пара на праздники

Нью-Йорк, канун Рождества. Бар «У Хеймитча».

За окнами медленно падал снег, что на праздничных открытках всегда казался волшебным, почти сказочным, а в реальности быстро превращался в серую жижу под ногами и становился причиной вечных пробок на Манхэттене. Хеймитч Эбернети стоял за стойкой своего бара, лениво протирая стакан. Он рассеянно следил за тем, как редкие посетители не спеша разбредаются по домам, укутываясь в шарфы. Незаметно подкрался сочельник. Время, когда даже самые заядлые одиночки предпочитали шумной семейной атмосфере своё привычное уединение. Обычно Хеймитч закрывался пораньше в такие вечера, но сегодня что‑то удерживало его на месте. Может, просто привычка — годами отработанный ритуал, который сложно нарушить. Возможно, всего лишь не хотелось возвращаться в пустую квартиру, где единственным «собеседником» был старый холодильник, гудевший так монотонно и уныло, словно завсегдатай бара, который уже не надеялся на новую порцию виски. Он уже собирался налить себе порцию янтарного напитка и выключить свет, погрузив помещение в полумрак, когда дверь с грохотом распахнулась, впустив внутрь клубок морозного воздуха и женщину, которую он раньше точно не видел. Или всё‑таки видел? В этом районе, где жизнь текла по своим странным законам, случалось всякое — от внезапных встреч до неожиданных откровений. Незнакомка выглядела так, будто только что сбежала со съёмок декабрьского номера Vogue. Изысканное пальто из кремового кашемира, сапоги на головокружительно высоком каблуке — Хеймитч невольно поморщился, представив, каково это — балансировать на такой высоте посреди заснеженных улиц. Под пальто проглядывало тёмно‑красное платье, которое, без сомнения, стоило больше, чем его первый мотоцикл. Но сейчас это великолепие потеряло лоск: пальто съехало с плеча, один сапог оказался расшнурован, а по щекам текли дорожки из размазавшейся туши и слёз. Она даже не пыталась их вытирать, словно силы окончательно покинули её, оставив одну посреди бездушного огромного города, где никто не гарантировал сказочную жизнь. — Бар работает? — спросила она тоном, который явно привык командовать, раздавать распоряжения и не встречать возражений. Но сейчас он звучал надтреснуто, как старая скрипка с порванной струной. — Только для тех, кто умеет платить, — отозвался Хеймитч, с лёгким стуком ставя стакан на стойку. Он окинул незнакомку оценивающим взглядом. — И для тех, кто не падает в обморок от первого глотка. Она неуклюже плюхнулась на высокий табурет, едва не соскользнув с него, — каблуки явно не были приспособлены для таких манёвров. Затем подняла на него взгляд. В красных воспалённых глазах всё ещё тлела какая‑то упрямая искра. — Двойной виски, — попросила она. — Самый крепкий. Хеймитч хмыкнул, потянулся к полке с бутылками и достал тёмный флакон с лаконичной этикеткой. — Полегче, принцесса, — произнёс он. — Будешь «Лафройг»? Это как раз то, что нужно, чтобы прочистить мозги и отогреть душу. Незнакомка на мгновение замерла, будто взвешивая его слова, затем резко за закивала головой — прядь волос упала на мокрое от слёз лицо. Хеймитч усмехнулся. Наверняка эта особа раньше не пила ничего крепче шампанского или красного вина. — Плевать, — небрежно кивнула она. — Просто налей. Хеймитч молча плеснул янтарную жидкость в бокал, пододвинул его ближе и задержал взгляд на её пальцах — тонких, с идеально ухоженными ногтями, но сейчас судорожно вцепившихся в край стойки. — Ты меня знаешь? — спросила она после того, как осушила бокал и поморщилась, ощутив, как жгучая волна виски прокатилась по горлу. — Я тебя не знаю, — спокойно ответил Хеймитч, наблюдая, как она аккуратно ставит бокал на стойку. — Но твои дорогие шмотки и слёзы в баре в Сочельник слабо сочетаются. Либо у тебя умер кто‑то из родных, либо ты — ведущий редактор журнала мод, которая только что порвала с парнем и сбежала с семейного ужина, где все без устали задавали один и тот же вопрос: «когда уже выйдешь замуж?» Она замерла, словно её ударили. В тишине было слышно лишь монотонное гудение машин да приглушённое шуршание снега за обледеневшим окном. — Ты экстрасенс? — спросила она, чуть склонив голову набок. В голосе прозвучала смесь иронии и искреннего любопытства. — Я бармен, — Хеймитч пожал плечами, протирая стойку тряпкой, будто это могло придать его словам весомости. — А в нашем деле это одно и то же. Незнакомка допила остатки виски и молча протянула стакан для повторного. Хеймитч молча налил ей ещё, а затем плеснул порцию и себе — янтарная жидкость мягко заиграла бликами в свете тусклой лампы над стойкой. Он сделал небольшой глоток, позволяя теплу медленно растечься внутри. — Меня зовут Эффи, — неожиданно представила она. — Эффи Тринкет. — Хеймитч Эбернети, — кивнул он, глядя на неё. — И как ты догадался про семейный ужин? — в её голосе прозвучало неподдельное удивление, смешанное с горечью. Хеймитч криво усмехнулся, будто он вдруг вспомнил что‑то болезненно знакомое. Он поставил бокал на стойку и провёл рукой по щетине. — Потому что три часа назад я получил сообщение от жены своего младшего брата, — начал он негромко, глядя куда‑то сквозь неё. — Она решила, что идеальный рождественский подарок для меня — это подписка на сайт знакомств. А потом моя мать позвонила и сказала: «Хеймитч, у тебя такой хороший бизнес, почему ты не можешь найти порядочную женщину?» Будто бизнес и женщина — это два сорта сыра в одном магазине. — Хороший