Над пропастью во лжи

      Дорога до особняка Коё заняла час — час тишины в такси, где Ацуши сидел рядом и молчал, понимая, что любые слова сейчас были бы лишними. Дазай смотрел в окно, на вечернюю Йокогаму, которая медленно переходила от сумерек к ночи. Город зажигал огни один за другим, как будто пытался компенсировать убывающий дневной свет, заполнить пустоту чем-то ярким, живым. Неоновые вывески отражались в лужах на асфальте, люди спешили домой, сжимая зонты от моросящего дождя, который начался где-то полчаса назад. Жизнь продолжалась — упрямо, настойчиво, не обращая внимания на то, что где-то в западной части города только что похоронили человека.       Церемония закончилась два часа назад. Дазай знал это точно — Акутагава прислал короткое сообщение: «Завершено. Гроб опущен в землю. Коё-сан отправилась домой». Больше ничего.       Чую похоронили без него. Опустили в землю, засыпали, поставили точку. И Дазай не был там — не видел последних минут, не смог проверить, не смог прикоснуться, не смог убедиться собственными глазами в том, что это действительно конец. Теперь оставалась только Коё-сан — единственный человек, который видел тело, который был рядом до последнего, который мог либо подтвердить его худшие страхи, либо развеять их. Если, конечно, согласится говорить.       Пистолет Чуи лежал за поясом, под пиджаком — тяжелый, холодный, реальный, давящий на кожу через ткань рубашки. Дазай несколько раз ловил себя на том, что непроизвольно касается его рукояти, проверяя, что тот на месте, обводя пальцами знакомые контуры гравировки. Это был якорь, последняя материальная связь с Чуей, единственное, что он мог держать в руках.       Такси свернуло с главной дороги, въехало в тихий район, где дома стояли реже, где вместо неоновых вывесок были традиционные фонари. Здесь даже воздух казался другим — более плотным, насыщенным запахом мокрой земли, цветущих деревьев и чего-то старого, устоявшегося. Не было суеты центра, не было толп и шума — только спокойствие, граничащее с пустотой.       Машина остановилась у знакомых массивных, деревянных, окованных металлом ворот, с выгравированным гербом клана Коё. За ними начиналась ее территория, ее личное пространство, куда мафия не совала нос без приглашения, где правила устанавливала только она. Дазай вышел из машины, расплатился с таксистом. Поправил пиджак, разгладил складки на черной ткани.       Дождь только усилился. Холодные капли стекали по лицу, почти обжигающе на фоне внутреннего жара, который не проходил с того момента, как Дазай узнал о смерти бывшего напарника.       Ацуши остался в машине, высунулся в окно, посмотрел на Дазая с тревогой, которую даже не пытался скрыть.       — Дазай-сан, вы уверены? Может, стоит подождать до завтра, дать ей время…       — Времени больше нет, — Дазай не посмотрел на него, продолжая смотреть на темное дерево ворот, потемневшее от влаги. — Чую уже похоронили. Если я не узнаю правду сейчас, не узнаю никогда. И так прошло слишком много времени.       Он сделал шаг к воротам, нажал на звонок — старый, механический, издавший протяжный звук где-то в глубине особняка. Дождь барабанил по крыше охранной будки, стекал с козырька над воротами, создавая тонкую завесу воды.       Долгая пауза. Потом щелчок домофона, треск статики, молодой женский голос.       — Кто?       — Дазай Осаму, — он говорил спокойно, без эмоций, как называл свое имя сотни раз на допросах, на встречах, где важна была каждая интонация. — Прошу встречи с Коё-сан.       Еще одна пауза, более долгая. Он слышал приглушенные голоса на том конце — чье-то обсуждение, быстрый шепот, который нельзя было разобрать сквозь треск связи. Потом снова голос девушки, уже более жесткий: — Коё-сама не принимает сегодня посетителей. — Передайте ей, что это касается Чуи, — Дазай прислонился лбом к холодному металлу ворот, закрыл глаза. — И что я не уйду, пока не поговорю с ней.       Тишина растянулась — минута, может, больше. Время потеряло смысл под монотонный шум дождя. Дазай стоял неподвижно, чувствуя, как вода стекает по шее под воротник рубашки, как мокрая ткань прилипает к коже, но не двигался, просто ждал.       