Я просто хочу...

Сон пришёл не сразу. Сначала была только темнота — густая, тёплая, обволакивающая, как одеяло, в которое Дельфи закуталась с головой. Потом где-то далеко запела птица, и темнота начала светлеть, превращаясь в зеленоватый сумрак. А потом она открыла глаза и оказалась на лугу. Он был огромным — насколько хватало глаз. Трава по колено, мягкая, шелковистая, пахнущая мёдом и чем-то ещё, чему Дельфи не знала названия. Цветы — жёлтые, белые, синие — качались на ветру, и над ними кружились шмели, толстые, мохнатые, совершенно не страшные. Небо над головой было бледно-голубым, с редкими перистыми облаками, и солнце светило не ярко, а ласково, как майским утром. Дельфи стояла босиком на траве, и под ногами было тепло. На ней было платье — белое, лёгкое, совсем не похожее на ту рваную одежду, в которой она спала. Она провела рукой по подолу и улыбнулась. Хорошее платье. Ей никогда не дарили таких. — Ты проснулась, — раздался голос сбоку. Она обернулась. Рядом с ней стоял её отец. Том Реддл — не призрак, а живой, настоящий, такой, каким он был, наверное, до войны. На нём была простая белая рубашка с закатанными рукавами и тёмные брюки. Его лицо не было бледным и полупрозрачным — на щеках играл румянец, волосы блестели на солнце. И глаза… глаза были не алыми, а тёмно-голубыми, почти чёрными, но без того страшного огня, который Дельфи видела в поместье. Они были тёплыми. Почти добрыми. — Папа, — прошептала Дельфи. — Ты… ты живой. — Во сне всё возможно, — ответил Том, и его губы тронула лёгкая улыбка. — Идём, я покажу тебе это место. Он протянул руку, и Дельфи вложила в неё свою ладонь. Пальцы отца были тёплыми и крепкими — совсем не такими, как холодные призрачные руки, которые она видела наяву. Они пошли по лугу, и трава щекотала ноги, и шмели жужжали свою бесконечную песню, и Дельфи чувствовала себя так, как никогда в жизни — спокойной, защищённой, счастливой. — Это место — твоё, — сказал Том, глядя на горизонт. — Я создал его для тебя. Здесь никто не сможет тебя обидеть. — Здесь красиво, — Дельфи сжала его руку. — Оставайся здесь со мной. Не уходи. — Я не уйду, — пообещал Том. — Я всегда буду рядом. Даже если ты меня не видишь. Они шли молча, наслаждаясь тишиной и теплом. Впереди, на вершине пологого холма, виднелось поместье — то самое, из Литтл-Хэнглтона, но не заброшенное, а живое. Окна блестели на солнце, из трубы вился дымок, а в палисаднике цвели розы. — Это наш дом, — сказал Том. — Каким он был когда-то. Каким мог бы стать снова. — Он красивый, — выдохнула Дельфи. — Я хочу там жить. — Будешь, — Том остановился и посмотрел на неё. — Обещаю. Это не просто сон, Дельфиния. Это — воспоминание. О том, что было. И о том, что могло бы быть. Дельфи хотела спросить, что он имеет в виду, но в этот момент их окликнул голос. — Эй! На лугу! Подождите! Голос был молодым, задорным,г с лёгкой насмешкой. Дельфи обернулась и увидела, как с холма, по тропинке, бежит кто-то очень знакомый. Когда он подошёл ближе, девочка ахнула. Перед ней стояла точная копия её отца. Те же тёмные вьющиеся волосы, тот же разрез глаз, те же скулы. Даже рост — одинаковый, и походка — плавная, скользящая. Но было одно отличие: глаза у этого молодого человека были не алыми и даже не темными, а ярко- голубыми — светлыми, почти прозрачными, как вода в горном ручье. — Приветствую, — сказал незнакомец, учтиво склонив голову. — Извините, что помешал. Просто редко вижу здесь гостей. А вы, сударыня, — он посмотрел на Дельфи, — похоже, забрели издалека. — Кто вы? — спросил Том, и в его голосе послышалось напряжение. — Вы не из моих воспоминаний. — А вот и нет, — молодой человек улыбнулся. Улыбка у него была тёплой, открытой, совсем не похожей на холодные усмешки Тома. — Я из тех, кто остался в тени. Из тех, кого ты забыл, Том. Или предпочёл забыть. — Я никого не забывал, — отрезал Том. — Ошибаешься, — сказал