бизнес? — Эффи вдруг улыбнулась, и это было странное, почти волшебное зрелище: она вся заплаканная, с размазанной тушью по щекам, но с невероятно красивой улыбкой. — У тебя здесь довольно уютно. И алкоголь действительно хорош. — Спасибо, — Хеймитч слегка склонил голову. — Это моё единственное достижение. — Не единственное, — она окинула его быстрым, цепким взглядом — так профессиональный редактор журнала мод оценивает одежду на подиуме. Но на этот раз её взгляд задержался на его лице дольше, чем требовал правила приличия, скользнул по линии подбородка, по морщинкам у глаз, словно она пыталась прочесть за ними целую историю. — Ты ещё и неплохо выглядишь для человека, который каждый день выслушивает жалобы окружающих и наверняка становится свидетелем драк. Хеймитч удивлённо приподняв бровь. В его глазах мелькнуло что‑то вроде недоверия, смешанного с иронией. — Это комплимент? — уточнил он, чуть прищурившись. — Это факт, — твёрдо ответила Эффи, — Хотя, признаюсь, я нечасто раздаю такие «факты». Хеймитч хмыкнул. Она определённо была из тех, кто привык умничать, демонстрируя свои тонкие психологические навыки. Однако это совсем не отталкивало. Он вдруг осознал, что ему не хочется закрывать бар. Не хочется, чтобы Эффи уходила. — Хочешь, расскажу, почему я сбежала? — спросила Эффи, уже чуть опьяневшая, но державшаяся с той отчаянной грацией, которая бывает у людей, привыкших контролировать всё, кроме собственного сердца. — Валяй, — Хеймитч кивнул в сторону окна, где снежинки, подхваченные порывом ветра, кружились в безумном танце. — Всё равно снегопад усилился. Домой теперь только на такси, а таксисты в Сочельник дерут втрое. И она рассказала. О младшей сестре, которая вышла замуж первой — в двадцать три, «как и положено», с венчанием в церкви и сотней гостей. О матери, которая каждое Рождество считала женихов, как овец: «Эффи, этот банкир очень мил, я дала ему твой номер». О парне по имени Гаррет, который на её просьбу «познакомиться с семьёй» ответил: «Эффи, ты слишком много работаешь, это отталкивает». О том, как она пришла сегодня к родителям одна, под градом вопросов, и услышала от отца: «Дорогая, может, ты слишком требовательна?». А от матери: «Мы просто хотим, чтобы ты была счастлива, но в твоём возрасте…» — В моём возрасте, — повторила Эффи, вцепившись пальцами в стакан так, что костяшки побелели. — Мне тридцать два. У меня нет детей, нет мужа, нет даже собаки. Зато у меня есть журнал, который печатают тиражом в полмиллиона, и ипотека на квартиру в Верхнем Вест‑Сайде. Но это, видите ли, не считается. А знаешь, что самое обидное? Они ведь правда хотят как лучше. И от этого ещё больнее. — Я понимаю, — признался Хеймитч. — Правда? — Эффи подняла на него глаза, в которых снова блеснули слёзы. — Правда, — он отставил бокал и посмотрел на неё прямо. — У меня есть бар, который приносит больше, чем я трачу, и квартира, где не нужно ни перед кем отчитываться. Но каждое семейное мероприятие заканчивается одним и тем же: «Хеймитч, когда ты остепенишься?» Или: «Ты не боишься, что умрёшь один?» И знаешь, что самое смешное? — Что? — она чуть подалась вперёд, ловя каждое слово. — Я не боюсь умереть один. — признался он, думая, что ничего не теряет. Все равно они больше не увидятся. — Я боюсь, что они правы, и единственная причина, почему я один — потому что я не умею иначе. Эффи затихла после его слов. Потом медленно наклонила голову на бок, и выражение её лица стало меняться. Хеймитч нахмурился. Она совсем опьянела что ли? А Эффи взяла и звонко рассмеялась, восторженно захлопав в ладони. — У меня есть идея, — дар речи наконец-то вернулся к Эффи. — Сколько ты выпила? — Хеймитч скептически приподнял бровь. — Два виски. Но это не важно, сейчас я хочу поговорить о другом, — отмахнулась Эффи. — Идея гениальная. — Это самое страшное сочетание. — хмыкнул Хеймитч. — Слушай, — она выпрямилась и расправила плечи. — Мы вдвоем устали от вопросов. Ты не хочешь слышать о женитьбе. Я не хочу слышать о том, что я «слишком требовательна». Что, если мы просто… притворимся парой? Только на праздники. Рождество, День святого Валентина, Пасха. Свадьбы друзей. Ничего личного. Просто… актерская игра и декорации. Чтобы все отстали. Хеймитч поставил стакан и уставился на неё. Сначала ему показалось, что она шутит. Потом — что она безумна. И только потом до него дошло, что она абсолютно серьёзна, и что это, чёрт возьми, действительно гениально. План, который мог родиться только в голове человека, привыкшего просчитывать ходы наперёд. — Ты хочешь, чтобы мы врали всем вокруг? — уточнил он, всё ещё пытаясь осознать масштаб затеи. — Я хочу, чтобы нас оставили в покое. Это другое, — Эффи покачала головой, и прядь волос упала ей на лицо. Она не стала её убирать. — А что насчёт… — он запнулся, не зная, как сформулировать. — Если кто‑то из нас влюбится? Эффи снова засмеялась: — Не волнуйся. Я не влюбляюсь. Я слишком занята. — Я тоже, — соврал Хеймитч, хотя на самом деле просто слишком боялся. Боялся к кому-то чересчур сильно привязаться, довериться и убедиться в том, что иллюзия окажется реальнее жизни. Они пожали руки. Снег за окном всё падал, укутывая улицы белым покрывалом, а Нью‑Йорк затихал, готовясь к самому семейному празднику в году. Город не подозревал, что в маленьком баре на Бликер‑стрит только что заключён самый странный союз в его истории — союз двух одиночеств, решивших обмануть мир, чтобы наконец обрести покой.

