Золотая клетка вместо доспехов

Пока Сильвер вёл их по коридорам, Соник думал. Не о том, как выглядит — эти шёлковые тряпки, эта расчёска на комоде, этот халат, который пахнет чужим богатством. Чхать он на это хотел с высокой колокольни. Он думал о том, как выбраться. Не физически — дверь заперта, стражники на посту, ключ у них на поясе. И не через отказ — подпись под согласием поставил, сам, своей рукой, и теперь это железная цепь, которой его приковали к этому месту. Тяжёлая, гадская цепь, но есть другой путь. Соник вспомнил слова розового фенека: «Некоторых король отправляет домой». Значит, можно вылететь. Стать ненужным. Неподходящим. Раздражающим. Бесячим. Он почувствовал, как внутри, под слоем страха и унижения, просыпается что-то знакомое. Что-то тёплое и острое, как лезвие. Его любимое оружие. Наглость. И улыбка. Не та вежливая, которую он напялил на собеседовании, а настоящая — дерзкая, мальчишеская, с лёгким прищуром изумрудных глаз. Та самая, от которой Наклз закатывал свои фиолетовые глаза и говорил: «Опять ты за своё». О да. Я за своё. Соник поклялся себе в тот момент, проходя по бесконечному коридору Северной башни. Поклялся молча, одними губами, пока остальные шесть кандидатов брели впереди, опустив головы, покорные, как овцы на бойне. Я не буду игрушкой. Не буду утешителем. Не буду греть чужую постель, пока в королевстве есть слабые и бедные, которых нужно защищать. Пока Наклз готовится стать рыцарем, а я тут... Он дёрнул себя за ворот шёлковой рубахи, которая противно ластилась к шерсти. ...в этом бабском тряпье. Я сделаю всё, чтобы меня выгнали. В рамках закона, конечно. Но выгнали. Сначала побешу — потом вылечу отсюда, как пробка из бутылки. Он улыбнулся. По-настоящему. Во весь рот. Сильвер, шедший впереди, обернулся на звук — Соник хмыкнул вслух. Белоснежный ёж с янтарными глазами посмотрел на него с недоумением и лёгкой тревогой. — Всё в порядке? — спросил Сильвер тихо, чтобы не услышали другие кандидаты. — Лучше не бывает, — просиял Соник. — Просто представил кое-что смешное. Он не врал. Он представил лицо короля, когда тот поймёт, кого притащил на эти сборы. Вы ещё пожалеете, ваше величество. Обещаю. Комната, куда их привели, была меньше тронного зала, но больше кабинета. Посередине — длинный стол, покрытый бархатной скатертью. На стене — портрет короля в полный рост: чёрный ёж в короне, с мечом у пояса, с лицом, не выражающим ничего. Соник глянул на портрет, потом на живого короля, который сидел во главе стола. На портрете хоть чуть-чуть доброжелательнее, — подумал он. — Или это художник приврал? Сегодня Шэдоу был без короны, в простой чёрной рубахе, расстёгнутой на две пуговицы. Иглы — колючие, острые — торчали во все стороны, как защитная стена. «Не подходи — уколешься». Ну уколоться я всегда успею, — мысленно хмыкнул Соник. — Сначала повеселимся. Рядом — Сильвер. Белоснежный, с янтарными глазами, с блокнотом в руке. Он что-то быстро писал, не поднимая головы, но Соник заметил, как поблёскивают капельки пота на его лбу. Тоже нервничает. Или от меня? Семь кандидатов выстроились в шеренгу. Соник оказался четвёртым — не первый, не последний, в самой середине. Идеально. Пусть сначала посмотрят на паиньков, а потом — бах! — и я. — Первая, — объявил Сильвер. Девушка-лисица с рыжей шерстью и пушистым хвостом вышла вперёд. Говорила тихо, почтительно, каждое слово — как мёд. Король задал пару вопросов — она ответила, не поднимая глаз. Скукотища, — подумал Соник. — Так и уснуть можно. — Второй. Юноша-енот, бледный как смерть, шагнул вперёд. Его трясло так, что зубы стучали. Король