Отравляющая любовь

Джинни отступила ещё на шаг, её дыхание было прерывистым, а взгляд метался между лицом Поттера и его рукой, всё ещё прижатой к паху. В тусклом свете старинных ламп её глаза казались огромными, полными не вопроса, а чистого, леденящего ужаса. — Гарри… — её голос сорвался на шёпот. — Кто такой Том? Это имя повисло в воздухе, тяжелее любого проклятия. Тишина в зале стала абсолютной, словно сам замок затаил дыхание, ожидая ответа. Парень судорожно глотнул воздух. Его мозг лихорадочно искал оправдание, любую логичную причину, но слова застревали в горле, комом стыда и страха. — Я… это просто… — он запнулся, чувствуя, как жар стыда заливает шею, смешиваясь с жжением от странного следа. — Мне показалось. Голова закружилась. Дурно стало. — «Том»? — повторила девушка, и в её голосе зазвенели нотки, которые он слышал раньше только когда она говорила о темных искусствах или предательстве. — Ты стонал это имя, Гарри. Так, будто… будто ты был с кем-то. Здесь. Но не со мной рядом. Она подошла ближе, но не для того, чтобы обнять. Её рука дрогнула, когда она протянула её к его шее. — У тебя кровь, — прошептала она, касаясь пальцами того самого места. Гарри вздрогнул от прикосновения. Боль была острой, реальной, пульсирующей в ритме его сердца. — Это ничего, — быстро сказал он, отстраняясь и поспешно застёгивая ширинку. Пальцы были неуклюжими, ткань брюк липла к коже, напоминая о только что пережитом, слишком ярком экстазе. — Наверное, ударился обо что-то. Или… наверно тут есть насекомые. Древние замки, сырость… — Насекомые не оставляют следов, похожих на поцелуй, — жестко отрезала Уизли. Её взгляд стал изучающим, холодным. Журналист в ней проснулся, вытесняя испуганную девушку. — И насекомые не заставляют мужчин стоять перед зеркалом, с расстёгнутыми штанами, и стонать чужие имена. Она огляделась по сторонам, выхватывая палочку из складок своей мантии. — Люмос, — тихо произнесла девушка. Кончик её палочки вспыхнул ярким белым светом, освещая угол комнаты, где секунду назад, по мнению Поттера, стояла кровать и Том. Там ничего не было. Только холодный каменный пол, пыль и старая витрина с доспехами. Никакой кровати. Никакого балдахина. Никакого Тома. — Здесь никого нет, Гарри, — сказала Джинни, поворачиваясь к нему. Свет палочки выхватил её бледное лицо. — Никого, кроме нас. И тебя, стоящего здесь одного. Парень почувствовал, как земля уходит из-под ног. Иллюзия. Конечно, иллюзия. Магия места. Проклятие Дракулы. Что угодно, только не то, о чем он думал в глубине души. Но почему тогда кожа горит огнем? Почему его тело всё ещё реагирует на отсутствие прикосновений, требуя продолжения? Почему вкус мяты и табака всё ещё стоит у него во рту, заглушая запах сырости? — Джинни, послушай… — начал он, делая шаг к ней. Она отшатнулась, словно он был заразен. — Не подходи, — её голос дрогнул. — Ты сказал «Том». Какой Том? У нас нет знакомых с таким именем. Но ты произнес его так… с такой... такой… похотью. Слово повисло между ними, разрезая воздух острее любого заклинания. Гарри закрыл глаза на мгновение, пытаясь собраться с мыслями. Образ Гонта — голубые глаза, усмешка, тяжелая рука на бедере — всплыл перед внутренним взором с пугающей четкостью. Это было не просто воспоминание. Это было приглашение. — Я не знаю, что это было, — честно признал он, открывая глаза и встречая её взгляд. — Но клянусь Мерлином, Джинни, я никогда не изменял тебе. Здесь никого не было. Это было… в моей голове. Джинни опустила палочку, но не убрала её. Её плечи опустились, напряжение сменилось глубокой, болезненной растерянностью. — В твоей голове? — тихо спросила она. — Ты видел его во сне? Наяву? Гарри, ты выглядишь так, будто тебя искусали чьи-то зубы, а твой организм реагирует так, будто ты только что занимался сексом посреди музея. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. — Мы уходим, — заявила она решительно. — Прямо сейчас. Мне плевать на билеты, на ночь, на легенды. Мы уходим из этого замка. — Джинни, подожди, нам нужно разобраться… — Разбираться будем дома! — оборвала она его, и в её голосе прорвалась та самая рыжая вспыльчивость, которую парень когда-то так любил, а сейчас боялся. — Я не хочу быть здесь, где с моим парнем происходит… это. Где он видит галлюцинации о каком-то мужчине и кончает в штаны, глядя в зеркало! Она развернулась и быстро зашагала к выходу, её шаги гулко отдавались в пустом зале. Поттер постоял мгновение, глядя ей вслед. Затем снова коснулся шеи. Пальцы вернулись мокрыми. Кровь была реальной. Боль была реальной. Ночной хранитель, тот самый старик, стоял у калитки, нервно переминаясь с ноги на ногу. Увидев их, он встрепенулся, но его взгляд, упавший на Гарри, стал подозрительным. Старик прищурился, пытаясь разглядеть что-то невидимое обычным глазом. — Быстро закончили, — хрипло произнес он, открывая калитку. — Чувствуете? Замок сегодня особенно голоден. Он берет то, что ему причитается. Джинни резко обернулась. — Что вы имеете в виду? Старик лишь покачал головой, избегая прямого ответа. — Многие приходят сюда с открытыми ранами в душе. Замок знает, чем их лечить. Или чем добивать. Берегитесь теней, мистер Поттер. Иногда они реальнее, чем кажется. Парень замер. — Вы знаете мою фамилию? Мы не представлялись. Старик улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого. — Замок шепчет имена тех, кто принадлежит ему. Или тех, кем он овладел. Джинни схватила Гарри за руку, её пальцы впились в его ладонь с такой силой, что костяшки побелели. — Хватит, — сказала она твердо, глядя прямо в глаза старику. — Мы уходим. Девушка пошла вперед, а он остановился и посмотрел на окно второго этажа, туда, где осталось то самое зеркало. Там, в темноте, будто бы вспыхнул огонек зажженной сигареты. Маленькая красная точка, которая медленно погасла, словно кто-то сделал затяжку и улыбнулся в темноту. «До встречи, Гарри», — пронеслось в голове, хотя никто не произнес этих слов вслух. Поттер развернулся и побежал догонять девушку, чувствуя, как иллюзия рассыпается, оставляя после себя лишь горький привкус вины и неизгладимый след на коже. Они прибыли в Лондон в 4 утра 17 минут. Маггловское такси уехало, оставив за собой шлейф выхлопных газов и мокрого асфальта, который, казалось, проник даже сквозь закрытые окна квартиры в Главнинг-сквер. Гарри не включил свет. Он шел по знакомой темноте, не зная, идет он в спальню или в гостиную. Ноги сами привели его к креслу у панорамного окна — тому самому, где он сидел год назад с кольцом в кармане, планируя идеальное предложение. Теперь пальцы его беспорядочно сжимали пачку сигарет «Davidoff» с вишней — слабое, жалкое укрытие от реальности. Джинни закрылась в гостевой. Не в их спальне. В гостевой. Щелчок защелки звучал в его груди каждые несколько секунд, как метаболический ритм разбитого сердца. Она не кричала. Не била его. Не требовала объяснений. Она просто убрала себя из его поля зрения. И это было страшнее любого Круциатуса. Потому что крик — это надежда на услышанность. Молчание — это приговор. Он сел. Спина не коснулась спинки. Он сидел на краю, напряженный, как пружина перед выстрелом. Поджег сигарету. Огонь зажигалки треснул в темноте — яркий, живой, мгновенный. Он сделал затяжку так глубоко, что легкие сгорели, но дым не принес облегчения. Вкус вишни на губах казался наклейкой на яд. Четыре часа утра. Конец отпуска. Конец, может быть, всего. Он думал о Трансильвании. О замке Бран. О зеркале. И понял: это не началось сегодня. Это началось восемь лет назад, в Большом зале, когда Том Реддл-Гонт встал на пьедестал Дамблдора, и воздух вокруг Гарри задрожал, будто мировая ось сдвинулась. Это продолжилось