пытками она будет хранить свои секреты, словно святыню. Но поверь, ее молчание — это твое спасение. И, к счастью, ты не такая дура, чтобы выложить ей всю правду. Я нахмурилась, не понимая, куда она клонит. — О чем ты? — О твоей крови, Маргарет. О наследии, которое ты несешь, даже не осознавая его тяжести. Если Эйва узнает, что ты — прямой потомок Генри Рейвена, она не станет тебя допрашивать. Она разорвет тебя в клочья в ту же секунду. Ее ярость копилась десятилетиями. Сто с лишним лет назад Генри совершил ошибку — он изменил ей, и такое предательство Жрица не прощает даже спустя века. Для нее ты — не союзник и не инструмент. Ты — живое напоминание о ее позоре. Нужно было мне появиться немного раньше, потому что она уже начала подозревать. Иммунитет охотника работает хорошо и зелье, что она подлила тебе в пиво не сработало. — Она отравила мое пиво? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, пока в голове лихорадочно прокручивались последние минуты. Когда она успела? Пока я разглядывала травы в углу? Мария сделала еще шаг, сокращая дистанцию до минимума. Мороз, исходящий от нее, проникал сквозь мое естество, заставляя кожу покрыться мурашками, несмотря на душную ночь. Она не ответила прямо, лишь задержала взгляд на тонкой золотой цепочке, что скрывалась под футболкой. — Твое старое письмо… — она пренебрежительно кивнула в сторону моего кармана, — в нем нет ничего, кроме пустоты. Лишь пепел слов, которые давно потеряли смысл. Ты надеешься найти в этих строчках ключ к своей душе, Пэгги, но там только дыры от пуль и старая ложь. Это письмо не скажет тебе, кто ты теперь. Оно только привело тебя в ловушку в лапы разгневанной, брошенной Рири, которая готова убить только за одно упоминание имени бывшего любовника. Я почувствовала, как пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Она била по самому больному — по ощущению собственной неправильности, которое преследовало меня с момента воскрешения. — Зато я знаю, что тебе поможет, — прошептала Мария, и в ее голосе послышалось нечто похожее на предвкушение. — Совсем рядом, в этом штате, скрыто то, что даст тебе ответы. Не чернила на бумаге, не обиженная женщина, а истинное отражение того существа, которым ты стала. Я покажу тебе, кем на самом деле является потомок охотников, восставший из могилы. Но после этого, precioso, пути назад не будет. Ты перестанешь быть жертвой в этой игре и станешь охотником. Или добычей, если не справишься с правдой. Я медленно моргнула, стараясь, чтобы мой взгляд не слишком явно выражал скептицизм, накопившийся за этот вечер. Мария разливалась соловьем, расписывая опасности, но в моей голове крутился только один вопрос: с каких это пор кровожадные хищницы стали подрабатывать в службе спасения для заблудших душ? Ее внезапный приступ альтруизма выглядел так же естественно, как балетная пачка на бульдоге. Я прекрасно понимала, что бесплатный сыр в этом мире подают только с очень острыми крючками, и становиться очередной пешкой в ее туманной игре я не планировала. — Какая трогательная забота, Мария. Прямо-таки курсы по самопознанию для тех, кто забыл, как дышать, — я вскинула бровь, не сводя с неё глаз. — Дай угадаю: ты помогаешь мне исключительно из альтруизма? Решила подработать гидом для заблудших душ, или это просто сезонное обострение доброты? Я видела, как она едва заметно сощурилась. У этой женщины, или кем бы она там ни была, ничего не бывало просто так. Каждый её жест, каждое слово имели двойное дно, и я не собиралась радостно прыгать в бездну только потому, что она любезно открыла для меня дверцу. Пока я перебирала в уме колкие способы поблагодарить ее за столь трогательную заботу, Мария, не дожидаясь моей реакции, начала чеканить цифры. Она диктовала координаты сухим, лишенным эмоций тоном, словно вбивала гвозди в крышку гроба моего спокойствия. Ее настойчивость лишь подтверждала мои догадки о наличии у нее личного интереса, но спорить сейчас было бы верхом глупости. — Сорок два — четырнадцать, семьдесят три — пятьдесят два, — четко произнесла она, заставляя меня запомнить цифры вопреки моему желанию. —Это координаты твоего настоящего «я», Пэгги. Она резко выпрямилась и кивнула в сторону входа, где зловеще зеленая вывеска окрашивала вышедших на перекур громил. — А теперь советую тебе убираться от этого бара как можно скорее, — Она сделала шаг назад, и в ее глазах мелькнуло нечто, похожее на холодное предостережение. — Ты привлекла слишком много внимания, а я не хочу отскребать твое «возрожденное» величие от асфальта только потому, что ты решила проявить характер в неподходящее время. Я проводила ее взглядом, чувствуя, как по спине все еще бегал холодок от присутствия вампира, и поняла, что, несмотря на все мое упрямство, оставаться здесь действительно становится опасно. Мужчины странно косились на меня, а в окне я видела, что Эйва по-прежнему наблюдает. Координаты жгли память, а ночной воздух казался пропитанным запахом неизбежных перемен.