задал три вопроса — енот выдавил из себя что-то невнятное и чуть не упал, отходя. Бедняга. Его бы не на отбор, а в постель с грелкой. — Третий. Девушка-рысь. Уверенная, с холодными глазами. Отвечала чётко, как по писаному. Без эмоций, без жизни. Кукла, — констатировал Соник. — Красивая, но кукла. — Четвёртый. Соник шагнул вперёд. Внутри всё дрожало — от страха, от злости, от адреналина, который заливал кровь, как огненная река. Но он улыбнулся. Широко, дерзко, во все тридцать два зуба (ну, сколько там у ежей зубов — неважно). — Доброе утро, ваше величество! — сказал он бодро, как школьник, который пришёл на экзамен, но вместо зубрёжки всю ночь играл в карты. — Как спалось? Мне, знаете ли, непривычно. Подушки слишком мягкие. Чуть не утонул. Сильвер поперхнулся воздухом. Перо выпало из его белоснежных пальцев и покатилось по столу, оставляя чернильный след. Король не пошевелился. Только его рубиновые глаза — два холодных угля — упёрлись в Соника. — Ты, — сказал он. Без вопросительной интонации. Просто «ты». — Я, собственной персоной, — Соник слегка поклонился, изображая шутовской реверанс. — Соник, просто Соник. Двадцать лет. Не женат. Любимый цвет — синий, как вы могли заметить. Не курю, не пью, мечом махать умею. Ну и бегаю быстро. Очень быстро. Если что — догоняйте. — Зачем ты здесь? — голос короля был спокойным, но в нём появилось что-то новое. Любопытство? Соник не понял. — Честно? — Соник наклонил голову набок, притворно задумавшись. — Думал, это рыцарские сборы. Ошибся, как видите. Но раз уж пришёл — не пропадать же добру. Может, вы меня в стражу возьмёте? Я не привередливый. Согласен даже на ночные дежурства. Сильвер издал звук, похожий на всхлип утопающего. Король поднял бровь. Только одну. Это было похоже на чудо природы — Соник даже залюбовался. — Ты всегда такой... говорливый? — Только когда мне есть что сказать. — Соник пожал плечами. — А когда нечего — молчу. Но это редко случается, если честно. — Значит, ты считаешь, что тебе всегда есть что сказать? — Ну, не всегда. Но в вашем присутствии, ваше величество, язык сам развязывается. Наверное, от волнения. — Ты не выглядишь взволнованным. — А я хорошо прячу. — Соник улыбнулся ещё шире. И почувствовал, как внутри всё сжимается от страха. Прячу, да. Если бы вы знали, как у меня коленки трясутся. Король замолчал. Смотрел долго, пристально, изучающе. Соник выдержал взгляд — изумрудный в рубиновый, живой в мёртвый. Ну давай, выгоняй меня. Пожалуйста. Умоляю. Скажи: «Ты мне не подходишь, иди домой». Я даже обижаться не буду. Честное слово. — Забавный, — наконец сказал Шэдоу. — Мне надоели подхалимы. Останься. Соник чуть не споткнулся на ровном месте. — Остаться? В смысле — остаться? — В прямом. Ты — в списке кандидатов. Я ещё не решил. Но пока не решил — ты остаёшься. — Но я... — Соник замялся впервые за весь разговор. — Я же нахамил вам. При всех. — Я заметил. — И вы не злитесь? — Я не сказал, что не злюсь. Я сказал — останься. — Шэдоу отвернулся к Сильверу. — Следующий. Соник открыл рот, чтобы сказать ещё что-нибудь — съязвить, подколоть, выбесить — но Сильвер уже схватил его за локоть и потащил к выходу. — Ты что творишь?! — прошипел белоснежный ёж, когда они вышли в коридор. — Ты хоть понимаешь, что король может... — Может что? Казнить? — Соник высвободил руку. — За шутки? Ну, тогда ваш король — тот ещё зануда. — Соник! — Ладно, ладно, молчу. — Он прижал палец к губам, изображая послушание. Но глаза — изумрудные, наглые — смеялись. — Скажите лучше, меня выгонят или нет? Сильвер посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Его