Опаленные сердца // Scorched Hearts

      15. ЭЛЛЬ       Вспышки боли накатывали волнами. Сначала её накрывала белая пелена — тошнотворное ощущение, от которого хотелось до крошева стиснуть зубы; затем оно на мгновение отступало. В эти промежутки на неё обрушивался вихрь воспоминаний: одни — совсем свежие, другие — давно забытые, выкопанные из-под груды более важных дел.       После изнурительной волны боли в висках она почувствовала, как сознание перенесло её на заброшенный пляж. Белый песок щекотал ступни, волны океана приходили и уходили с мерным шепотом. Этот образ принес ей утешение: она вспомнила тихие утренние часы, шуршание стенок палатки, когда она ускользала из лагеря, чтобы пробежаться по берегу, залитому ранним солнцем и облизанному языками прибоя.       Долгое время она не чувствовала себя человеком — скорее рекой воспоминаний. События её жизни казались никак не связанными между собой, да она и не пыталась искать эту связь. Вместо этого, подобно сновидениям, они переносили её из одного места в другое без всякой видимой цели. Ей оставалось только принять это как свою реальность и наблюдать, как то, что уже произошло когда-то, разворачивается вновь. Её разум существовал в вечности. В памяти не было момента начала этого состояния, а так как она не помнила никакого другого способа бытия, у неё не было причин ждать конца.       Одни сцены, в которые её бросало, тревожили, другие — дарили покой. Изнурительная нить боли, протянувшаяся от головы к ногам, на миг парализовала мысли Элль, но вскоре это перестало иметь значение. Её руки крепко упирались в деревянную поверхность. Голос сорвался на крик, она злилась, но не понимала почему. Теплый приглушенный свет падал с потолка. В комнате был кто-то еще. Её голос звучал так же гневно, как шторм, разбивающийся о прибрежные скалы.       — Как ты могла мне врать?       — Черт. — Элль почувствовала, как пальцы прижались к вискам, массируя их. Она была на пределе. — Это ничего не значило, я же сказала. Я была пьяна. Это просто ничего не значило.       — Для меня это значило многое, Элль. Тебе это всё еще важно? Вдобавок ко всему, ты не раз лгала мне прямо в лицо!       Ноги сами несли Элль по комнате. Она была лишь зрителем, наблюдавшим за всем изнутри собственной головы. Слова вырывались сами собой:       — Какой у меня был выбор? Мы можем просто проехать это, притвориться, что ничего не было.       Собеседница покачала головой. Элль видела, как по её лицу бегут тонкие дорожки слез.       — Майя, — произнесла она, подходя ближе.       — Я не хочу быть с человеком, который так буднично меня ни во что не ставит. Если ты не способна соблюдать элементарные договоренности, это лишь доказывает твой эгоизм, Элль. А ты знаешь, какой эгоисткой можешь быть. — Майя ушла в другую комнату, скрывшись из виду.       Элль рухнула на диван. Его мягкость контрастировала с острым клубком чувств, сжимавшим грудь. Она чувствовала себя запертой в самой себе. Ей хотелось сбежать. Она понимала, что эта ситуация не закончится добром, не разрешится в этой комнате, и это давило на неё неподъемным грузом.       Но затем она начала ускользать, её сознание растворилось в знакомой бархатной черноте небытия, в паузе между мыслями. Тепло этих объятий утешило её, унесло прочь от боли, высоко и далеко, оставив позади тело с его тяжелыми конечностями, которые сознание было не в силах тащить за собой. Она погрузилась в состояние «не-бытия» — без снов и воспоминаний, без мыслей и восприятия. Остались лишь механические ритмы организма: мерные вдохи и выдохи, и неустанное биение сердца, не прекращающее свой марш.       Слева послышалось смешение звуков. Ей потребовалось время, чтобы распознать в этих цепочках голоса разной высоты и ритма. Какое-то время её забавляло удерживать нити этих голосов в уме. Не зная точно, что с ними делать, она сжимала и растягивала их, прислушиваясь к тому, как они достигают её слуха. Одни были пушистыми на ощупь, другие — скользкими и маслянистыми, третьи — хриплыми. Она чувствовала, как они гнездятся в её мозгу, отдаются эхом или вонзаются в самую глубь.       Из этой сети постепенно вычленилось нечто, опознанное ею лишь позже: понимание того, что нити можно разделить на отрезки, на маленькие слова. Обнаружение слов доставило ей огромное удовольствие; каждое слово несло в себе образ, становясь связующей тканью, клеем, лепившим коллажи из картинок.       