***

Скептицизм уютно устроился на пассажирском сиденье моего «Кадиллака», который в свои лучшие годы, вероятно, видел Элвиса, а в худшие — медленно превращался в груду ржавого металлолома. Старикан натужно кряхтел, преодолевая каждую выбоину, и, судя по звуку, его двигатель держался исключительно на честном слове и моих проклятиях. Подвеска отзывалась на каждую кочку таким грохотом, будто в багажнике перекатывался скелет, решивший подыграть моим мрачным мыслям о ловушке Марии. Пейзаж за окном стремительно терял остатки цивилизованности, превращаясь в декорации к малобюджетному фильму ужасов о несчастных городских туристах. Я въехала в самую глубь Луизианы, туда, где география заканчивается и начинается бесконечная вязкая хмарь. Дорога сузилась до полоски потрескавшегося асфальта, зажатого между мутной водой болот и корявыми деревьями, обвешанными испанским мхом. Этот мох свисал с ветвей седыми лохмотьями, напоминая грязную бороду какого-то забытого бога, решившего утопиться в этой трясине. Запах здесь стоял такой, что глаза начинали слезиться: тяжелая смесь гниющей растительности, застоявшейся воды и чего-то подозрительно напоминающего дохлую рыбу, забытую на солнце неделю назад. Воздух был настолько густым и влажным, что его, казалось, можно было жевать. Время от времени в коричневой жиже у обочины мелькала кожаная спина аллигатора, который лениво провожал взглядом мою визжащую развалюху. Местные рептилии выглядели гораздо презентабельнее, чем декорации человеческого жилья. Хилые домишки на курьих ножках-сваях торчали прямо из воды, словно пытались приподняться над грязью, чтобы не захлебнуться. Стены, изъеденные солью и сыростью, давно забыли вкус краски, а крыши, крытые ржавым железом, смотрели на мир с унынием обреченных. Местное население дополняло картину всеобщего упадка с пугающей точностью. На покосившихся верандах сидели фигуры, которые могли бы послужить отличным пособием по деградации для студентов-антропологов. Реднеки в засаленных комбинезонах, надетых прямо на голое тело, провожали меня немигающими взглядами. У одного из них, меланхолично жевавшего табак, во рту явно не хватало половины зубов, а те, что остались, устроили между собой соревнование по кривизне. Их кожа напоминала старый пергамент, вываренный в болоте, а спутанные волосы не знали расчески со времен подписания Декларации независимости. Я сильнее вцепилась в руль, стараясь не смотреть по сторонам слишком пристально. Альтруизм Марии вел меня в самое сердце зловонной дыры, где даже комары размером с воробья выглядели так, будто у них есть судимость. Если это и была служба спасения «для заблудших душ», то координатор явно обладал извращенным чувством юмора, отправляя меня туда, где само понятие «душа» наверняка считается ненужным излишеством. Ехать дальше в эту гнилую топь было верхом безумия, но координаты, вбитые в память, гнали меня вперед. В конце концов, если меня решат здесь прирезать, то, судя по запаху, я хотя бы избавлюсь от этого амбре навсегда. «Кадиллак» в очередной раз чихнул, выбросив облако черного дыма в лицо беззубому местному жителю, и я невольно ухмыльнулась: хоть какая-то польза от моего корыта. Мы погружались в глубинку Луизианы, и с каждым ярдом я все отчетливее понимала: те неприятности, от которых меня предостерегала Мария, по сравнению с этим местом могли показаться легким недоразумением на званом ужине. Гниющий фасад дома, к которому привели меня координаты Марии, выглядел так, словно сама смерть решила взять ипотеку в этой дыре и разорилась. Перекосившееся крыльцо стонало под тяжестью собственной никчемности, а череп аллигатора, подвешенный над входом, лениво покачивался на ветру, скалясь пустой пастью. Вероятно, это должно было служить оберегом или предупреждением, но в моем состоянии это выглядело как единственное искреннее приветствие во всей округе. Если Мария считала, что отражение моей сути начинается с посещения притона для водяных крыс, то у нее определенно был талант к садизму. Я заглушила мотор, и тишина, ворвавшаяся в салон, была такой густой, что ее можно было черпать ложкой, если бы не риск подхватить холеру. Едва мои ботинки коснулись влажной земли, дверь дома с грохотом распахнулась. На пороге возник человек, который совершенно не вписывался в местный ландшафт генетических катастроф. Это был высокий, крепко сбитый мужчина, чья фигура буквально кричала о том, что он проводит время за поднятием тяжестей, а не за варкой низкокачественного самогона. На фоне чахлых местных жителей с их вырожденными чертами лица, он выглядел так, будто сошел с обложки журнала для дровосеков-ренегатов в бегах. Его темные густые волосы находились в состоянии живописного хаоса, а короткая борода обрамляла лицо, которое, к сожалению для моей решимости, все еще сохранило признаки интеллекта. Вид у него был, мягко говоря, потрепанный: когда-то белая майка теперь служила картой всех его недавних