янтарные глаза — обычно мягкие, почти ласковые — сейчас горели странным огнём. — Нет, — сказал он. — Не выгонят. — Почему? — Потому что ты единственный, кто улыбался. — Сильвер отвернулся и пошёл обратно в комнату, оставив Соника одного в коридоре. — Единственный. Соник прислонился к стене и выдохнул. Не выгнали. Не выгнали, чёрт возьми! Что ж, ваше величество. Вы сами напросились. В покои он вернулся с новой энергией. Скинул халат — в угол. Швырнул подушку — на пол. Схватил графин с водой и сделал большой глоток, прямо из горла — потому что эти церемонии с чашками и блюдцами не для него. — Так, — сказал он вслух, расхаживая по комнате. — Первый раунд — разведка боем. Король не злится. Вернее, злится, но не выгоняет. Значит, нужно усилить. Он остановился перед зеркалом, посмотрел на своё отражение. Лазурная шерсть цвета египетского синего. Изумрудные глаза. Пучки игл дугообразно направлены вниз — и ни один не торчит, все лежат аккуратно, как их уложили служанки. — Вылитый паинька, — скривился Соник. — Нет, так не пойдёт. Он взъерошил иглы руками, растрепал их, сделал похожими на гнездо после урагана. — Так лучше. Он расстегнул верхние пуговицы рубахи — не для соблазнения, а для удобства. Пусть висит, как попало. — Ещё что? — он задумался, глядя на своё отражение. — А, знаю. Он залез на кровать, потом на подоконник, потом спрыгнул — громко, с шумом. Сдвинул ковёр — пусть лежит криво. Отодвинул стул от стола — пусть стоит посреди комнаты. Когда слуга зашёл убрать посуду, то замер на пороге, глядя на этот кавардак. — О, привет! — Соник помахал ему рукой. — Скажите там своим, что уборка не нужна. Мне так удобнее. Слуга — молодой барсук — вытаращил глаза, молча собрал тарелки и пулей вылетел из комнаты. — Побежал докладывать, — хмыкнул Соник. — Отлично. Пусть знают — к ним заехал не паинька, а... Он не договорил. Потому что дверь открылась без стука. На пороге стоял Сильвер. Белоснежный ёж обвёл взглядом комнату — растрёпанные иглы Соника, перевёрнутый ковёр, стул посреди прохода — и медленно закрыл глаза. — Ты решил меня убить, — сказал он обречённо. — Вовсе нет! — Соник расплылся в невинной улыбке. — Я просто обустраиваюсь по-своему. — А иглы? — А что иглы? Иглы должны дышать. А в этой укладке они задыхаются. — Ты... — Сильвер потер переносицу, как будто у него болела голова. — Ты хоть понимаешь, что король мог прийти сюда? В любую минуту? — А что, у него привычка врываться без стука? Сильвер промолчал. — О, — Соник присвистнул. — Значит, есть такая привычка. Спасибо, что предупредили. Я подготовлюсь. — К чему? — К встрече. Сделаю вид, что я ещё больший разгильдяй, чем есть на самом деле. Сильвер посмотрел на него долгим, усталым взглядом. А потом — неожиданно — уголки его губ дрогнули. — Ты невозможен, — сказал он. — Это я слышу впервые, — соврал Соник, сверкнув изумрудными глазами. — Обычно говорят — «ты потрясающий» и «гениальный». — Кто говорит? — Я сам. В зеркале. По утрам. Сильвер не выдержал — хмыкнул. Совсем тихо, но Соник услышал. Прогресс, — отметил он про себя. — Белоснежный начинает оттаивать. — Ладно, — сказал Сильвер, направляясь к выходу. — Делай что хочешь. Но если король придёт... — он обернулся на пороге. — Постарайся не умереть. — Я быстр, — напомнил Соник. — Если что — убегу. — Не убежишь. Дверь заперта. — А я через окно. — Четвёртый этаж. — Я прыгучий. Сильвер покачал головой и вышел, но уже без прежней обречённости. А Соник остался стоять посреди разгромленной комнаты, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и упрямое. Ничего, ваше величество. Мы ещё повеселимся. Вечером — или уже ночью, Соник потерял счёт времени — дверь его покоев снова открылась без стука. Он сидел на подоконнике, свесив одну ногу, и грыз яблоко — второе за сегодня, слуга принёс целую корзину. Увидев вошедшего, он чуть не поперхнулся. В дверях стоял король. Шэдоу был в том же чёрном, без короны, без украшений. Простой, как смерть. И такой же пугающий. — Ваше величество, — Соник спрыгнул с подоконника, поклонился — но не низко, а так, для проформы. — А мы вас не ждали. Вернее, ждали, но не так быстро. Яблоко будете? Он протянул надкусанное яблоко. Король посмотрел на яблоко, потом на Соника. Лицо — каменная маска. — Я пришёл поговорить. — О чём? — О тебе. — А что обо мне говорить? — Соник пожал плечами, откусил ещё кусок, прожевал, даже не прикрывая рот. — Я простой парень из кузницы. Мечтаю стать рыцарем. Ну и бегаю быстро. Всё. — Ты врёшь. — Я? — Соник прижал свободную руку к груди, изображая оскорблённую невинность. — Да я никогда... — Ты врёшь, — повторил Шэдоу. Спокойно, без злости. — Ты не просто парень из кузницы. У тебя нет родословной. Нет документов. Ты появился из ниоткуда. Это невозможно. — А вот представьте — возможно, — огрызнулся Соник. — Я жил, рос, тренировался, сдавал экзамены. У меня есть дядя. Есть друг. Есть мечта. Этого мало? Король сделал шаг вперёд. Потом другой. Остановился в двух шагах от Соника. — Ты не боишься меня, — сказал он. — Боюсь, — честно ответил Соник. — Очень. У меня внутри всё дрожит. Но вы, ваше величество, не производите впечатления человека, который убивает за честность. Поэтому я честен. — А если я скажу, что убиваю? — Тогда я скажу, что это была приятная встреча, и прыгну в окно. — Соник кивнул на распахнутую створку. — Четвёртый этаж, но я прыгучий. Шэдоу замолчал. А потом — Соник мог поклясться — в его рубиновых глазах мелькнуло что-то. Не тепло — слишком рано для тепла. Но что-то человеческое. — Ты странный, — сказал король. — Я слышал это слово. Обычно после него говорили «но нам с тобой по пути». — И часто тебе говорили «по пути»? — Достаточно. — Соник улыбнулся — не нагло, не дерзко, а как-то по-простому, по-своему. — Я вообще компанейский парень, ваше величество. Если вы дадите мне шанс, мы могли бы стать... ну, не друзьями. Но хотя бы не врагами. — Я не ищу друзей. — А кого вы ищете? Шэдоу не ответил. Развернулся и вышел, не попрощавшись. Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Соник выдохнул, прислонился к стене и сполз на пол. Яблоко выпало из дрожащей руки. — Господи, — прошептал он, прижимая ладони к лицу. — Что я творю. Но внутри, под слоем страха, жила маленькая, наглая надежда. Авось выгонят. Авось. Он поднял голову к потолку, к фрескам с ангелами и голыми телами, и улыбнулся. — Слышишь, дядя Чак? — прошептал он в пустоту. — Я не сдался. Я ещё побешу этого короля. А потом вернусь домой. И мы будем смеяться над этим, как над страшным сном. Звёзды за окном не ответили. Но где-то далеко, за лесом, в маленькой кузнице, старый светло-голубой ёж с седыми усами и карими глазами сидел у потухшего горна и тоже смотрел на небо. И молился. И верил. За несколько дней Соник успел своими выходками одновременно и выбесить прислугу, и понравиться им. Всё началось с первого же утра после собеседования. Служанка — молодая мышка с пепельной шерстью — зашла в его покои, чтобы принести завтрак, и застыла на пороге. Кровать была не заправлена (Соник принципиально спал поверх одеяла), подушки валялись на полу, ковёр съехал к стене, а на столе стоял графин, из которого лазурный ёж пил воду прямо горлышком, не пользуясь чашкой. — Доброе утро! — бодро