***

Февраль, день Святого Валентина.

Февральский Нью‑Йорк был серым, как старый бетон, и холодным, как взгляд бывшей после разрыва. Эффи, стоя у окна своей безупречной квартиры, машинально поправила шёлковый халат — всё должно быть идеально, даже в ожидании «свидания по договорённости». Она ждала от Хеймитча стандартного джентльменского набора: ужин при свечах в дорогом ресторане, дюжина роз, какая‑нибудь пафосная обсерватория, где можно врать родственникам о «романтическом вечере». Вместо этого он подъехал к её дому на видавшем виды пикапе, из динамиков которого хрипел Том Уэйтс, и крикнул, опустив стекло: — Обувай что‑нибудь немодное. Мы едем в Адирондак. — Куда?! — Эффи замерла на пороге, инстинктивно поправляя причёску. «У меня в семь утра встреча с рекламным отделом… Это не входит в договорённости… У меня нет подходящих ботинок…», — пронеслось в её голове. — В горы, Тринкет. Ты когда‑нибудь видела звёзды без светового загрязнения? — Хеймитч широко улыбнулся Он так азартно смотрел на неё, что Эффи на мгновение растерялась. Она хотела возразить, но Хеймитч уже открыл дверь, и в салон хлынул поток морозного воздуха, смешанного с ароматами кофе, старого дерева и наверное, так пахла свобода, которой в её жизни никогда не было. Эффи заколебалась, потом решительно шагнула в машину. Они ехали три часа. Хеймитч почти не говорил, лишь иногда, на светофорах, поворачивался и смотрел на неё с выражением, которое она никак не могла разгадать. — Ты чего? — наконец не выдержала Эффи, чувствуя, как под его взглядом её привычная собранность сходит на нет. — Думаю, когда ты не пытаешься командовать, у тебя вполне сносное лицо, — отозвался Хеймитч, снова глядя на дорогу. — Это комплимент? — Эффи невольно улыбнулась, хотя и пыталась сохранить серьёзность. — Это факт, — он подмигнул, и она неожиданно рассмеялась. Горный домик оказался крошечным, без интернета, с печкой, которая грела только если подкидывать дрова каждые два часа. Эффи провела первую половину вечера, нервно расхаживая по комнатке и пытаясь найти розетку для телефона. Вторую — сидя на крыльце в чужой куртке, слишком большой для неё, глядя, как небо заливалось чернилами, и понимая, что Хеймитч не соврал: звёзд здесь было так много, что кружилась голова. Они казались ближе и реальнее, чем когда‑либо прежде. — Ты замёрзнешь, — сказал Хеймитч, выходя с двумя кружками горячего шоколада. Его дыхание превращалось в облачка пара в морозном воздухе. — И замёрзнешь не гламурно, а по‑настоящему. — Никто не готовит горячий шоколад с солью, — Эффи пригубила напиток и удивлённо подняла брови. — Я готовлю. Потому что соль подчёркивает сладость. Все как в жизни, — Хеймитч сел рядом. — Иногда нужно немного горечи, чтобы действительно оценить хорошее. Эффи отпила ещё и внезапно почувствовала, как что‑то тёплое разлилось не только по горлу, но и в груди, в сердце, куда она давно никого не пускала. Это было непривычное, почти пугающее ощущение. — Ты всегда такой философ? — спросила она, чтобы не молчать и не дать этому чувству завладеть ею полностью. — Только когда не хочу, что кто‑то догадается, какой я на самом деле, — Хеймитч посмотрел на звёзды, избегая её взгляда. — Какой? — Эффи повернулась к нему. — Обычный. Скучный ворчун, который просыпается в пять утра, чтобы проверить поставки, и засыпает с книгой о старом виски. Без фанфар, — он пожал плечами. Она поставила кружку и, прежде чем успела себя остановить, сказала: — Это лучший день Святого Валентина в моей жизни. Хеймитч усмехнулся. В темноте её глаза блестели так же, как звёзды над ними. Он медленно повернулся к ней, и Эффи вдруг осознала, как близко они сидят. — Не говори так, — мягко попросил он. — А то я начну верить. — Во что? — спросила, чувствуя, как ускоряется пульс. — Что это не игра, — Хеймитч протянул руку, будто хотел коснуться её щеки, но в последний момент передуман. Эффи никак не прокомментировала его тактическое отступление. Они сделали вид, что просто устали с дороги, но так их постепенно стала окутывать прочная нить.