Потом замок щелкнул и ворота медленно открылись с тихим скрипом петель.       Дазай вошел на территорию, и ворота закрылись за его спиной с глухим лязгом, отрезая его от внешнего мира. Дорожка вела к традиционному японскому особняку — одноэтажному, вытянутому, с покатой крышей из темной черепицы, с которой стекали потоки воды. Здание было окружено тщательно ухоженным садом, что даже в темноте и под дождем сохранял свою строгую красоту. Выстриженные деревья, каменные фонари, небольшой пруд, по поверхности которого расходились круги от капель. Все было на своих местах, все подчинялось порядку, который Коё поддерживала годами.       Теплый, приглушенный свет горел в нескольких окнах, просачивался сквозь рисовые ширмы мягким золотистым сиянием. Но никакого уюта в нем не было — только холод траурного дома, где каждая деталь напоминает о потере.       У входа Осаму встретила девушка в черном кимоно. Одна из тех, кто служил Коё годами. Лицо знакомое, смутно припоминающееся из тех времен, когда Дазай еще бывал здесь. Она поклонилась формально, не глядя в глаза, и ее движения были механическими, вымученными, как у человека, который провел весь день на церемониях и теперь просто выполняет последние обязанности перед тем, как рухнуть от усталости.       — Коё-сама ждет вас в чайной комнате, — сказала она тихо, и в ее голосе слышалось что-то еще, кроме усталости — осуждение, едва сдерживаемое, как будто само его присутствие здесь было оскорблением. — Прошу следовать за мной.       Дазай разулся в прихожей. Мокрые туфли остались на каменном полу, носки промокли насквозь. Он последовал за девушкой по длинному коридору. Татами под ногами были мягкими, теплыми, приятными после холода улицы. Стены — традиционные раздвижные двери с рисовой бумагой, за которыми угадывались тени комнат, силуэты мебели. В воздухе висел тяжелый и густой запах благовоний. Где-то горел огонь, и его свет отбрасывал длинные, дрожащие тени на стены.       Коридор казался бесконечным. Один поворот, другой, еще один, как будто дом был больше, чем выглядел снаружи. Будто пространство растягивалось, давая Дазаю время подготовиться к встрече. Но никакой подготовки не было. Только нарастающее напряжение, тяжесть в груди, сухость в горле.       Девушка остановилась у одной из дверей, поклонилась снова и отступила в сторону, не сказав ни слова, даже не взглянув на него. Просто развернулась и ушла обратно по коридору, оставив гостя одного.       Дазай остался стоять перед закрытой дверью чайной комнаты. Он знал, что за ней Коё, женщина, которая растила и воспитывала Чую как младшего брата, которая научила его всему, что он знал о мафии, о чести, о том, как быть исполнителем и не потерять человечность. Которая любила его той тихой, непоказной любовью, что сильнее любых слов, но проявляется в каждом жесте, в каждом взгляде.       Женщина, которая похоронила его сегодня.       И женщина, которая знала, что Дазай его предал.       Осаму сделал глубокий вдох, пытаясь успокоить сердце, которое билось слишком быстро. Выдох, еще один вдох. Потом протянул руку и медленно отодвинул дверь.       Комната была небольшой, почти тесной по сравнению с остальным особняком. Из освещения была только одна лампа в углу, с абажуром из рисовой бумаги, дающая мягкий, рассеянный свет, и несколько свечей на низком столике в центре. Их пламя дрожало от легкого сквозняка, отбрасывая движущиеся тени на стены.       Коё сидела на татами лицом к двери. Спина прямая, плечи расправлены, поза безупречная, выработанная десятилетиями практики. Черное кимоно облегало ее фигуру строго, без единой складки не на месте, волосы собраны в традиционную прическу, закреплены шпильками с черным лаком. Лицо бледное, неподвижное, как вырезанное из камня. Ни одна мышца не дрогнула при виде Дазая, ни один признак эмоций не проступил сквозь маску безупречного самоконтроля.       Перед ней на столике стояла фотография Чуи в рамке — та самая, официальная, сделанная для документов мафии. Он смотрел в камеру серьезно, без улыбки, в черном костюме, рыжие волосы аккуратно уложены, глаза холодные, профессиональные. Это был Чуя-исполнитель, Чуя-оружие, Чуя, каким его знала организация.       