поздоровался Соник, сидя на подоконнике и болтая ногой. — А что у нас сегодня на завтрак? Надеюсь, не омлет? Третий день омлет. Я уже начинаю чувствовать себя курицей. Мышка растерянно моргнула. — Омлет, господин, — сказала она тихо. — С зеленью. — Господин? — Соник скривился, будто лимон съел. — Зовите меня просто Соник. Или «эй, ты». Или «синий нахал». Мне без разницы. А омлет... ну, ладно. Оставьте. Но завтра попросите повара сделать яичницу. С беконом. И чтобы желток жидкий был. — Я... я передам, господин. — Соник, — поправил он. — И не бойтесь вы так. Я не кусаюсь. Ну, если только меня не попросят. Мышка покраснела до кончиков ушей и вылетела из комнаты быстрее, чем Соник успел моргнуть. Через час вся прислуга Северной башни знала: в покоях поселился ненормальный. К обеду слухи обрасли подробностями. Соник, как выяснилось, отказывался надевать шёлковые халаты («Это тряпки для бабушек, дайте мне нормальную рубаху!»). Он требовал, чтобы ему приносили воду не в кувшине, а в большой кружке, «чтобы за раз можно было выпить, а не по глоточку цедить». Он ходил по коридорам босиком, потому что «тапки жмут». Он здоровался со стражниками за руку (те теряли дар речи, привыкшие к безликой вежливости). Он спрашивал служанок, как их зовут, и запоминал имена («Ты же Листочка, да? У тебя серая шерсть с белым пятном на ухе, я запомнил!»). Он даже умудрился разговорить старуху-прачку, которую все в замке считали немой. Оказалось, она не немая — просто с ней никто не говорил тридцать лет. — Вы невыносимы, — сказал ему Сильвер на третий день, застав Соника в коридоре. Лазурный ёж сидел на подоконнике и кормил голубей крошками от булки, которую стащил из кухни. — Это комплимент? — уточнил Соник, не оборачиваясь. — Это диагноз. — О, у меня их много. Синдром болтливого ежа, острый приступ наглости, хроническая неспособность сидеть на месте. — Он повернулся к Сильверу, сверкнув изумрудными глазами. — Но знаете что, господин советник? Мне кажется, вам здесь не хватало именно этого. Немного жизни. Немного цвета. Он кивнул на проходящую мимо служанку — та, заметив его взгляд, неуклюже поклонилась и смущённо улыбнулась. — Вы заметили? — спросил Соник. — Она улыбнулась. Я здесь три дня, а видел улыбки больше, чем за всю жизнь во дворце. Это нормально? Сильвер промолчал. Но его янтарные глаза смотрели на Соника с чем-то новым — не раздражением, не усталостью. С задумчивостью. — Ты странный, — повторил он слова короля. — Это я уже слышал, — отмахнулся Соник и бросил голубям последнюю горсть крошек. — Буду ждать новых эпитетов. «Невыносимый», например, мне нравится. Или «ходячее бедствие». Или «кошмар в лазурной шерсти». — Он встал, отряхнул руки и подмигнул Сильверу. — Работаем над репутацией, господин советник. Работаем. К концу пятого дня Соник поймал себя на странном ощущении. Он шёл по коридору — босиком, в простой рубахе, которую выпросил у прачки (старая, выцветшая, но своя, родная), — и напевал под нос какую-то дурацкую песенку, которую они с Наклзом сочинили ещё в детстве. «Эх, раз, ещё раз, много-много-много раз. Быстрее ветра, выше гор, Соник всех обгонит...» Из-за угла вывернулась та самая мышка с пепельной шерстью — Листочка, как он её назвал. Увидев Соника, она сначала испуганно прижалась к стене, а потом, заметив, что он не собирается делать ничего страшного, расслабилась и даже улыбнулась. — Добрый вечер, господин Соник, — сказала она. — Просто Соник, — поправил он в сотый раз. — И тебе добрый вечер, Листочка. Как там твои маленькие? Выздоровели? У неё было двое детей — он запомнил случайно, когда она