***

Апрель, Пасха.

Семья Эффи Тринкет представляла собой то, что Хеймитч мысленно называл «красивым адом». Особняк в Коннектикуте, утопающий в елях, стол на двадцать персон, сервированный с безупречной точностью, хрусталь, к которому, казалось, нельзя даже прикоснуться без специального разрешения, и разговоры о курсе акций, перемежающиеся с осторожными вопросами к Эффи, самым популярным, разумеется, был тот, который нацелен выведать о его работе. Хеймитч честно ответил, что владеет баром, и за столом воцарилась тишина. Он еле слышно усмехнулся: вот он, момент истины, когда все эти безупречные улыбки начинают давать трещину. Мать Эффи, Патриция, улыбнулась так широко, что у Хеймитча невольно свело скулы. Её улыбка вежливая и абсолютно холодная улыбка напомнила ему лезвие. — Бар, значит. Это… интересно, — произнесла она с таким видом, будто пытается найти хоть какую‑то ценность в безделушке, подаренной нежеланным гостем. — Это прибыльно, — парировал Хеймитч, нарочито небрежно наливая себе вина из бутылки, которую никто не открывал, потому что она была «для торжественных случаев». — И в отличие от некоторых инвестиций в сомнительные стартапы, которые потом приходится прикрывать семейными деньгами, мое дело не подводит меня. За столом кто‑то поперхнулся. Эффи под столом несильно пнула его ногой, предупреждая больше не язвить. Хеймитч лишь подмигнул ей в ответ. А через час, когда её дядя начал с воодушевлением рассказывать о новом члене правления какой‑то корпорации, Хеймитч заметил, что Патриция смотрит на Эффи и на него, и во взгляде этом мелькнуло что‑то новое — не одобрение — до него было как до ближайшей звёздной системы—, а скорее заинтересованность. Она перестала задавать вопросы о «серьёзных намерениях» и вместо этого задумчиво постукивала пальцами по краю бокала. Удивительно, что отец, Эффи, имя которого, Хеймитч не запомнил, не удосужился за ним столь пристально следить. Впрочем, мистер Тринкет чуть ли не все время провел, отвечая на важные телефонные звонки. — Ты справился, — шепнула Эффи, когда они вышли на веранду подышать свежим воздухом. За спиной оставались приглушённые голоса, которые что-то активно обсуждали. — Maman тебя не съела. — Я невкусный и вредный. Сама знаешь, Эффс, слишком много пью, — Хеймитч сделал вид, что серьёзно размышляет над этим. — Ты сегодня выпил один бокал, — Эффи фыркнула, но тут же прикрыла рот рукой, будто испугавшись собственной несдержанности. — Вот видишь. Я заслуживаю медаль. Может, даже две, — он усмехнулся и посмотрел на неё. В свете фонаря ее завитые, золотистые кудряшат выглядели очаровательно. Но Хеймитчу больше бы понравилось, если бы они оставались просто распущенными. А потом, когда гости начали расходиться, а хозяева отправились провожать последних, они с ЭФи остались вдвоём в гостевой комнате. Эффи подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу и вдруг признались: — Мой отец начинал простым строителем. Мать вышла за него, потому что он был красивый и обещал заработать. Он заработал, построил этот дом, обеспечил нас всем. И она стала стыдиться того, что он не говорит по‑французски, не разбирается в винах, не знает, с какой стороны подходить к этому хрусталю. Теперь она хочет, чтобы я нашла кого‑то «из круга». Но мне плевать на это. Я хочу того, кто не испугается её перламутровых серёжек. Того, кто скажет ей правду в лицо и не дрогнет. Хеймитч задумался над её словами, едва удержавшись от вопроса. Ведь все, что она перечислила, так или иначе напоминало его. Однако он, привыкший в отношениям без обязательств, опасался, что ответ на вопрос будет положительным. А Хеймитч не знал, что с этим делать. Его окутало непривычное чувство, будто он стоял на краю обрыва и не мог решить: шагнуть вперёд или отступить. Вместо этого Хеймитч просто подошёл ближе и тихо произнёс: — Твой отец, похоже, был неплохой человек. Эффи обернулась и улыбнулась. Она кивнула, не в силах говорить, и Хеймитч понял, что этот вечер изменил что‑то между ними — незаметно, но необратимо.

***

Свадьба друзей, июнь.