падений в грязь или ремонтов чего-то очень масляного, а штаны явно видели лучшие времена еще до моего рождения. Когда он сделал шаг вперед, звук его массивных ботинок отозвался в моих костях — казалось, от этого топота содрогнулась вся почва под этой проклятой Луизианой. Его руки, мощные и покрытые сложной вязью татуировок, выглядели так, будто ими можно было легко переломить хребет тому самому аллигатору, чей череп украшал порог. Воздух в самой жопе Луизиане можно было резать ножом и подавать на ужин вместо гарнира — такой он был густой, влажный и пропитанный ароматами гниющего болота. Я стояла на этом пятачке земли, чувствуя себя максимально неуместно, как изящная фарфоровая чашка на свалке металлолома. Мой внутренний голос, обычно склонный к едким комментариям, на этот раз просто сокрушенно вздохнул, поражаясь собственному слабоумию. Когда взгляд мужчины наткнулся на меня, он сорвался с места, и его походка напоминала движение неисправного ледокола: мощно, но с пугающим креном на левый борт. Видимо, гравитация сегодня была его личным врагом, с которым он сражался при помощи содержимого своей бутылки, зажатой в правой руке. — Хули тебе надо? — гаркнул он, когда расстояние между нами сократилось до критического. Вместе с вопросом в мою сторону прилетело облако мелких брызг и густой дух дешевого виски. Шотландский акцент, грубый и раскатистый, прозвучал так, будто камни перекатывались в жернове. Он сделал внушительный глоток янтарной жидкости, не сводя с меня налитых кровью глаз, в которых читалась явная неприязнь к моему стерильному присутствию на его территории. Ситуация выглядела до смешного нелепо: я, со своей привычкой планировать будущее на несколько лет вперед, стою посреди глуши перед пьяным Халком с шотландскими корнями. Моя растерянность достигла апогея, и, не придумав ничего более оригинального, я растянула губы в самой своей безобидной и, честно говоря, жалкой улыбке. — Доброе утречко! — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Примчалась уточнить, не здесь ли выдают медали за выживание в условиях повышенной влажности и недружелюбия. Мой сомнительный юмор каким-то чудом попал в резонанс с его внутренними демонами, и великан разразился хохотом. Смех у него был под стать всему остальному: громогласный, рокочущий и такой же шотландский, как чертополох или привычка воевать с соседями. Казалось, от этого звука с ближайших деревьев должны были осыпаться листья, а из моей головы — остатки здравого смысла. Пока он сотрясал воздух, я, как истинный антрополог-неудачник, принялась изучать детали пейзажа на его лице. На левом ухе поблескивали две кольцеобразные серьги — видимо, пиратская эстетика все еще в моде в этих краях. А над правой бровью красовался внушительный вертикальный шрам, идеально прочертивший путь через загорелый лоб и исчезающий в зарослях густых волос. Выглядело это так, будто кто-то пытался вскрыть его череп консервным ножом, но быстро передумал, осознав бесперспективность затеи. Но шоу «Рассмеши комика» закончилось быстрее, чем я успела выдохнуть. Его взгляд, только что плававший в парах алкоголя и веселья, вдруг сфокусировался на моей ключице. Точнее, на золотой монете-медальоне, которую я, в порыве утреннего маразма, забыла заправить под футболку, когда выходила из машины. Медальон ярко блеснул на солнце, словно крича: «Эй, посмотрите на меня, я — главная улика!». Искра дружелюбия в его глазах не просто погасла, она была залита ледяным душем мгновенного подозрения. Мужчина подобрался, и даже его беспардонное опьянение вдруг отошло на второй план, сменившись опасной настороженностью хищника. Он замер, и я кожей почувствовала, что сейчас мне предстоит услышать вопрос явно не о погоде или моих кулинарных предпочтениях. Состояние «Маргарет, ты влипла» официально перешло в фазу «Маргарет, заказывай венок». Его рука, еще секунду назад подрагивавшая от хмельного расслабления, теперь застыла с грацией заведенной пружины. Глядя на мой медальон, он словно провалился сквозь время: лицо обмякло, складки у рта стали глубже, а в зрачках отразилась такая вековая усталость и горечь, будто он разом прожил несколько чужих жизней. — Вот так встреча… — прохрипел он. Голос звучал надтреснуто, полностью лишившись того развязного тона, которым он пугал меня мгновение назад. Я не успела не то что возразить, а даже просто сглотнуть комок, застрявший в горле. Все произошло с пугающей, профессиональной скоростью. Тяжелое белое стекло бутылки в его руке описало короткую дугу, поймав последний блик разгорающегося солнца. Глухой удар отозвался в моем черепе колокольным звоном, мир на мгновение вспыхнул ослепительно-белым, а затем все — и странный мужчина со шрамом, и пыльная дорога, и мой проклятый медальон — мгновенно поглотила чернильная темнота. Последним, что я почувствовала, был запах дорожной пыли и виски деревенского производства, прежде чем сознание окончательно покинуло меня.