Рядом с фотографией курились благовония. Дым поднимался вертикальными струйками, размывая черты лица на снимке, делая его призрачным, нереальным.       Коё подняла взгляд на Дазая. Медленно, без спешки, как поднимают взгляд на того, чье появление было ожидаемо, но нежеланно. В ее глазах не было ни тепла, ни приветствия, ни даже удивления. Только холод и что-то еще, что пряталось глубже. Ярость. Едва сдерживаемая, контролируемая силой воли, но живая, пульсирующая под поверхностью безупречной вежливости.       — Дазай-кун, — она произнесла его имя так, будто это было что-то неприятное на вкус, что-то, что нужно быстро выплюнуть. — Ты все-таки решился прийти.       Голос был ровным, но в каждом слоге слышалось обвинение.       Дазай вошел в комнату, закрыл дверь за собой. Движение медленное, осторожное, как входят в клетку с хищником. Опустился на колени напротив нее, соблюдая дистанцию, не приближаясь слишком близко к столику с фотографией. Склонил голову в поклоне. Глубоком, максимально формальном, который выражает не только уважение, но и раскаяние, признание вины, просьбу о прощении, которого не заслуживаешь.       — Коё-сан, — его голос был хрипловатым, сорванным от дней молчания, от сигарет, от слез, которые он не выплакал. — Прошу прощения за вторжение.       — Прощения? — Коё повторила слово с холодной, режущей насмешкой. — Ты приходишь в день, когда я похоронила Чую, когда я только что вернулась с кладбища, где его опустили в землю, и просишь прощения за вторжение? Какая наглость.       Она налила себе чай. Ее движения резкие, совсем не те плавные, церемониальные жесты, которыми она обычно славилась. Чайник звякнул о край чашки, горячая жидкость плеснула на стол, оставив темное пятно на дереве. Коё подняла чашку к губам, сделала глоток, не предлагая Дазаю, не делая даже формального жеста гостеприимства.       — Ты не был на похоронах, — сказала она, глядя на него поверх чашки. — Не пришел попрощаться. Не был рядом, когда мы несли гроб. Не стоял у могилы, когда священник читал молитвы. Не бросил горсть земли, когда его опускали вниз. А теперь являешься сюда, в мой дом, промокший, жалкий, и хочешь... чего именно, Дазай-кун? Утешения? Ответов? Не думала, что великого Дазая Осаму остановил бы запрет. Если бы ты хотел, ты бы нашел способ появиться на похоронах.       Каждое слово било точно, целенаправленно, как удары ножом в самые болезненные точки.       Дазай поднял голову, встретился с ее взглядом, не отводя глаз, хотя каждая секунда этого зрительного контакта была пыткой.       — Правды, — сказал он тихо. — Я пришел за правдой.       Коё поставила чашку на стол слишком резко, фарфор звякнул, чай плеснул через край. Она не обратила на это внимания, продолжая смотреть на Дазая с той же холодной яростью.       — Правды, — она повторила, растягивая слово. — Какой еще правды тебе нужно, Дазай-кун? Чуя мертв. Его похоронили сегодня в три часа дня на закрытом кладбище мафии. Гроб опустили в землю на глубину два метра. Засыпали. Поставили временный маркер, пока изготавливают надгробие. Это вся правда, которая имеет значение.       — Я хочу знать, как он умер, — Дазай не отводил взгляд, хотя видеть боль в ее глазах было почти невыносимо. — Хочу знать обстоятельства. Детали. Все, что вы знаете.       Коё смотрела на него долго. Так долго, что Дазай начал думать, что она не ответит, просто прикажет уйти, и на этом все закончится. Но потом что-то в ее лице изменилось — не смягчилось, нет, но гнев отступил на шаг, уступив место чему-то другому. Усталости. Такой глубокой, что казалось, она держится только силой воли.       — Хорошо, — сказала она наконец. — Слушай, раз уж пришел. Но после этого — уходи. И больше не возвращайся сюда. Не появляйся на поминках. Не приходи на годовщину. Ты потерял это право, Дазай-кун.       Она откинулась назад, выпрямив спину еще сильнее, и сложила руки на коленях.       — Чуя был в Токио три дня, — начала она ровно, без эмоций, как бы зачитывала рапорт. — Деловые переговоры с китайской организацией по поставкам оружия. Рутинная работа, ничего опасного. Ничего, что требовало бы использования способности. Последний раз я говорила с ним... — она запнулась на долю секунды, — ...за день до смерти. Он позвонил по видеосвязи вечером. Поздравил меня с днем рождения. Сыграл на гитаре песню, которая мне когда-то нравилась.       Голос Коё дрогнул — почти незаметно, но Дазай услышал.       — Он выглядел уставшим. Бледнее обычного. Говорил, что встречи затягиваются, что китайцы торгуются жестче, чем ожидалось. Но в целом — здоровым. Я спросила, все ли в порядке. Он сказал, что да, просто не выспался. Обещал, что вернется через два дня и мы отметим мой день рождения как следует.       Она сделала паузу, и Дазай увидел, как ее пальцы сжались на ткани кимоно, оставив белые следы от ногтей.       — Мы попрощались. А на следующее утро…       Коё замолчала, закрыла глаза, и Дазай видел, как она собирает себя, заставляет продолжать.       — На следующее утро Чуя должен был быть на последней встрече в десять часов утра. Но вместо этого он пришел в частную клинику. Ту самую, которая юридически принадлежит союзной организации. Это безопасное место, куда наши люди обращаются без опасений, находясь в Токио. Он пришел туда сам, пешком, в девять тридцать. Сказал регистратору, что чувствует боли в груди и учащенное сердцебиение. Что ему нужен врач. И врач осмотрел его. Снял кардиограмму. Зафиксировал признаки аритмии и повышенное давление. Отметил хроническое переутомление. Выписал лекарства, рекомендовал отдых. Чуя взял рецепт, кивнул. Сказал медсестре, что посидит в зоне ожидания, пока не пройдет головокружение.       Она открыла глаза, посмотрела на фотографию Чуи.       — На него обратили внимание уже вечером, когда медсестра попыталась его разбудить перед закрытием клиники.       Тишина заполнила комнату. Дазай слышал только треск свечей, тихое шипение благовоний, собственное дыхание.       — Провели анализ крови, — Коё продолжала. — Никаких токсинов. Никаких подозрительных веществ. Подняли всю медицинскую карту — там была зафиксирована аритмия, повышенное давление. Кардиограмма всего-лишь показывала нарушения ритма. Врач счел их тревожными, но не критичными.       Она посмотрела на Дазая.       — Официальное заключение: острая сердечная недостаточность на фоне переутомления и хронического стресса.       Слова упали в тишину, но Дазай слышал в них что-то еще. Сомнение. Тонкое, почти незаметное, но оно было там.       — А вы, — Дазай говорил осторожно, — вы видели тело? Лично?       Коё закрыла глаза, и по ее лицу прошла волна боли, которую она больше не могла сдерживать.       — Я вылетела в Токио в тот же день. Видела его в морге клиники. Видела перед тем, как перевезти в Йокогаму. Видела в гробу перед церемонией. Прикасалась к его лицу. К его рукам.       Она открыла глаза, и в них стояли невыплаканные слезы.       — Это был мой Чуя, Дазай-кун. Не подделка. Не иллюзия. Не чья-то способность. Он был холодным. Мертвым. Настоящим.       Слезы не упали, она не позволила им упасть, просто стояли в глазах, делая их блестящими в свете свечей.       — Но ты все равно не веришь, — Коё сказала это не как вопрос, а как обвинение, как приговор. — Ты пришел сюда не за тем, чтобы услышать правду. Ты пришел, потому что твой проклятый мозг не может остановиться. Потому что ты все еще ищешь заговоры. Версии. Несоответствия. Потому что для тебя все — игра, головоломка, которую нужно решить.       Она откинулась назад, и гнев в ее глазах медленно гас, оставляя только пустоту.       — Ты потерял право задавать вопросы, когда покинул мафию. Ты потерял право быть рядом с ним, когда выбрал свой путь. И теперь ты сидишь в моем доме, в день его похорон, промокший насквозь, с его пистолетом за поясом, и хочешь... чего? Чтобы я сказала тебе, что все в порядке? Что ты не виноват? Что его смерть — чья-то чужая вина, а не твоя?       Дазай молчал, потому что не было слов, которые могли бы оправдать его. Не было аргументов против правды, которую она говорила. Он действительно ушел. Действительно оставил Чую. Действительно перестал быть тем, кто следит, кто защищает, кто вытаскивает.       