проговорилась за завтраком. Младший болел, и Листочка волновалась. Она расплылась в улыбке — такой широкой, что её серые глазки превратились в щёлочки. — Выздоровел, господин. Спасибо, что спросили. — Я же сказал — просто Соник. — Он подмигнул и пошёл дальше, оставив её сиять. И вот тогда он почувствовал это. Лёгкий позыв в груди. Тепло. Пьянящее, щекочущее чувство, которое поднималось откуда-то изнутри, как пузырьки в бокале с шипучкой. Свобода. Она была здесь — посреди запертых дверей, стражников, шёлка и лаванды. Не та свобода, когда можно бежать куда глаза глядят. А другая. Когда ты остаёшься собой, когда весь мир давит, гнёт, пытается сломать. Адреналин. Веселье. Вызов. — Это уже интересно, — прошептал Соник, чувствуя, как губы расползаются в улыбку. — Очень интересно. Он не заметил, как напевать песенку начал громче. И как стражник у дальней двери — молодой парень, волк с серыми глазами — притопывал ногой в такт. На шестой день Сильвер нашёл его на том же подоконнике. — Ты не поверишь, — сказал белоснежный ёж без предисловий. — Ещё двоих отправили домой. Соник оторвался от созерцания голубей. — Кого? — Рысь и енота. Рысь — слишком холодная, король сказал, что «не хочет завтракать со статуей». Енот — сам попросился. Сказал, что не выдерживает. — Бедный парень, — вздохнул Соник. — Его и так трясло. Он бы здесь поседел за неделю. — Осталось четверо. — Сильвер заглянул в свой блокнот. — Ты, лисица, две сестры-кошки. Завтра — новый этап. — Какой? — Не знаю. Король не говорит. — Сильвер поднял на него янтарные глаза. — Но он спрашивал о тебе. — Обо мне? — Соник притворно удивился. — Что именно? — «Этот лазурный ещё жив?» — дословно. — Сильвер помолчал. — Я сказал — жив. И даже здоров. И что ты распугал половину прислуги, подружился с остальной и разорил кухню, потому что требуешь яичницу с жидким желтком каждое утро. — И что он? — Сказал: «Хорошо». — «Хорошо»? — Соник нахмурился. — И всё? — И всё. — Сильвер убрал блокнот. — Ты ему интересен, Соник. А когда король кому-то интересен... — он не договорил. — То? — То этот кто-то обычно остаётся. Надолго. Сильвер ушёл, оставив Соника на подоконнике с голубями и странным чувством в груди. Тепло? Да. Пьянящее чувство свободы? Тоже. Но теперь к ним примешивалось что-то ещё. Сложное, тяжёлое, как недосказанная мысль. Остаться. Надолго. Соник посмотрел на свои лазурные руки с персиковыми пальцами. На старую рубаху, которую выпросил у прачки — единственную вещь, которая пахла не лавандой, а домом. — Нет, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я всё равно сделаю так, чтобы меня выгнали. Но голос внутри — тот самый, который шептал про тепло и свободу — ответил: А если не выгонят? Соник не нашёлся, что ответить. Он спрыгнул с подоконника, подошёл к столу, налил себе воды из кувшина (в кружку! большую, которую сам принёс с кухни!). Выпил залпом, вытер рот рукавом. — Разберёмся по ходу, — сказал он пустой комнате. — Я быстрый. Если что — придумаю что-нибудь. Он улыбнулся своему отражению в тёмном окне. И пошёл на кухню — требовать ужин. Потому что искать ответы на неудобные вопросы лучше с полным желудком. Вечером в воскресенье король Шэдоу обычно посещал особое крыло в медицинском отделении замка. Никто из прислуги не знал, что именно там происходило, — дверь всегда была заперта, а стражники у входа стояли самые проверенные, из личной гвардии. Ходили слухи — один страшнее другого. Кто-то шептал, что король там лечит старую рану, полученную в битве с драконом. Кто-то — что его величество встречается с тайной любовницей. Кто-то — что там проводятся тёмные