в Малфой-Мэноре, когда прикосновение пальцев к плечу заставило его забыть собственное имя. Это закрепилось в Министерстве, где феромоны Тонга стали для него не ароматом, а якорем, притягивающим его в бездну. В Хогвартсе он оправдывал это пубертатом. «Сны — это просто гормоны. Влюбленность в недосягаемого. Это пройдет». Он ждал, что пройдет. Он хотел, чтобы это прошло. А теперь он стоял в центре музея, с расстегнутой ширинкой, с кровью на шее от укуса, которого не было, и стонал чужое имя, пока его невеста стояла в двух метрах от него. Абсурд. Безумие. Предательство. Он выдохнул дым, глядя в черное стекло окна. В отражении — не аврор, не герой, не будущий муж и отец. Только мужчина, который предает всех. Через три месяца день рождения Джинни. Кольцо уже куплено. Золотое. С бриллиантом, который она даже не просила, но который идеально подходил к её глазам. Он видел этот момент сотни раз. Её улыбку. Слезы. Слово «Да». Медовый месяц на Бали — вилла с бассейном, где не было никого, кроме них. Дом в Хартфордшир. Две комнаты для детей. Он даже придумал, как будет называть кота. Мёрфи. И все эти годы — пока он строил этот идеальный каркас жизни — он жил в другом теле. Теле, которое ждало голоса. Запаха. Прикосновения. Теле, которое откликалось на Тома быстрее, чем на любого другого человека на свете. — Чертов эгоист, — сказал он тихо, и дым вырвался из губ рваной струей. — Ты не держишь её рядом, Поттер. Ты держишь её в заложниках. Заложником своей трусости назвать вещи своими именами. Ему стоило разобраться. Взять паузу. Уехать. Сидеть в пустом доме Сириуса, смотреть в огонь и наконец — честно ответить себе на вопрос: Что это? Что такое Том для меня? Почему одна мысль о нем стирает двенадцать лет дружбы, пять лет отношений, всё мое будущее? Но он боялся. Не боли. Не одиночества. Не даже разочарования Джинни. Он боялся правды. Потому что если он останется один — если он снимет маску «хорошего парня», «героя», «невесты» — и посмотрит в зеркало без прикрас… Он увидит, что нет никакой Джинни внутри него. Нет любви. Есть привычка. Есть долг и страх быть один. Есть желание быть «нормальным». Есть благодарность за то, что она не ушла, когда он был сломан. Но любви — той, что жжет, что пожирает, что заставляет забыть имя себя — нет. А для Тома — есть. И это значит, что все эти годы — пыль. Не только его годы, но и ее. Впустую. В обмане. В тени чужого мужчины, который, возможно, даже не знает, что обладает им целиком. И самое страшное — Гарри не уверен, что хотел бы, чтобы Том это узнал. Потому что если Гонт узнает — он выиграет. А если не узнает — Поттер проиграл сам себя. Он довёл сигарету до фильтра. Огонь обожг пальцы, но он не отдернул руку. Боль была чистой. Понятной. Реальной. В отличие от всего остального. Он пригнул окурок в пепельнице, которая стояла на подоконнике лет пять — подарок Джинни. Керамическая. Несовершенная. Любимая. Затем он наклонился вперед, запрокинул голову назад и закрыл глаза. В темноте за веками — не образ Джинни в белом платье. Не дети на ковре. Не дом в Годриковой Впадине. Только он. В костюме. С мятным дымом у губ. С рукой на его шее. С голосом, который говорит не «люблю», а «принадлежишь». И Гарри Поттер, спаситель волшебного мира, лучший аврор десятилетия, будущий муж и отец — первым за много лет время позволил себе не бороться. Он просто услышал этот голос. И, возможно, впервые в жизни — не солгал себе в ответ. «Хорошо», — прошептал он в пустоту квартиры, в пустоту своей груди, в пустоту, которая теперь имела имя. - «Ты прав. Я твой. Давно. Навсегда. И я больше не буду притворяться, что это не так». За окном начал светлеть рассвет. Но в квартире на Главнинг-сквер — всё ещё была ночь. И она пахла вишней, кровью и чужой, долгожданной свободой. Около 8 утра, так и не сомкнув глаз, Гарри вошел в их — всё ещё их — спальню. Свет не включал. Мрак был родственен ему сейчас. Чемодан стоял там же, где он оставил его вчера — нераспакованный, словно этот отпуск и не был, а он просто заглянул в ад и вернулся за вещами, не распаковывал, не убрал. Просто схватил с полки чистую рубашку, штаны, пару носков и колдофото в рамке — его, Джинни и Сириуса на дне рождения Рона год назад. Положил фото на дно чемодана, лицом вниз. Он хотел уйти до пробуждения. До первого взгляда. Или того момента, когда ей придется решить: плакать или бить его. Он не выдержал бы ни того, ни другого. Пальто чёрного цвета — шерсть грубая, тяжелая, уютная, купленная девушкой в прошлое Рождество. Он надел его механически, пальцы застегивали пуговицы снизу вверх, не ошибаясь ни разу. Автоматизм. Единственное, что ещё работало. Красный шарф — шерсть мериноса, мягкая, теплая — он завязал его на шее, тщательно прикрыв тот самый участок кожи, где ещё пульсировала точка. Он вышёл в коридор. И услышал. Не скрежет кровати или шорох одеяла. Дыхание. Ровное. Тяжелое. Осознанное. И шаги. Аккуратные. Босая нога по паркету. Потерянная тапка шлёпала пол. Шлёп. Шаг. Шлёп. Шаг. Вдох сжал грудную клетку так резко, что Поттер закашлялся — сухо. Он не обернулся. Не оборачивайся. Если обернёшься — разобьёшься. Если разобьёшься — не уйдёшь. А уйти — единственное, что ты можешь сделать сейчас правильно. — Я поживу у Сириуса, — сказал он в дверь. Голос звучал чужо. Глубже. Тверже. Как голос другого человека — того, который не ноет, не извиняется, а просто поступает. Джинни не ответила. Тишина растянулась, натянутая, как струна скрипки перед срывом. Гарри надел лакированные туфли — новые, несходные с хаосом внутри. Схватил ручку чемодана. Холодный металл ручки двери сжег ладонь. — Не уходи. Голос дрогнул. Не шепот. Не крик. Трещина. Он замер. Он ждал: «Хорошо, уходи. Ты прав, я не заслуживаю подобного. Уходи и не возвращайся». Он ждал гнева. Тишины. Достоинства. Но не ждал этого. — Останься, — сказала она, и в голосе не было упрека. Была только мольба. Голая, грубая, беззащитная. — Я знаю, мы справимся. Давай хотя бы поговорим. Объясни мне. Я не заслуживаю того, чтобы остаться здесь одной и гадать, почему ты сбежал. Она обняла его за талию. Холодные руки проникли под край пальто, прижались к горячей коже живота. Её лоб уперся в шерсть между лопаток. Она дрожала. Или это дрожал он? Её дыхание — рваное, влажное, сжигало ему кожу сквозь ткань. Это нечестно. Нечестно — быть сильным, когда она ломается. Нечестно — пользоваться тем, что она любит его, чтобы уйти легче. Нечестно — знать, что ты не вернёшься, а говорить «мне нужно время». Гарри прикрыл веки, до боли в глазах. Чемодан не упал. Он держал его мертвой хваткой, кости пальцев белели. Обернулся. В её глазах — слезы. Да. Но не только. Надежда. Чистая, идиотская, неистребимая надежда, что он сейчас скажет «хорошо», выпьет чай, расскажет всё, и они починят это. Что это просто срыв. Что Том — просто видение. Что их любовь сильнее. Его сердце сдавило вину так, что физически стало трудно дышать. — Мне нужно немного времени, — услышал он свой голос. Мягкий. Лживый. — Сейчас я не смогу ответить ни на один твой вопрос. Прости. Он обманывал насчёт «не смогу». Он не хотел. Потому что любой ответ — «я вижу галлюцинации», «он является мне во снах с 15 лет», «я кончаю от мысли о другом мужчине» — звучал бы как безумие. А правда — что он не любит её так — звучала бы как приговор. Ладонь его сама нашла её щеку. Теплая. Мокрая. Большой палец смахнул соленую воду — жест заботы, который выглядел как прощание. Потому что был прощанием. Глаза Уизли наполнились слезами до краев, но она не схватила его за руку. Не удержала. Она отступила. На шаг. На расстояние удара. И в этом отступлении было больше достоинства, чем в любой сцене. — Я могу поехать к