И если Чуя умер от переутомления, от хронического стресса, от того, что сердце не выдержало нагрузки, то, может быть, это действительно была его, Дазая, вина. Потому что если бы он остался, если бы продолжал быть партнером, может быть, Чуя не работал бы на износ. Может быть, заметил бы его состояние раньше. Может быть, он прожил бы дольше.       Коё смотрела на него, и постепенно гнев уходил, уступая место усталости, такой глубокой, что казалось, она держится только из последних сил.       — Но я отвечу на твои вопросы, Дазай-кун, — сказала она тихо, почти шепотом. — Не потому, что ты заслуживаешь ответов. Не потому, что я тебя простила. А потому что Чуя…       Она посмотрела на фотографию, на лицо, размытое дымом.       — Чуя до последнего дня считал тебя своим напарником. Даже после того, как ты ушел. Даже когда злился на тебя. Похоронил тебя, но верил, что ты жив. Ты был его напарником, даже когда он говорил, что ненавидит предателей.       Голос ее дрогнул.       — Поэтому я отвечу. Спрашивай, Дазай-кун. Спрашивай все, что хочешь знать. Но после этого — уходи.       Дазай кивнул молча, не доверяя своему голосу.       Коё выдохнула, налила себе еще чай, на этот раз медленнее, аккуратнее. Сделала глоток. Потом посмотрела на Дазая и ждала. Ждала его вопросов. Последних вопросов, которые он когда-либо сможет ей задать.       Дазай смотрел на нее долго, собирая мысли, выстраивая вопросы в правильном порядке.       — Китайцы, — сказал он наконец. — С кем именно он вел переговоры? Какая организация? Какого уровня люди?       Коё подняла взгляд, и в ее глазах мелькнуло удивление. Какая разница с кем велись переговоры? Это дела Портовой Мафии.       — Лунная Триада, — ответила она после паузы. — Средняя по размеру организация, специализируется на поставках оружия и контрабанде через восточные порты. Мы работали с ними раньше, несколько лет назад, без проблем. Переговоры вел их заместитель — человек по имени Чжан Вэй. Сорок пять лет, опытный, прагматичный. Никаких конфликтов с мафией.       — А сама встреча? — Дазай наклонился вперед. — Где проходила? Кто еще присутствовал?       — Нейтральная территория. Частный ресторан в деловом районе Токио. Чуя был один, как и планировалось — это были переговоры о возобновлении сотрудничества, не требовалось большой делегации. Со стороны китайцев было трое: Чжан Вэй, его переводчик и телохранитель.       — Еда? — вопрос прозвучал резко. — Что он ел? Что пил?       Коё нахмурилась.       — Я не знаю точно. В отчете было сказано, что встреча прошла в рамках делового ужина. Чуя не упоминал никаких проблем с едой.       — А после встречи? — Дазай не отпускал. — Куда он пошел? С кем общался?       — Вернулся в отель. Один. По записям с камер безопасности, он вошел в номер около десяти вечера и не выходил до утра. Позвонил мне в одиннадцать. После разговора, насколько я знаю, лег спать.       — А утром?       — Утром должен был быть на финальной встрече в десять часов утра. Но вместо этого пришел в клинику в девять тридцать.       Дазай замолчал, обрабатывая информацию. Временная линия складывалась, но в ней были пробелы, моменты, которые нельзя было проверить.       — А до командировки, — он сменил направление, — чем он занимался? Последняя неделя в Йокогаме. Какие миссии? Какие встречи?       Коё вздохнула, и Дазай увидел, как она устала от этого допроса, но продолжала отвечать.       — Рутинная работа. Патрулирование территорий, несколько встреч с подчиненными по вопросам логистики. Ничего опасного. Последнее серьезное задание было три недели назад — зачистка склада с контрабандой.       — А ежегодный предновогодний корпоратив?       Лицо Коё на мгновение смягчилось — воспоминание, очевидно, не было плохим.       — Да. За неделю до командировки. Мы организовали мероприятие для всех сотрудников Портовой Мафии. Чуя был там, конечно. Он... он отвечал за музыкальную часть вечера.       Она сделала паузу, и в ее голосе появилась теплота.       — В тот вечер он выглядел здоровым? — спросил Осаму тихо.       — Да, — Коё кивнула. — Усталым, как всегда после работы, но здоровым. Пил вино, общался с коллегами. Смеялся. Пел и танцевал. Я не заметила никаких признаков недомогания. Ничего, что указывало бы на проблемы со здоровьем.       Дазай закрыл глаза, выстраивая временную линию в голове.       — Вскрытие, — Дазай открыл глаза. — Проводили полное вскрытие?       Коё напряглась.       — Нет. Мори счел это ненужным. Медицинское заключение было однозначным: остановка сердца. Внешний осмотр не выявил ничего подозрительного. Анализы крови чистые. Вскрытие только... — она запнулась, — ...только изуродовало бы тело. Мори сказал, что Чуя заслуживает быть похороненным с достоинством.       — С достоинством, — Дазай повторил горько. — Или без лишних вопросов?       Коё дернулась, как от удара.       — Что ты хочешь этим сказать?       — Я хочу сказать, — Дазай говорил медленно, четко, выговаривая каждое слово, — что Мори слишком быстро закрыл это дело. Слишком легко принял заключение. Слишком категорически отказался от дополнительных проверок. Это не похоже на него. Мори — прагматик. Он не оставляет вопросов без ответов, особенно когда речь идет о смерти одного из сильнейших исполнителей.       Коё смотрела на него, и в ее глазах медленно проступало то же самое сомнение, которое она, возможно, давила в себе все эти дни.       — Ты думаешь... — она не закончила фразу.       — Я думаю, что здесь слишком много несоответствий, — Дазай наклонился вперед. — Здоровый мужчина двадцати двух лет с исключительной физической формой не умирает просто так от остановки сердца. Даже с учетом стресса. Его организм был адаптирован к экстремальным нагрузкам. И вдруг — сердце останавливается в кресле клиники?       Осаму сделал паузу.       — Нет следов способностей в анализах — но есть способности, которые не оставляют химических следов. Есть способности, которые действуют на биоэлектрические процессы, на нервную систему, на сам ритм сердца. Которые невозможно обнаружить стандартными методами.       Коё побледнела.       — Ты думаешь, его убили?       — Я думаю, это возможно, — Дазай держал ее взгляд. — И единственный способ узнать наверняка…       Он замолчал, потому что следующие слова были невозможными, чудовищными, непростительными.       Коё поняла раньше, чем он произнес бы их вслух. Ее лицо исказилось в ужасе, отвращении и ярости.       — Нет, — она сказала резко. — Даже не думай об этом.       — Анэ-сан…       — Нет! — она повысила голос впервые за весь разговор. — Ты не можешь... ты не посмеешь просить меня об этом!       Дазай не отводил взгляд.       — Мы должны узнать правду.       — Правду?! — Коё вскочила на ноги, ее руки дрожали. — Какая еще правда тебе нужна, Дазай?! Я похоронила его сегодня! Только что! Несколько часов назад! Я бросила последнюю горсть земли на гроб! Я слушала, как священник читает молитвы! Я стояла там и прощалась с ним в последний раз!       Слезы наконец сорвались, покатились по ее щекам.       — И ты хочешь, чтобы я... чтобы я приказала раскопать его могилу?! Вытащить гроб из земли?! Вскрыть его?! Это... это чудовищно! Это осквернение! Это…       Голос сорвался.       Дазай поднялся на ноги медленно, не приближаясь к ней, держа дистанцию.       — Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю, что прошу невозможного. Знаю, что это ужасно. Что это нарушение всех правил, всех традиций. Что это оскорбление его памяти. Но, Анэ-сан…       Осаму сделал шаг вперед.       — Что если я прав? Что если его действительно убили? Что если кто-то использовал способность, которая не оставляет следов? Что если он умер не от переутомления, а от чужой руки? Тогда мы похоронили его, не зная правды. Тогда убийца остается на свободе. Тогда его смерть так и останется нераскрытой.       Коё качала головой, пыталась говорить сквозь слезы, но слова не складывались.       — Я не могу... это слишком... Чуя…       — Чуя доверял мне, — Дазай говорил жестко, безжалостно, потому что это был единственный способ достучаться. — Доверял. Знал, что я буду рядом, когда станет критично. Я не был рядом, когда он умирал. Но я могу быть рядом сейчас. Могу узнать правду. Могу найти того, кто это сделал, если это было убийство.       — А если это не было убийство?! Если вскрытие покажет то же самое?! Что тогда?! Мы просто... просто осквернили его могилу ради твоих параноидальных теорий?!       — Тогда я приму это, — Дазай не отступал. — Тогда я перестану искать заговоры. Перестану сомневаться. Перестану мучить вас вопросами. Но пока я не увижу доказательств... пока не буду знать наверняка... я не смогу остановиться.       Коё смотрела на него долго, и он видел, как в ней борются две стороны — та, что хочет сохранить покой мертвого, и та, что тоже чувствует эти несоответствия, эти вопросы без ответов.       — Ты... ты понимаешь, что просишь? — ее голос был хриплым от слез. — Ты понимаешь, каково это — приказать раскопать могилу человека, которого ты любила? Которого воспитывала? Которого только что похоронила?       — Понимаю, — Дазай опустил взгляд. — Но я все равно прошу. Потому что это единственный способ узнать правду.       Тишина растянулась. Наконец Коё медленно опустилась обратно на татами. Села, вытерла лицо рукавом кимоно небрежно, совсем не подобающе ее статусу, но ей было все равно. Посмотрела на фотографию Чуи долгим взглядом.       — Я тоже чувствую, что что-то не так, — сказала она тихо, почти шепотом. — С самого начала. С того момента, как мне позвонили из клиники. Это было слишком... слишком внезапно. Слишком быстро. Я задавала вопросы. Требовала объяснений. Но Мори сказал, что я просто не хочу принимать реальность. Что ищу виноватых там, где их нет. Что это горе говорит во мне, а не разум.       Она подняла взгляд на Дазая.       — Но ты... ты не горюешь так, как горюю я. Ты анализируешь. Выстраиваешь версии. И ты приходишь к тем же выводам, что и я боялась озвучить даже себе.       Ее руки сжались в кулаки.       — Хорошо, — она выдавила из себя это слово. — Хорошо. Я дам разрешение. Я прикажу эксгумацию. Полное вскрытие с привлечением независимых экспертов. Анализы на всевозможные токсины и следы способностей, даже те, что требуют специального оборудования.       Дазай выдохнул — долго, с облегчением, которое граничило с болью.       — Спасибо.       — Не благодари меня, — Коё перебила жестко. — Я делаю это не для тебя. Я делаю это для Чуи. Потому что если его действительно убили... он заслуживает того, чтобы убийца был найден. Заслуживает правосудия.       Она встала, подошла к столику в углу, достала оттуда лист бумаги и кисть. Начала писать, иероглифы ложились на бумагу четкими линиями.       — Это распоряжение на эксгумацию, — сказала она, не оборачиваясь. — С моей личной печатью. Оно дает право вскрыть могилу и провести полное патологоанатомическое исследование. Мори будет против. Он попытается заблокировать. Но формально у меня есть право на это по правилам, установленным в Портовой Мафии.       Она закончила писать, поставила печать — красный оттиск на белой бумаге. Протянула лист Дазаю.       — Но если вскрытие покажет, что это была естественная смерть, — ее голос стал ледяным, — если все твои теории окажутся просто паранойей... я никогда тебе этого не прощу, Дазай. Никогда. Ты понял меня?       Дазай взял бумагу, аккуратно ее сложил и спрятал во внутренний карман пиджака.       — Понял.       Коё отвернулась, вернулась к столику, опустилась перед фотографией Чуи.       — Уходи, — сказала она, не оборачиваясь. — Прямо сейчас. Уходи и не возвращайся, пока не будешь знать правду. А когда узнаешь... скажи мне. Я имею право знать, как он умер.       Дазай поклонился низко, стараясь вложить в этот поклон все свое уважение, но она этого не увидела.       — Я приду, — пообещал он. — И расскажу вам все, что узнаю.       Он повернулся к двери, отодвинул ее, вышел в коридор. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и Дазай остался стоять в темноте, держа в кармане бумагу, которая давала ему право на то, что было одновременно необходимым и чудовищным.       Право раскопать могилу Чуи.       Право узнать правду.       Даже если эта правда окажется ужаснее, чем он мог представить.