ритуалы для укрепления власти. Правда была куда прозаичнее. И куда печальнее. Особое крыло оказалось просто комплексом комнат для релаксации. Каменные стены, обшитые тёплым деревом. Приглушённый свет масляных ламп, пахнущих сандалом. Тихое журчание воды — в углу работал небольшой фонтанчик, выточенный из чёрного мрамора. И тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Шэдоу лежал на широкой кушетке, лицом вниз, пока старый лекарь — барсук с седой шерстью и дрожащими руками — разминал ему спину. Пальцы лекаря двигались медленно, профессионально, находили узлы напряжения, которые скапливались в чёрно-алых мышцах за неделю. — Шея, ваше величество, — бормотал барсук, надавливая на позвонки. — В шее опять зажим. — Угу, — отозвался Шэдоу. Голос был глухим, безразличным. — Плечи тоже. В плечах — камень. Вы опять много работали. — У меня работа такая. — Работа не должна убивать, ваше величество. — Лекарь осмелился на эту фразу только потому, что служил королю двадцать лет и знал: за правду его не накажут. Во всяком случае, за такую. — Головой вы не отдыхаете. Никогда. Я это вижу. И это в любой момент перерастёт в нечто серьёзное. Мигрень. Бессонницу. Или хуже — нервный срыв. Шэдоу промолчал. Лекарь вздохнул, закончил массаж, укрыл короля простынёй и бесшумно вышел, забрав свои масла и притирания. Шэдоу остался один. Он полежал ещё несколько минут, глядя в узор паркета, потом медленно сел, накинул на плечи халат — тёмно-бордовый, почти чёрный, с золотой вышивкой на вороте — и перешёл в соседнюю комнату. Здесь было меньше уюта и больше работы. В углу горел камин — высокий, с чугунной решёткой, за которой потрескивали берёзовые поленья. Возле камина — два кресла с высокими спинками, обитые бархатом цвета тёмной крови. Между ними — столик с графином и бокалом. Шэдоу сел в правое кресло, налил себе вина. Рубиновая жидкость плеснулась о стенки хрусталя, пахнула вишней и терпкими травами. Он сделал глоток. Потом другой. И уставился в огонь. Через некоторое время дверь открылась — тихо, почтительно — и вошёл Сильвер. Белоснежный ёж был в своём обычном серебристом камзоле, с блокнотом под мышкой и неизменными янтарными глазами, которые сегодня казались особенно усталыми. Наверное, опять засиделся за бумагами. — Ваше величество, — сказал он, склоняя голову. — Приношу извинения за опоздание. Последние отчёты заняли больше времени, чем я рассчитывал. — Садись, — бросил Шэдоу, указывая на соседнее кресло. Сильвер сел. Осторожно, на самый край, будто боясь, что бархат его проглотит. — Отчёты? — напомнил король. — Да, ваше величество. — Сильвер открыл блокнот, пролистал несколько страниц. — По кандидатам. Осталось четверо. Лисица — Алисия, двадцать один год, знатного рода. Кошки-сёстры — Мира и Лира, девятнадцать и двадцать, из обедневшей дворянской семьи. И... — он запнулся на секунду. — Соник. — Соник, — повторил Шэдоу. Его голос не изменился, но пальцы, сжимавшие бокал, чуть заметно дрогнули. — Что по нему? — Всё ещё ничего, ваше величество. — Сильвер понизил голос, будто говорил о государственной тайне. — Пусто. Совсем. Ни записей о рождении, ни упоминаний родителей. Ни долгов, ни связей. Даже соседи ничего о нём не знают — появился у кузнеца младенцем, и всё. — Как такое возможно? — Я не знаю, ваше величество. — Сильвер поднял на короля свои янтарные глаза. — Но я продолжаю поиски. Шэдоу отставил бокал, поднялся, подошёл к камину. Встал спиной к Сильверу, глядя на огонь. — Он странный, — сказал король. — Кто? — не понял Сильвер. — Соник. Он... не такой, как остальные. Те молчат, кланяются, боятся. А этот... — Бесит