незнакомец и шагнул к Дельфи. — Ты забыл тех, кого убил. Их голоса. Их лица. Их надежды. А они помнят тебя. И ждут. Он протянул руку и коснулся головы Дельфи. Мир рухнул. Луг исчез. Цветы, шмели, солнце — всё рассыпалось на тысячи осколков, как зеркало, в которое бросили камень. Дельфи закричала, но не услышала своего голоса. Её куда-то тянуло, скручивало, переворачивало — и вдруг резко отпустило. Она стояла на твёрдой земле. Вокруг было то же поместье, что и во сне — но не живое, а… другое. Не заброшенное, каким она видела его в реальности, и не ухоженное, каким оно было минуту назад. Оно было просто целым. Окна — целы, крыша — цела, дверь — массивная дубовая дверь с бронзовым молотком — закрыта. Но в воздухе висела какая-то тревожная тишина. Птицы не пели. Ветер не шелестел листьями. Даже трава под ногами замерла, словно боялась пошевелиться. Дельфи подошла к двери. Она знала, что это сон — или воспоминание, или что-то ещё, — но её сердце колотилось так, будто всё происходило наяву. Она протянула руку, чтобы постучать, но дверь открылась сама. На пороге стоял пожилой мужчина. Он был высоким, сутулым, с седыми волосами и тяжёлыми веками. Его лицо было изрезано морщинами, а глаза — тёмные, почти чёрные — смотрели с недоверием и какой-то затаённой брезгливостью. — Вам чего? — спросил он хриплым голосом. Дельфи обернулась. За её спиной, на крыльце, стоял тот самый молодой человек — копия Тома. Но нет, его глаза! Только теперь она поняла, что это её отец. Но кто тогда этот пожилой мужчина, может быть… — Здравствуйте, дедушка, — сказал молодой человек. Голос у него был холодным, ледяным. Точь-в-точь как у отца, когда он говорил с Макгонагалл. — Ты, — старик скривился. — Мерзкое отродье. Что тебе нужно? — Поговорить, — молодой человек шагнул через порог, и старик отступил, пропуская его. — Впустите меня. Ненадолго. Дельфи вошла следом, хотя её никто не звал. Старик её не видел. Молодой человек тоже. Она была здесь тенью, наблюдателем, которого не замечают. Внутри дом был роскошным. Не таким, как в реальности, где всё покрыто пылью и паутиной, а настоящим, жилым. Мебель из тёмного дерева, ковры на полу, хрустальные люстры. На стенах — портреты. Один из них Дельфи узнала: тот самый, из кабинета. Красивый молодой человек, что так похож на её отца. В это время молодой человек прошёл в гостиную и остановился у камина. — Садитесь, — сказал старик, указав на кресло. — Раз пришли, говорите. — Я пришёл не говорить, — ответил молодой человек. — Я пришёл спросить. Почему вы бросили мою мать? Старик побледнел. — Я не знаю, о чём ты. — Знаете, — голос молодого человека стал тише, но острее. — Она пришла к вам беременная. Сказала, что ждёт ребенка и его отец ваш сын. Вы выгнали её. Сказали, что не позволите «ведьме» опозорить ваш дом. Она умерла в приюте через несколько часов после моих родов. Вы знали, что у вас есть внук? — Ты не мой внук, — старик плюнул на пол. — Ты — выродок. Полукровка. Твоя мать охмурила моего сына зельями и приворотами. Том был дураком, но он одумался и вернулся к нам. А ты… ты должен был умереть вместе с ней. Дельфи зажала рот рукой, чтобы не закричать. Она видела, как побелели костяшки пальцев молодого человека — того, который был её отцом, только молодым, только до войны, только до того, как стал монстром. И вот ей показывают как из него творят чудовище, те кто должен был защищать его! — Хорошо, — сказал он. — Я получил ответ. Он развернулся и пошёл к выходу. Старик проводил его взглядом, полным ненависти. — Убирайся, — бросил он вслед. — И не возвращайся. Ты не нужен ни этому дому, ни этой семье. Молодой человек остановился на пороге. Обернулся. — Вы правы, — сказал он. — Я не нужен. Но вы будете жалеть об этих словах. Он вышел. Дверь захлопнулась. Старик остался один в гостиной, тяжело дыша и опираясь на трость. Дельфи побежала за отцом. Она выскочила