Хеймитч впервые увидел Эффи без глянца — без безупречного макияжа и тщательно продуманного образа, который она демонстрировала миру. Простое, льняное, белое платье, чуть ли не безвкусное по меркам её привычного гардероба. Волосы собраны в небрежный узел, несколько прядей выбились и мягко обвивали шею. Он сумел разглядеть даже веснушки, которые Эффи обычно прятала под тональным кремом, и лёгкий румянец от июньского солнца. Эффи стояла у цветущей изгороди, усыпанной розами, и смеялась над чем‑то, что сказал сосед из соседнего дома на Лонг‑Айленде: высокий, с квадратной челюстью и руками, пахнущими дорогим лосьоном после бритья. Его улыбка была открытой и он держался рядом с ней чертовски уверенно. Кто бы только знал, как это доставало. Хеймитч должен был подойти. Взять Эффи под руку. Сыграть свою роль идеального партнёра в их маленькой игре. Но вместо этого он стоял в десяти шагах, сжимая бокал с шампанским так, что костяшки побелели, и чувствовал, как в груди поднималось что‑то тяжёлое и липкое, как смола. — Ты чего? — спросил ее друг Бердок, бесшумно подходя сзади. — Смотришь так, будто у тебя бар сгорел. Или налоговая нагрянула. Или и то, и другое сразу. — Всё нормально, — Хеймитч заставил себя расслабиться, но голос прозвучал слишком резко. — Ты ревнуешь, — констатировал Бердок с улыбкой. И он был прав, ибо видел Хеймитча и в похмелье, и в драке, и в минуты редкой, почти детской растерянности. — Чёрт возьми, Эбернети. Ты влюбился. — Не неси чушь, — Хеймитч попытался рассмеяться, но смех получился фальшивым. — Тогда почему ты пролил шампанское на свои единственные приличные туфли? — Бердок кивнул на тёмное пятно, расползающееся по коже. Хеймитч опустил взгляд. Туфли действительно были в пятнах от шампанского — капли стекали по мысу, оставляя следы на плитке. Он чертыхнулся про себя. В тот же момент Эффи обернулась, и их взгляды встретились. Мужчина что‑то говорил, но она его уже не слышала. Её улыбка стала красивее и она подстегнула ему. Хеймитч почувствовал, как внутри стало намного теплее. Вечером, когда они ехали обратно в город, Хеймитч молчал тридцать минут, глядя на мелькающие за окном деревья и огни пригорода. Салон машины наполняла непривычная и напряжённая тишина, как перед грозой. Наконец он выдавил: — Тот парень положил руку тебе на поясницу. — Он просто вежливый, — Эффи смотрела в окно, но Хеймитч заметил, как сжались её пальцы на коленях. — Он не вежливый. Он хотел тебя поцеловать, — заметил он. — А ты хотел за это его ударить, — спокойно ответила Эффи, поворачиваясь к нему. — Я видела. Мы не договаривались о ревности, Хеймитч. — Мы также не договаривались, что ты будешь так на него смотреть. Это, черт возьми, свадьба моих близких друзей! — он резко повернул руль, обгоняя медленно ползущий фургон. — Как смотреть? — Эффи приподняла бровь, но в глазах читалось раздражение. — Как на того, кто тебе действительно нравится, — Хеймитч сглотнул, чувствуя, как слова обжигают горло. — Может, стоило предложить ему с тобой играть? Машина остановилась на красный свет. И это ещё больше усугубило ситуацию. — Мне нравишься ты, идиот, — сказала Эффи, глядя прямо перед собой. — И это нарушает все правила. Зелёный. Хеймитч нажал на газ. Двигатель взревел, машина рванула вперёд. Ни один из них не произнёс больше ни слова до самого её дома.

***

День благодарения, ноябрь.

Эффи пришла она праздник одна. Хеймитч некому было подменить и пришлось срочно встать за стойку: принимать заказы, смешивать коктейли, следить за порядком. Она понимала, конечно, но всё равно было обидно. И одиноко. Особенно когда вокруг — семья, шум, смех, а внутри — пустота, которую не заполнить даже ароматным запахом запечённой индейки. За столом царила привычная атмосфера: звон приборов, вежливые улыбки, разговоры о последних выставках и новых коллекциях. И, конечно, неизбежные комментарии матери. Патриция, с безупречной осанкой и улыбкой, отточенной годами светских раутов, нарезала индейку. — Дорогая, этот твой… Хеймитч, мы тут с папой поговорили, — начала она, обменявшись взглядом с мужем. — Он, конечно, обаятельный, в своём грубоватом стиле. Но тебе нужен кто‑то, кто вращается в твоей среде. Кто понимает, что такое Condé Nast и почему важно уметь различать виды десертных виллу. Эффи сжала салфетку на коленях, чувствуя, как внутри закипает что‑то, давно копившееся и рвущееся наружу. — У него и без того все прекрасно с манерами, мама, — её голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. — Он — бармен. Правила поведения в обществе и бар — разные вещи, — Патриция подняла взгляд, демонстрируя свою правоту. Эффи с детства ненавидела, когда мать так поступала. И стало последней каплей. Эффи встала. Все за столом замерли: отец положил нож, сестра замерла с бокалом у губ, а дядя перестал разливать вино. — Знаешь, что, мама? — Эффи говорила негромко, но так, что её услышали все. — Я провела всю свою жизнь, пытаясь соответствовать твоим стандартам. Хорошая работа — есть. Квартира — есть. Дорогая одежда — есть. А счастья — нет. И знаешь, когда я была счастлива в последний раз? В феврале. В горах. С человеком, который угостил меня горячим шоколадом с солью, потому что «соль подчёркивает сладость». В столовой воцарилась тишина. — И если ты думаешь, что я променяю это на твоё одобрение, — она сделала паузу, глядя прямо в глаза матери, — ты ошибаешься. Она вышла из‑за стола, не дожидаясь ответа. В прихожей натянула пальто поверх нарядного платья — ткань зашуршала, как напоминание о всех этих «правильных» вечерах. Пальцы дрожали, когда она набирала номер Хеймитча. Сброс. Ещё раз. Сброс. На третий она уже не звонила. Просто стояла у окна, глядя на остатки жёлтых листьев, и впервые за долгие годы не понимала, к чему все приведет.

