Золотая клетка вместо доспехов

Утро в кузнице началось на подъёме. Солнце ещё только золотило верхушки деревьев, а из печи уже тянуло жаром и запахом калёного металла. Чак, как всегда, встал затемно — раздул горн, разложил инструменты, наточил несколько забытых с вечера клинков. Сейчас он стоял у верстака, в кожаном фартуке, с молотом в руке, и делал вид, что полностью поглощён работой. Но краем карих глаз поглядывал на племянника. Соник сидел на лавке, сжимая в руках запечатанный сургучом пергамент. Глаза — изумрудные, яркие — горели нетерпением. Рядом, на столе, лежало второе письмо — для Наклза, тоже нетронутое, но уже мятое по углам: ехидна не удержался, покрутил его в красных лапах. Наклз стоял у окна, сложив руки на мощной груди, и сверлил письмо взглядом фиолетовых глаз. — Давай ты первый, — сказал Соник, кивнув на письмо в красных лапах друга. Наклз удивлённо моргнул. — Почему я? — Потому что ты старше. И потому что у тебя уже поджилки трясутся от нетерпения, — усмехнулся лазурный ёж, сверкнув изумрудными глазами. — А я хочу насладиться моментом. Наклз хотел огрызнуться, но передумал. Губы его дрогнули в улыбке, и он с хрустом сломал сургучную печать — тёмно-красную, с королевским гербом. Пальцы слегка дрожали — огромный, сильный ехидна, который одним ударом выбивал мечи из рук противников, сейчас трясся как нашкодивший щенок. Чак наблюдал из-за стола, застыв с кружкой в руке. Даже пар от травяного чая, казалось, замер в воздухе. Наклз развернул пергамент, пробежал глазами первые строки — и выдохнул. Шумно, облегчённо, так, что колыхнулась занавеска на окне. — Я принят, — сказал он тихо. Потом громче, с растущей радостью: — Я принят! Боевой орден «Алый Коготь», первый ранг! Королевская гвардия! — А ну покажи! — Соник выхватил письмо из рук друга, вчитался. На его лице, в персиковых вставках на округлой мордочке, расцвела широкая улыбка. — Наклз! Это же... это же лучшее, что могло быть! — Лучшее, — повторил ехидна, и его фиолетовые глаза заблестели. Он быстро отвернулся к окну, делая вид, что закашлялся. Чак встал, подошёл к Наклзу и молча хлопнул его по плечу. Сильно, по-мужски, но с такой теплотой, что ехидна шмыгнул носом. — Горжусь, парень, — сказал старый ёж. — Ещё как горжусь. Наклз кивнул, сглотнул комок в горле и посмотрел на Соника. Лазурный ёж всё ещё держал в руках пергамент друга, но взгляд его уже скользнул к своему письму — такому же, запечатанному той же королевской печатью, но такому другому. — Теперь твоя очередь, — сказал Наклз, садясь на лавку напротив. — Давай, колючка. Что там тебе прислали? Соник взял своё письмо. Бумага была плотнее, чем у Наклза, — почти шёлковая на ощупь. И печать стояла не тёмно-красная, а золотая. Королевская. Личная. У Соника кольнуло под ложечкой. Он глянул на дядю — тот стоял у печи, привалившись плечом к косяку, и карие глаза его были серьёзными, почти испуганными. — Вскрывай, — тихо сказал Чак. Соник сломал печать. Развернул пергамент — и нахмурился. Буквы прыгали перед глазами, хотя строчки были ровными, выведенными каллиграфическим почерком. «Кандидату Сонику. Уведомляем вас о вашем включении в программу специальных сборов при королевском дворе. Сборы состоятся завтра на закате в Северной башне. Явка обязательна...» — Что там? — не выдержал Наклз. — Сборы какие-то, — голос Соника прозвучал глухо, будто издалека. — В Северной башне. Наступила тишина. Такая густая, что стало слышно, как потрескивают угли в печи. Чак медленно опустился на табурет. Его светло-голубое лицо — с седыми усами и бровями — стало серым, будто пепел смешался с шерстью. Карие глаза смотрели куда-то в себя, в глубину памяти, которую он старательно закапывал много лет. — Северная башня, — наконец заговорил он, и голос его звучал глухо, как из-под земли. — Место, куда собирают... особенных. — Каких особенных? — не понял Соник. — Ублажителей, — тихо сказал Чак, и это слово повисло в воздухе, как камень, брошенный в стоячую воду. Наклз нахмурился: — Это кто такие? Чак вздохнул — тяжело, с надрывом, как вздыхают только очень старые существа, видевшие слишком много. — Слышали поговорку: «За троном всегда стоит тот, кто держит сердце короля»? — Он посмотрел на парней. Те молча кивнули. — Так вот. Ублажители — это те, кто всегда рядом с правителем. Не слуги, не советники, не стражники. Те, кто могут... растопить лёд. Напомнить, что жизнь не заканчивается долгом перед