Вскоре она поняла, что коллажи приносят с собой эмоции или новые наборы воспоминаний. Словно вагоны, они сцеплялись в предложения, а те играли друг с другом, сталкиваясь, как футболисты на поле. Она превратила пространство своего разума в игровую площадку и наблюдала, как нити звуков вяжут слова, слова склеиваются в фразы, а фразы уносятся поездами мыслей. Иногда её понимание сходило с рельсов. Иногда звуков было слишком много, чтобы уследить за всеми. Но со временем из тумана проступили полноценные разговоры.       — Она когда-нибудь поправится окончательно?       — Врачи пока не дают никаких четких прогнозов.       — А правда, что её оперировала бывшая?       Слово «бывшая» несло в себе мощный эмоциональный заряд. Мысли всколыхнулись, создавая абстрактные узоры, которые вскоре осели в реальности воспоминаний. Она извлекла из памяти образ Майи.       Всплыла сцена гнева в гостиной, а следом — множество других. Тепло, прижатое к груди. Успокаивающий голос. Воспоминание о Майе принесло внезапную полноту чувств самых разных оттенков. Эти образы пробудили разум, и вскоре произошло нечто ошеломляющее: она вспомнила, как поднимать веки, и хлынувший свет больно ударил по глазам.       — Боже мой, смотрите! Она очнулась! — О’Мэлли ткнула пальцем в сторону Элль, которая впервые за несколько дней пришла в себя и теперь пыталась осознать происходящее.       — Не тычь пальцем, это невежливо, — слабо улыбнулась та.       Пожарные были готовы прыгать от радости, услышав её голос. Они заговорили все разом, перебивая друг друга: у каждого был вопрос, каждый хотел сообщить Элль что-то важное. Она обвела взглядом мелькающие лица и заметила отсутствие той самой, главной фигуры.       — Майя знает, что я здесь? — спросила она, и голос её прозвучал болезненно слабо.       Друзья переглянулись с беспокойством, зашептались. «Надо позвать медсестру. Она плохо выглядит». Джонсон выбежал в коридор. Капитан Рамирес подошла ближе и осторожно коснулась руки Элль.       — Майя была в бригаде, которая везла тебя сюда, — улыбнулась она. — Она долго сидела в приемном покое, прежде чем вернуться к работе. Мы обязательно позвоним ей, как только она сможет прийти.       Элль удивленно моргнула.       — Откуда вы обе друг друга знаете?       — Вообще-то мы познакомились здесь, в больнице, когда навещали тебя. — Капитан кивнула. — Она замечательная женщина, Элль.       Глаза Элль наполнились слезами, и она отвернулась, чтобы не выглядеть слишком сентиментальной. Рамирес тактично отступила на шаг и отвела взгляд.       — Элль, ты выглядела хреново, когда мы вытащили тебя из здания, честное слово, — сказала Хейли, закрывая дверь. — Медсестра уже идет.       — Ты нас всех напугала, — добавила Рамирес. — Надо быть чертовски крепким орешком, чтобы выжить после такого.       Все согласно закивали, глядя на Элль с состраданием. Она почувствовала неловкость — её почти жалели, и ей захотелось как можно скорее сменить тему.       — Если честно, ребят, чувствую я себя паршиво. Толку от меня теперь ноль, а в городе всё еще такой бардак.       — Элль, не знала, что ты склонна к жалости к себе, — притворно-удивленным тоном протянула О’Мэлли, но тут же осеклась под тяжелым взглядом Рамирес и остальных.       — Ты права, — кивнула Элль. — Это жалость к себе. Но я просто пытаюсь быть честной.       — У нас много пожарных. Один человек, даже такой блестящий, как ты, погоды не сделает, — по-деловому произнесла Рамирес, но в её голосе прозвучало нечто мягкое, что действительно успокоило Элль.       Она смогла только выдавить «хмм» в подтверждение слов капитана. Она боялась, что если заговорит, то снова расплачется. Ситуация подавляла её; она чувствовала слабость и не знала, как на всё это реагировать. Ей не хотелось просить друзей уйти, но толпа в палате явно не шла на пользу.       Когда вошли врач и медсестра и попросили всех выйти, Элль испытала огромное облегчение. Постепенно боль в сознании усилилась, дыхание стало прерывистым. С каждой минутой усталость накатывала всё сильнее.       — Как вы себя чувствуете, мисс Родригес?       Последовали долгие и изнурительные расспросы о чувствительности в разных частях тела, уровне боли и ясности мыслей. Элль начало нестерпимо клонить в сон, словно кто-то тянул её за рукав в бездну сновидений, покоя и тишины. Врач выглядел обеспокоенным.       — Вы этого не чувствуете, мисс Родригес?       — Чего именно? — спросила она, внезапно взбодрившись от тревожного предчувствия. Судя по выражению лица доктора, что-то было не так. Но что?       — Я касаюсь вашей ноги, — мягко пояснил он.       Элль опустила взгляд туда, где была его рука. Он действительно касался её ноги, но она ничего не чувствовала. Она посмотрела на него с ужасом, видя, как вся её карьера рассыпается прямо на глазах.       — Что случилось? — спросила она, когда он убрал руку и начал быстро делать записи. Он смотрел на неё сочувственно, но действовал механически — его сострадание было отработанной, профессиональной маской. Она не знала, как относиться к этой специфической холодности.       — Вы получили серьезную травму мозга. Некоторый паралич был ожидаем, даже учитывая ту экстренную помощь, которую вам оказали. Разумеется, мы будем работать над реабилитацией.       — Значит, я смогу вернуться к прежнему состоянию? — нетерпеливо выпалила Элль.       — Мы не можем знать наверняка, мэм. Сейчас постарайтесь как можно больше отдыхать. Вы всё еще на самой ранней стадии выздоровления. — Он подбадривающе улыбнулся и вышел.       Медсестра последовала за ним, напоследок показав Элль, как вызвать персонал, и поставив на столик новые бутылки с водой. Узнав о своем состоянии, Элль мгновенно растеряла всю сонливость. Она была на взводе, напугана неопределенностью своего профессионального будущего и, прежде всего, совершенно потеряна. Она пыталась вспомнить, что привело к аварии, но в памяти всплывало лишь бездонное чувство стресса. Должно быть, это было прямо перед тем, как её накрыло обломками. Ей стало страшно: вдруг это её вина? Вдруг из-за того, что она была рассеянна, она совершила ошибку, а посетители из вежливости промолчали? Страх поселился в животе и сидел там до тех пор, пока её мысли не прервал звонок телефона на тумбочке. От вибрации аппарат медленно полз к краю, и наконец, Элль дотянулась до него.       — Да? — произнесла она, всё еще не привыкнув к слабому звуку собственного голоса.       — Элль? — Капитан Хантер. Кого-кого, а её Элль точно не ожидала услышать. — Как ты себя чувствуешь?       — Э-э... Ну, трудно сказать. — Элль была не готова описывать свое состояние, хотя понимала, что в ближайшие недели ей предстоит множество таких разговоров. — Паршиво лежать здесь, пока вы все разгребаете то, что осталось от землетрясения. Как там дела, кстати?       — Хмм... Нам удалось спасти много людей из того злосчастного торгового центра. Сама знаешь, каково. Не кори себя. И не вздумай чувствовать вину, это глупо. Мы справимся. От тебя требуется только одно — лечиться и, возможно, хорошенько поговорить с Майей.       — Откуда вы все знаете Майю? — Элль могла поклясться, что услышала усмешку в голосе Хантер на последних словах. Она понятия не имела, что могло произойти за те несколько дней, что она была в отключке.       — Мы встретились в больнице. Кстати, это она тебя зашивала.       — Что? — Элль не верила своим ушам.       — Да, я не должна была говорить? Она была там, несла тебя на носилках и оперировала прямо в скорой. И ехала с тобой до самого конца. Она действительно за тебя переживает, так что не просри всё, ладно?       — Ну... Спасибо, что сказала. — Её голос креп с каждым словом, будто голосовые связки заново привыкали к речи. — А как... как семья той девушки?       — Оу. — Теперь притихла сама Хантер. — Марии? Были красивые похороны. Конечно, семья раздавлена, но они знали о рисках, которые сопряжены с этой работой, Элль.       — Хмм. — Элль отчаянно хотелось открыться Хантер, рассказать о том дне и о чувстве вины, которое грызло её. Оно всё еще пряталось в закоулках памяти и давило тяжким грузом. Ей хотелось поговорить с кем-то, кто тоже был там, и спросить, как сама Хантер справляется. Элль сделала глубокий вдох и спросила: — А как ты себя чувствуешь из-за этого, Хэлли?       Хантер долго молчала. В трубке слышалось лишь прерывистое дыхание. Элль ценила этот бессловесный момент, это признание тяжести темы, которая висела между ними, связывая их души сетью скорби и чего-то неразрешенного. Когда Хэлли заговорила, голос её был чуть хриплым и более уязвимым, чем когда-либо раньше.       — Я всегда знала о рисках. Долгое время я думала, что иметь свою семью невозможно из-за специфики моей профессии. Я опекала новичков, вдалбливала им в голову важность внимания к деталям и связи, и всё ради того, чтобы они не пошли туда и не угробили себя. — Она замолчала, переводя дух. — Я всё это знала, Элль. И всё же — в день, когда Мария упала, было чувство, будто внезапно открылась дверь и меня туда засосало без надежды на возврат. Для всех нас это был шок, и в твоем горе нет ничего постыдного. Я бы сказала, это вполне ожидаемо.       Элль задумчиво кивнула, впитывая каждое слово, которое успокаивало её, как капля меда. В голосе Хантер не было спешки или нетерпения, и Элль поняла: возможно, это именно то, что ей было нужно всё это время.       — Думаю, мне нужно было поговорить об этом именно с тобой. Понимаешь, ведь ты тоже была там. Мне кажется, что хотя остальные и желают мне добра, разговоры с ними не приносят такого облегчения, как разговор с тобой.       — Это понятно, — ответила Хантер.       — Я всё еще... чувствую вину. За то, что не предотвратила это, и за то, что выжила, хотя шансов было мало. — Элль хотелось облечь это сырое чувство в какие-то хрупкие слова, завернуть его в оберточную бумагу и подарить Хантер в надежде, что та сама распакует это жгучее ощущение.       — Это естественно. Если честно, я чувствую то же самое каждый день после аварии. — Пауза. — Но мы ничего не можем с этим поделать, Элль, и бесконечные «а что, если» не изменят ситуацию. Нам просто нужно идти вперед: помогать другим, учить их лучше, быть внимательнее и позволять себе горевать наедине с собой. У тебя будет много времени, чтобы всё переварить. Судя по тому, что я слышу, выпишут тебя не скоро.       Элль была бесконечно благодарна за изящную смену темы. Она получила всю поддержку, о которой могла мечтать, и её обнаженные эмоции немного утихли. Затем она с обреченностью посмотрела на свои ноги.       — Я не знаю, что со мной будет. Я не чувствую ног, — вздохнула она.       — Черт.       — Да. Но они говорят о реабилитации и о том, что пока трудно судить, как пойдет восстановление. Так что, может, всё будет не так уж плохо... — сказала Элль с чуть большей надеждой, чем чувствовала на самом деле.       — Что ж, будем держать кулачки. Знай, что в части мы все за тебя горой, Элль. Мне пора, да и тебе нужно поспать, но если что-то понадобится — ты знаешь, кому звонить.       Положив трубку, Элль ощутила потребность переварить всё услышанное. Тот факт, что именно Майя спасла ей жизнь, давил тяжким грузом: она понимала, как трудно было оперировать близкого человека, да еще и голову. Ей нестерпимо хотелось поговорить с ней, но сил после всех сегодняшних встреч не осталось даже на то, чтобы снова взять телефон. Тело стало наливаться свинцом, требуя сна.       Веки начали смыкаться, но что-то помешало ей уснуть сразу. В узкую щелку зрения она увидела газету на тумбочке. С любопытством Элль дотянулась до неё и впилась глазами в первую полосу.       «Еще один пожарный тяжело ранен вслед за трагической гибелью Марии Смит!»       — Гляди-ка, мам, я попала в газеты, — пробормотала Элль себе под нос.       Статья была написана в сенсационном тоне, пестрела восклицательными знаками и домыслами. Журналист пытался угадать травмы Элль, явно не имея надежных источников. Слева была фотография с похорон Марии. Элль было странно видеть себя в одном ряду с ней на одной странице. Она понимала, что была на волосок от смерти, но, выжив, не ощущала той реальной опасности, что висела над ней. Всё произошло, пока она была в отключке — от начала и до конца, — и ей казалось, что сама «смертельность» ситуации полностью ускользнула от её понимания. Она не испытывала страха за свою жизнь, или, по крайней мере, не помнила этого.       Устраиваясь поудобнее и готовясь ко сну, она вспомнила их с Майей после смерти Марии. Вспомнила, какой нежной и заботливой была Майя — так просто и естественно. Она надеялась, что так будет и тогда, когда они увидятся снова. Она знала, что должна извиниться раз и навсегда, начать с чистого листа, чтобы они могли вместе переписать свою историю. Нужные слова должны были как-то прийти к ней, чтобы Майя поняла, как сильно она ей дорога.       С этой мыслью её глаза окончательно закрылись, унося её в мягкие объятия сна. На этот раз не было ни сновидений, ни обрывков памяти. Тело погрузилось в восстановительный покой, и каждая клеточка боролась за то, чтобы собрать её воедино.