***

Спустя несколько дней, ноябрь.

Хеймитч и Эффи встретились в кафе спустя три дня. Официально договорились «обсудить график на декабрь», но оба понимали: разговор пойдёт совсем о другом. Хеймитч пришёл первым. Он машинально заказал чёрный кофе, но чашка так и осталась нетронутой. В итоге остывала, покрываясь тонкой плёнкой. Эффи появилась через десять минут. Непривычно бледная и взволнованная. — Я поссорилась с семьёй, — выпалила она вместо приветствия. — Из‑за тебя. — Точнее, из‑за нас, — поправил Хеймитч, не поднимая глаз. — Из‑за того, кем мы притворяемся, — уточнила Эффи. Хеймитч наконец поднял взгляд. В его глазах читалась не просто усталость от бессонной ночи, а тяжесть месяцев игры, которая давно перестала быть игрой. — А что, если я не хочу больше притворяться? — уверенно произнёс он. Эффи вздрогнула. — Что ты имеешь в виду? — её голос дрогнул. — Я имею в виду, что устал врать твоей матери, будто мы пара. Потому что, Тринкет, мы не пара. Мы — два человека, которые боятся посмотреть правде в глаза. Я боюсь, что если признаются тебе, скажу три чертовых слова, ты сбежишь. У тебя же всё по плану, по расписанию — а любовь в него не вписывается. А ты боишься, что если я это скажу, то окажется, что это просто выдуманные слова без смысла. Пустые. — Это не просто слова, Хеймитч, — прошептала Эффи. — Тогда почему мы до сих пор играем? — он сжал чашку так, что костяшки побелели. Она замолчала. Долго. Так долго, что официант, решив, будто она ждёт, принёс ещё одну чашку кофе — которую она не заказывала. — Потому что… — наконец выдохнула Эффи, — если это не игра, то это правда. А правда страшнее. Она требует ответственности. Что, если мы попробуем — и у нас не получится? Что, если я впущу тебя в свою жизнь, а ты однажды проснёшься и поймёшь, что я — та самая «скучная женщина с графиком», от которой ты бегал все эти годы? — А что, если ты проснёшься и поймёшь, что я — тот самый грубый владелец бара, который не умеет говорить о чувствах и приносит домой только запах виски и усталость? — его голос звучал глухо, почти безнадёжно. — Ты не пьяница, — она покачала головой. — А ты не скучная, — заявил он. Они замерли, глядя друг на друга через стол. На нём стояли две чашки остывшего кофе. Между ними было всего полметра, но этот полметра казался непреодолимой пропастью, которую они боялись пересечь. — Значит, так, — продолжил Хеймитч. — Я люблю тебя. И ненавижу это, потому что не знаю, что с этим делать. Я никогда не строил планов на двоих. Не умею дарить цветы в правильные дни и помнить годовщины. Но я умею слушать. И я умею быть рядом, когда ты плачешь. И я не уйду, даже если ты попросишь. — Я не просила, — прошептала Эффи, и в её голосе прозвучала боль. — Ты просишь, когда молчишь, — он слегка наклонился вперёд. — Я научился это читать. Она встала. Хеймитч подумал, что она уходит. Но вместо этого Эффи обошла стол и села рядом, его сразу обдало ароматом её духов: яблоко и корица, как в тот самый первый вечер в баре, когда всё и началось. — Я люблю тебя, — сказала она. — И это ужасно, потому что я всё контролирую, а тебя — нет. Ты как снегопад. Внезапно, непредсказуемо, не вписывается ни в один график. Но когда ты рядом, я не хочу смотреть на часы. — Что мы будем делать? — спросил Хеймитч. — Не знаю, — Эффи слегка улыбнулась. — Но, кажется, нам придётся это выяснить. Вместе. Они впервые так страстно целовались впервые, не играя роль. Теперь кофе Эффи, забытый на столе окончательно остыл. Но никто из них этого не заметил. А потом… Эффи резко отстранилась и убежала от него.