своим статусом. Что правитель — прежде всего живое существо. — То есть... — Соник медленно переваривал услышанное, — их задача — делать короля счастливым? — В какой-то мере, — Чак отвёл взгляд. — Говорят, наш король... холоден. Слишком холоден. Годы правления, войны, дворцовые интриги — всё это заставило его забыть, что значит быть просто... ежом. Не монархом. А ежом. — И они хотят, чтобы кто-то напомнил ему об этом, — догадался Наклз. — Да. — Старый ёж потер переносицу. — И чтобы этот кто-то был рядом. Всегда. Делил с ним и трапезу, и мысли... и постель, если дойдёт до того. Последние слова он произнёс так тихо, что Соник едва расслышал. Но расслышал. И внутри у него всё оборвалось. — Постель? — переспросил он. Голос сел, превратился в шёпот. — Говорят, — Чак старательно подбирал слова, — что король Шэдоу ещё ни разу... — он замолчал, подыскивая более мягкое выражение. — Что он не познал плотской любви. А ему уже двадцать пять. Дворяне волнуются. Шепчутся за спиной. Трон должен иметь наследника. — И поэтому они ищут ему... — начал Наклз и осекся, не в силах закончить. — Поэтому, — кивнул Чак. — Поэтому. Он снова замолчал. Так надолго, что в кузнице стало слышно, как за стеной возится мышь. Соник сидел, не двигаясь. Изумрудные глаза смотрели в одну точку — на своё письмо, золотую печать, королевский герб. В голове шумело, как в улье. Ублажители. Рядом с королём. Всегда. И постель. И наследник. — Но почему я? — наконец выдавил он. — Почему не кто-то другой? Чак посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В его карих глазах плескалось что-то, что Соник не мог прочитать — боль, страх, невысказанная тайна. — Потому что ты красивый, — сказал старый ёж. — Потому что у тебя глаза, как изумруды. Потому что твоя лазурная шерсть... — Он запнулся. — Потому что ты живой. Настоящий. — Дядя, — Соник подался вперёд, — ты что-то знаешь. Я вижу. — Я знаю только то, что слышал от своего отца, — уклончиво ответил Чак. — А он слышал от своего. Семейные сказки. Легенды, в которые мы перестали верить много лет назад. — Он махнул рукой. — Не сейчас, Соник. Сначала нужно понять, как тебя отсюда вытащить. — Никак, — твёрдо сказал Наклз. — В письме сказано «явка обязательна». Отказ — исключение из списков кандидатов. Навсегда. — И что мне теперь? — Соник посмотрел на свои руки. Лазурные кисти с персиковыми пальцами. Руки, которые так легко управлялись с мечом. Которыми он так хотел держать рыцарский клинок. — Ехать? Или остаться и навсегда забыть о мечте? — Я пойду с тобой, — вдруг сказал Наклз. — Ты не приглашён, — заметил Соник. — Плевать. Я теперь рыцарь королевской гвардии. Меня пускают во дворец. Буду ждать у ворот Северной башни. Если через час не выйдешь — пойду внутрь. — И что ты там сделаешь? Против охраны и, возможно, самого короля? — Что-нибудь. Соник хотел рассмеяться — но не смог. В горле стоял ком, твёрдый и горький. — Ладно, — сказал он. — Договорились. Чак поднялся, подошёл к сундуку в углу, порылся в нём и вытащил старый, потёртый плащ. — Возьми, — бросил он племяннику. — На закатах холодает. — Дядя, это твой любимый плащ... — А я и говорю — возьми. Вернёшь. Они посмотрели друг на друга. И ничего больше не сказали. Вечером дядя Чак проводил взглядом парней и тяжко вздохнул. Соник и Наклз ушли в сторону города, смеялись о чём-то своём, юном, таком далёком от того, что знал старый ёж. Чак постоял у порога, прислушиваясь к удаляющимся голосам, потом закрыл дверь. Задвинул засов. Не от чужих — от своих мыслей. В углу комнаты, на старой этажерке, под слоем пыли лежала книга. Чак не зажигал свет — знал каждую дощечку в этом доме, каждую половицу, каждую тень. Подошёл к этажерке, протянул руку. И замер. Пальцы остановились в волоске от кожаного переплёта. Того самого. Тяжёлого, с жемчужинами по углам и золотыми уголками, которые теперь почернели от времени. Книга, которую он не открывал много лет. Книга, в которую боялся смотреть даже в одиночестве. Но знал её наизусть. Каждую страницу. Каждое имя. Каждую букву, выведенную дрожащей рукой предков. Чак медленно убрал руку. Не сейчас. Не сегодня. Он сел на табурет, опустил голову, и в темноте маленькой кузницы его седые усы блеснули от непрошенной влаги. — Прости, Соник, — прошептал старый ёж. — Прости, что не сказал раньше. Но было уже поздно. За окном догорала последняя полоска зари. А завтра его племянник должен был войти в Северную башню.