родителям, — прошептала она. — А ты оставайся здесь. — Молли будет задавать вопросы, — ответил он, и в слове «Молли» звучало всё: страх, защита, знание её слабостей. — А ты не выдержишь её давления. Не нужно. Это ведь твой дом тоже. Он поцеловал её в лоб. Губы пробыли на коже секунду. Может, две. Мягко. Сухо. Без вкуса. Прощай, моя совесть. Прощай, моя нормальность. Он открыл входную дверь. Утренний холод хлопнул в лицо — чистый и острый. Свет фонарей блестел на влажном паркете вестибюля. — Я буду ждать, — бросила она ему в спину. Не «подожду». Буду ждать. Настоящее время. Факт. Закон вселенной. Гарри лишь твердо кивнул — сам себе, ей, стене, своему отражению в зеркале лифта. Не обернулся и вышел. Дверь закрылась с глухим, финальным звуком. Тук. На площадке лифта он выдохнул. И впервые за ночь наполнил лёгкие воздухом до дна. Он не решился пойти к Сириусу. Не потому что не доверял ему. А потому что боялся, что крестный посмотрит в глаза и скажет: «Я знал, что это случится». Или — и это было самое страшное — «Ты просто запутался, Джинни - твоя судьба». Он снял студию в магическом районе Лондона — два квартала от Министерства, в переулке, где дома выглядели одинаково: кирпичные фасады, кованые фонари, таблички с названиями вроде «Ботаника и зелья», «Мантии от Мемета». Его номер — над лавкой, торгующей сушёными корнями и кристаллами луны. На первый этаж вела лестница с перилами, обшитыми чёрной тканью — чтобы не пачкать мантии. Квартира была пустой. Стены — оштукатуренные, без картин. Пол — деревянный, скрипящий на третьей доске от окна. Мебель — только та, что требовалась для выживания: односпальная кровать с матрасом средней жёсткости, тумбочка, стул, шкаф-купе с зеркальными дверцами. Ни одного личного предмета. Ни фотографии. Ни книги. Даже чашки. Только диффузор на тумбочке — керамический, в форме амфоры, с нарисованными тропическими фруктами: манго, ананас, папайя. Гарри поморщился. Он терпеть не мог манго. Слишком сладко. Навязчиво. Как парфюм, которым кто-то слишком старается произвести впечатление. Он взял баночку в руки — густая, маслянистая жидкость внутри, аромат фруктовый, но с химическим подтоном — и выкинул в мусорку. Не стал даже пытаться вернуть ароматерапевтическое средство, которым, очевидно, пользовался предыдущий жилец. Он взял палочку и прошептал: Пургиато. Воздух в комнате дрогнул, как отпущенный пружиной. Старый запах исчез. Вновь пахло сухой древесиной, пылью и чем-то озоновым — чистым. Он сел на кровать. Откинулся на спину. Прикрыл веки. Пять дней отпуска. Пять дней одиночества. Хотелось бы прямо сейчас ворваться в кабинет Фаджа… — мысль проскользнула, как рыба в мутной воде, — …вернуться на службу, зарыться в работе с головой, перестать думать. Но он откинул её. Потому что знал: если он сбежит сейчас — в работу, в суету, в обязанности — то всё равно ничего не изменится. Убежать можно от коллег, от Джинни, от министра. Но не от того, что сидит в костях. Не от голоса, который звучит в тишине, как эхо собственного сердца. Не от запаха, который приходит не извне, а из памяти кожи. Он пролежал на кровати до самого вечера. Ворочался. С бока на бок. С руки на руку. Глаза открыты. Зрачки расширены. Время текло не часами, а мыслями: А если я всё это придумал? А если я даже не знаею, кто он такой? А если это не любовь, а просто… я сам? Разбитый. Одинокий. Голодный? В голову вонзилась безумная мысль: — Напиться. Он никогда не пил крепкого. Ни в Хогвартсе, ни после. Слабый сидр. Виноградный сок. Шампанское на праздниках — и то, ради ритуала. Алкоголь был для него не удовольствием, а угрозой контроля. А контроль — последнее, что у него оставалось. Но сейчас он хотел потерять себя. Он снял комнату на месяц вперёд — не из оптимизма, а прагматизма. Если он остаётся, то хоть порядок должен быть. Он разобрал вещи с