***

Позднее вечером Эффи сообщила, куда уезжает. Просто отправила короткое сообщение в мессенджере: «Командировка. Две недели. Не жди». И улетела в Лондон, где её ждал запуск европейской версии журнала. Но дело было не в Лондоне. Дело было в страхе — в том липком, удушающем страхе, который сковывал грудь каждый раз, когда она думала о Хеймитче. В Лондоне не переставая шли дожди. Эффи сидела у окна в своём номере пятизвёздочного отеля, бездумно смотрела на размытый силуэт Биг‑Бена сквозь пелену ливня и в сотый раз перечитывала собственные правила, записанные в заметках телефона: «не погрязнуть а взаимных претензиях». Какая горькая ирония — она нарушила их все. Потому что претензия была всего одна, но самая болезненная: зачем ты оказался лучше, чем я планировала? Хеймитч звонил. Сначала раз в день. Потом два раза. Потом каждый час — настойчивые звонки, которые она методично сбрасывала. На пятый день он оставил голосовое сообщение. Его голос, хриплый и напряжённый, прорвался сквозь стену её обороны: — Эффи, чёрт возьми, давай просто поговорим. Без игр. Без декораций. Ты и я. Как в тот вечер в баре. Она прослушала его десять раз. Десять раз. Каждый раз ловила себя на том, что задерживает дыхание, а сердце пропускает удар. Потом села прямо, глубоко вдохнула, отключила все эмоции и надиктовала ответ. Голос звучал ровно и бесстрастно, но пальцы, сжимавшие смартфон, предательски дрожали. — Мы запутались в притворстве, Хеймитч, — произнесла она чётко, чеканя каждое слово. — Но я устала от нашей игры и всех этих декораций. Почему мы решили, что это любовь? А не просто привычка? Прощай. Она нажала «отправить» и, не давая себе ни секунды на раздумья, заблокировала его номер. Потом электронную почту. Потом все страницы в соцсетях. Всё. Чисто. Аккуратно. Идеально. Она боялась, что если он ответит — скажет снова то, что она хочет услышать, и она сломается, рухнет, как карточный домик. Или скажет то, чего она боится услышать, — и сломается тоже. Заблокировать было легче. Боль, которую выбираешь сама, не так обжигает — по крайней мере, так она себя убеждала. Но она всё равно ранила. Жгла изнутри, как раскалённый уголь, спрятанный под слоем пепла. Эффи обхватила себя руками, глядя, как дождь размывает очертания города за окном, и поняла: убежать от себя невозможно. Почему она, так отчаянно боролась с матерью на ужине, защищая Хеймитча, а сейчас все бросила и сбежала? Почему?

***

Рождество, конец Декабря.

Эффи не поехала к семье. В сочельник её телефон оживал короткими сигналами: мать прислала СМС с пожеланиями, отец — открытку с тиснёным золотым орнаментом, сестра — цепочку эмодзи с ёлкой и снеговиком. Примирение будет позже, но не сегодня. Сегодня она осталась в своей квартире — в этом стеклянном кубке на тридцать седьмом этаже, где огни города мерцали, как далёкие звёзды. Она зажгла свечи, чтобы заполнить пространство светом, которого не хватало внутри. Поставила джазовую пластинку и попыталась убедить себя, что ей хорошо одной. Это не сработало. Эффи пила белое вино прямо из бутылки — мыть бокал было лень, да и какая разница? Она смотрела на огни мегаполиса за окном, на танцующие снежинки, подсвеченные неоном, и думала, что этот праздник — как декорация, в которой ей отведена роль зрителя. На десятый звонок в дверь она не обратила внимания — решила, что курьер ошибся адресом. На пятнадцатый — раздражённо вздохнула и пошла открывать, готовя в уме тираду о безответственности курьерских служб в сочельник. На пороге стоял Хеймитч. В нелепой красной шапке с помпоном, с мокрыми от снега плечами и с букетом из веток омелы, которые он, видимо, украл из ближайшего парка. От него пахло виски и морозным воздухом и хвоей. И он был пьян ровно настолько, чтобы решиться на это, и недостаточно, чтобы забыть, зачем пришёл. — Как ты прошёл через консьержа? — спросила Эффи вместо «здравствуй», стараясь скрыть дрожь в голосе. — Сказал, что я твой муж, и у меня ключи в другой куртке. Стажёр поверил. Вам надо нанимать профессионалов, — Хеймитч криво усмехнулся, отряхивая снег с ботинок. — Мы не женаты. — возмутилась Эффи. — Это мы ещё посмотрим. — Хеймитч усмехнулся. Она хотела захлопнуть дверь. Но он уже переступил порог, стряхивая снег на её паркетный пол — тот самый, который она мыла специальной шваброй из Японии, потратив полчаса на каждое движение. — Ты впустила меня, — констатировал Хеймитч, оглядываясь на дверь. — Значит, не всё потеряно. — Я впустила тебя, потому что ты замёрзнешь и умрёшь на моём крыльце, а у меня недостаточно мусорных пакетов, чтобы завернуть труп, — отрезала Эффи, но голос предательски дрогнул. — Остроумно. Это я в тебе и люблю, — он сделал шаг вперёд. Эффи замерла. Он сказал это так просто, как будто речь шла о погоде. — Ты пьян. — заявила она. — Да. Но это не отменяет фактов. Я люблю тебя. Я не знаю, как это лечить, и не хочу лечить. Я пытался две недели без тебя — оказалось, что бар без твоих претензий к чистоте стаканов — это просто комната с алкоголем. А жизнь без тебя… — он запнулся, подбирая слово, и выбрал самое страшное, — это ничего. Почему ты от меня убежала, Эффи? Что не так? Эффи отвернулась к окну, чтобы он не видел её лица. В стекле отражался её силуэт — хрупкий и одинокий на фоне сверкающего города. — Откуда ты знаешь, что мы не заигрались? — спросила она, скрестив руки на груди. — Просто знаю и все, — он подошёл ближе. — Ты же знаешь, я всегда так говорю о том, что меня по-настоящему цепляет. — Ты сказал, что не умеешь дарить цветы. — зачем-то ляпнула Эффи. — Я принёс омелу. Это почти цветы. Ну и… — Хеймитч вытащил из кармана куртки помятый пакет, — ещё шоколад. С солью. Как в Адирондаке. — Ты специально поехал в тот домик? — она скинула брови вверх. — Я специально купил его. Три месяца назад. — признался он. — На случай, если ты скажешь «да». Не знаю, на что. Просто «да». Всё ещё играл джаз — кто‑то пел о том, что лучше поздно, чем никогда. — Ты нарушил все правила, — сказала Эффи, не оборачиваясь. — А ты их придумала, чтобы не нарушать. Но посмотри на нас, Тринкет. — Хеймитч усмехнулся. — Мы оба их нарушили. Особенно, когда целовались в кафе. — Тот поцелуй был настоящим? — глупо переспросила она. — А ты сомневалась? — он осторожно коснулся её плеча. Она развернулась. Глаза были мокрыми от подступающих слез, но она больше не пыталась это скрыть: — Если я сейчас скажу, что люблю тебя, ты что сделаешь? — Вероятно, обниму. — протянул он. — Я не знаю, Эффи. Я не учился этому. Но я хочу научиться. Вместе с тобой. Она сделала шаг. Потом ещё один. А потом её губы оказались на его губах, и пахло от него не только виски, но ещё и хвоей, и свободой, и тем самым горячим шоколадом, который она вспоминала каждый день последних месяцев. — Ты пахнешь как Рождество, — прошептала она, отрываясь от него. — А ты как дом. Я не знал, что это так приятно, — он обнял её крепче. Они простояли в прихожей до полуночи, а когда часы пробили двенадцать, Хеймитч достал телефон и разблокировал его сам: — Теперь не убежишь. У меня есть твой номер. Я выучил наизусть. — Ты идиот. — Эффи покачала головой. — Твой идиот. На все праздники, которые будут, — Хеймитч улыбнулся, и впервые за долгое время Эффи почувствовала, что всё наконец встаёт на свои места.