прислугу, — подхватил Сильвер, и в его голосе неожиданно проскользнула тёплая нотка. — Требует, чтобы его называли просто по имени. Ходит босиком по коридорам. Спрашивает у служанок, как их зовут. Старуху-прачку разговорил — вы знаете, ваше величество? Ту, которую все считали немой. Оказалось — не немая. Просто никто с ней не говорил тридцать лет. Шэдоу медленно повернулся. — Тридцать лет? — Тридцать, ваше величество. Она работает во дворце с юности. И всё это время с ней никто не сказал ни слова, кроме этого... лазурного нахала. Король замолчал. Его рубиновые глаза — обычно холодные, как две капли застывшей крови — сейчас смотрели куда-то внутрь себя. — Тридцать лет, — повторил он тихо. — Я даже не знал, что она существует. — Никто не знал, ваше величество. — Сильвер позволил себе небольшую паузу, а потом добавил, почти шёпотом: — Кроме Соника. Шэдоу вернулся в кресло, взял бокал, но пить не стал. Просто смотрел на рубиновую жидкость, которая отражала пламя камина. — Сильвер, — сказал он наконец. — Да, ваше величество? — Что ты думаешь о нём? Честно. Сильвер помолчал. Собрался с мыслями. Его белоснежная шерсть на загривке слегка приподнялась — признак волнения. — Я думаю, ваше величество... — он начал медленно, подбирая слова, — что этот ёж — единственный за многие годы, кто не пытается вам угодить. Единственный, кто не боится вас до потери пульса. Единственный, кто говорит то, что думает, а не то, что вы хотите услышать. — Это ты к чему? — К тому, ваше величество, что вы спрашивали меня, кого бы я порекомендовал. Не по формальным признакам — по душе. — Сильвер поднял глаза. — Я рекомендую Соника. Шэдоу долго смотрел на него. Так долго, что белый ёж уже начал жалеть о своей откровенности. — А остальные? — спросил король. — Лисица. Кошки. Они тоже боятся? — Все боятся, ваше величество. — Сильвер вздохнул. — Только по-разному. Лисица боится и старается это скрыть за вежливостью. Кошки бьются в истерике по ночам — я слышал, служанки говорили. А Соник... — он замялся. — Соник боится, но делает наоборот. Он смеётся, когда страшно. Шутит, когда хочется плакать. Он... живой, ваше величество. Настоящий. Шэдоу отставил бокал на столик. — Оставь отчёты, — сказал он. — Я посмотрю сам. — Хорошо, ваше величество. — Сильвер встал, положил блокнот на край столика и направился к выходу. У двери он обернулся. — Ваше величество? — Что ещё? — Сегодня он опять на кухню ходил. Требовал яблочный пирог. Повар сказала — не положено по меню. А он... — Сильвер кашлянул, скрывая улыбку. — Он сел на пол и сказал, что не уйдёт, пока не получит пирог. Прямо посреди кухни. На полу. Шэдоу приподнял бровь — то самое редкое движение, которое означало у него высшую степень удивления. — И что? — Повар не выдержала. Испекла. Пирог съели всей кухней. Вместе с Соником. Шэдоу молчал. Смотрел в огонь. — Иди, — сказал он наконец. Сильвер вышел. Король остался один в комнате, где пахло сандалом, вином и чем-то ещё. Чем-то новым, незнакомым, что врывалось в его размеренную, холодную жизнь последние несколько дней. Он подумал о лазурном еже, который ходит босиком по коридорам и ест пирог с поварами на полу кухни. Который разговорил немую прачку и запомнил имя служанки. Который улыбается, когда весь мир давит. — Соник, — тихо произнёс Шэдоу, пробуя имя на вкус. В огне треснуло полено, рассыпав сноп искр. А где-то в другом крыле замка лазурный ёж сидел на подоконнике, грыз яблоко и думал о том, как бы ещё подбесить короля, чтобы тот наконец выгнал его домой. Он не знал, что король думал о нём. И что думал — совсем не о том, чтобы выгнать.