той же педантичностью, с какой сортировал зелья в кабинете Снегга: рубашки на вешалки — по цветам и тканям, брюки аккуратно сложены в низ секции, носки — в плетеную корзину, нижнее бельё — на верхнюю полку шкафа, сложенное квадратиком, как учили. Он принял душ — горячий, почти обжигающий. Смыл пот, стресс, следы от бессонницы. Переоделся во что-то более свободное: джинсы багги, оверсайз рубашка в коричнево-белую полоску (купленная на распродаже в Хогсмиде), чёрная оверсайз байка на молнии с капюшоном — та самая, которую он носил после экзаменов в Хогвартсе. Кеды — с белой подошвой, слегка пожелтевшей от времени. Он посмотрел на себя в зеркало шкафа. Не узнал. Не аврор. Не жених. Не будущий отец. Только молодой человек с тенью под глазами, с губами, слегка потрескавшимися от нервов, с волосами, которые нуждались в стрижке. Взгляд — пустой, но не усталый. Голодный. Он взял ключ от двери. Потушил свет в коридоре — не из экономии, а из привычки не привлекать внимания. Не хотел, чтобы соседка с третьего этажа (та, что варила что-то с корицей и спрашивала, не женат ли он) увидела его таким. Вышел. Вечерний воздух хлопнул в лицо — свежий, но тёплый. Словно насмехаясь. Он бродил по тротуару без цели. Избегал главных улиц. Шёл мимо лавок с амулетами, киосков с горячим пейсли-чаем, палатки, где старуха гадала на картах Таро, нарисованных от руки. Не хотел никого встретить, даже соседского кота, который всегда мурчал у подъезда и смотрел слишком долго. Он выбрал небольшой бар рядом с Трафальгарской площадью — не самый известный, не самый шумный. Был здесь однажды: на каникулах перед седьмым курсом, когда он и Рон впервые попробовали настоящий алкоголь — не поддельный, а ирландский, добытый благодаря старшим братьям Уизли, которые, как оказалось, умели договариваться с барменами и закрывать глаза на возраст. Он улыбнулся воспоминанию. Тогда всё было просто. Выпил — почувствовал тепло. Посмеялся. Пошёл спать. Он толкнул дверь. В нос ударил аромат — не резкий, не навязчивый. Водный. Море. Соль. Немного кедра. И под ним — едва уловимо — что-то сладковато-травянистое. Феромоны? Одеколон? Не важно. Запах был приятным. Не давящим. Свобода пахла именно так — не как победа, а как вдох после долгого погружения. Он подошёл к бару. — Пивная тарелка. И три кружки отборного ирландского темного эля, пожалуйста. Девушка с веснушками на переносице и глазами цвета заварного чая поставила перед ним доску с сырами (горгонзола, чеддер, что-то с травами), кусочком хлеба с маслом и оливками. Пиво пришло через пять минут — густое, почти чёрное, с плотной белесликовой пеной, которая не опадала. Он взял деревянную палочку, наколол кусочек голубого сыра — резкий, плесневелый, солоноватый — и отправил в рот. Запил первым глотком пива. Горький. Сладкий. Земляной. С нотами кофе и жжёного сахара. Он отпил ещё. И ещё. Спустя несколько глотков — он не считал — он почувствовал, как алкоголь начинает разливаться по телу. Не жаром. Не дурманом. А как теплая тяжесть в груди, как будто кто-то положил ладонь на солнечное сплетение и просто… держал. Успокаивал. Не говоря ничего. Музыканты на сцене играли джаз — саксофон, контрабас, щётки по барелю. Ноты были мягкими, уходящими в тень. Никаких криков. Никаких триумфов. Только разговор между инструментами — тихий, глубокий, почти интимный. Он откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза. Думал ни о чём. И в этот момент — впервые за неделю — его тело перестало требовать Тома. Не потому что он забыл. А потому что, наконец, он был где-то. Не в прошлом. Не в будущем. В баре. В моменте. В горьком вкусе на языке. В ритме саксофона. В тяжести пива в желудке. В веснушках девушки за баром — живых, реальных, чужих. И, возможно, именно это и было началом не исцеления — но первого честного вдоха после долгого задыхания.