***

Год спустя. Снова Рождество.

В домике в Адирондаке уютно трещал камин, отбрасывая пляшущие тени на бревенчатые стены. За окном валил снег, не спрашивая разрешения, укутывая мир в белое безмолвие. Хеймитч помешивал какао в двух кружках, следя, чтобы пена не убежала. Эффи сидела на полу у камина, укутанная в его старую фланелевую рубашку. Она листала фотографии на телефоне, время от времени тихо посмеиваясь. — Посмотри, — сказала она, протягивая экран. — Это мы на Пасху у моих. Мама наконец перестала морщиться, когда ты пьёшь прямо из бутылки. — Я пью из бутылки только если она открыта, — серьёзно ответил Хеймитч. — Ты пьёшь из бутылки, даже если она не открыта. Я видела, — Эффи лукаво прищурилась. Он поставил кружки на низкий деревянный столик, сел рядом и обнял её. — Слушай, — сказал он, глядя в огонь. — Помнишь наш первый разговор? — Помню, — она повернулась к нему, и в её глазах отразились языки пламени. — У меня есть предложение, — Хеймитч улыбнулся. — Какая? — в голосе Эффи звучало лёгкое удивление. — Ты сказала, что я притворяюсь, будто мне ничего не нужно. А нужно. Мне нужно, чтобы ты ворчала на меня за немытую кружку. Нужно, чтобы ставила будильник на шесть утра, потому что у тебя встреча, и чтобы я просыпался и видел, как ты поправляешь макияж, хмурясь на своё отражение. Нужно, чтобы мы ссорились из‑за того, куда поставить ёлку, — у окна или у двери, — и мирились под ней, запутавшись в гирляндах. Нужно, чтобы ты оставляла свои заколки на раковине, а я едва не терял их потом. В общем, ты выйдешь за меня, Эффи Тринкет? Эффи замерла, потом звонко рассмеялась. — Больше, ты словно не замвж меня позвал, в озвучил список желаний, — прошептала она. — Ну так исполни их все. Сейчас же Рождество, — он подмигнул. Она провела пальцем по краю его кружки, задумчиво глядя на пар, поднимающийся над какао. — Я согласна стать твоей женой, — Эффи хитро улыбнулась. — Но тогда и ты исполни моё. — Какое? — Хеймитч внимательно посмотрел на нее. — Давай заведем собаку, — сказала она. Хеймитч нежно поцеловал её в висок, усмехнувшись. — Договорились, — сказал он. — В следующей раз будем уже тусоваться тут втроём. Хеймитч взял кружки, протянул одну Эффи. Они сидели, прижавшись друг к другу и слушая, как потрескивали дрова в камине. Снег за окном всё падал, создавая для них собственную волшебную сказку.