на крыльцо и увидела, как он спускается по тропинке — быстрым, решительным шагом. Его спина была прямой, но в каждом движении чувствовалась сдерживаемая ярость. — Папа! — закричала она. — Папа, подожди! Он не слышал. Он не видел. Он шёл вперёд, и его тень удлинялась на закатном солнце. Дельфи побежала быстрее, но ноги не слушались, будто увязали в густом сиропе. Она протянула руку, пытаясь дотронуться до его плеча, но пальцы прошли сквозь него, как сквозь дым. — Папа! — снова крикнула она, и на этот раз голос прозвучал громче. Он остановился. Медленно обернулся. Его глаза — тёмные, голубые — посмотрели прямо на неё. Сквозь неё. — Кто здесь? — спросил он. Дельфи замерла. Он не мог её видеть — но чувствовал. Где-то глубоко, на грани сознания, он слышал её зов. — Это я, — прошептала она. — Твоя дочь. Я здесь. Я с тобой. Он покачал головой, словно отгоняя наваждение, и пошёл дальше. Вниз по холму. Прочь от поместья, которое должно было стать его наследством, но стало его проклятием. Дельфи осталась стоять на тропинке. Ветер подул сильнее, и картинка начала расплываться, таять, как акварель под дождём. Поместье становилось призрачным, холмы — плоскими, небо — белым. — Ты видела, каким он был. До того, как стал Волан-де-Мортом. Но есть ещё кое-что. То, что ты должна понять, как он им становится. То, что он никогда не расскажет сам. Он щёлкнул пальцами, и мир снова изменился. Теперь они стояли внутри поместья — в той же гостиной, где Дельфи только что видела разговор с дедом. Но время сдвинулось. За окном была ночь — глубокая, безлунная, и единственным источником света служили свечи на каминной полке. Старик — дед отца, её прадед — сидел в кресле, укрытый пледом. Рядом с ним на диване спала старушка с седыми волосами — её лицо было измождённым, с глубокими морщинами. Бабушка. Меропа Реддл? Нет, Меропа была матерью папы. Эта, видимо мать её деда— жена Томаса Реддла-старшего. Дверь тихо открылась. На пороге стоял Том. Тот же молодой человек, но другой. В его глазах не было ни боли, ни надежды — только пустота. Холодная, бесконечная пустота, которая всё заполняла собой. — Ты? — старик приподнялся в кресле. — Что ты здесь делаешь? Убирайся, пока я не позвал… — Не позовёте, — тихо сказал Том. — Никого. Никогда. — Ты не посмеешь, — прошептал старик. — Посмею, — ответил Том без всякого выражения. — Я давно должен был это сделать. С того самого дня, как вы вышвырнули мою мать на улицу. — Она была ведьмой! — выкрикнула пожилая женщина на диване, просыпаясь. — Она околдовала нашего Томаса! Она… — Она была волшебницей, — перебил Том. — И она была моей матерью. А вы… никто! — Авада Кедавра. Зелёная вспышка осветила комнату. Старик обмяк в кресле, не успев даже вскрикнуть. Женщина завизжала, попыталась вскочить, но Том уже направил палочку на неё. — Авада Кедавра. Второе тело упало на пол. Дельфи хотела закричать, но голоса не было. Она хотела закрыть глаза — и не могла. Она смотрела, как её отец — молодой, красивый, почти мальчик — ходит по комнате и проверяет, не дышат ли они. Как он убирает палочку. Как выходит вон, не оглядываясь. А потом картинка снова поплыла, и они оказались в другой комнате — в спальне, где на кровати лежал мужчина с тёмными волосами, очень похожий на её папу. Том Реддл-старший. Отец Тома. Тот самый, который бросил Меропу и вернулся в этот дом. Том стоял над ним. В руке — палочка. Лицо — каменное. — Ты, — прошептал Томас, открывая глаза. — Ты сын той ведьмы?! — Я твой сын, — ответил Том. — Тот, от которого ты отказался. Тот, чью мать ты бросил умирать. — Я не знал… она меня околдовала... — Но ты знал, о моё существование! — холодно сказал Том. — А теперь ты заплатишь. Авада Кедавра. Третий труп. Третий зелёный свет. Третий человек, который умер, даже не успев понять, что произошло. Дельфи стояла в углу спальни, сжавшись в комок. Она не плакала — слёзы застыли где-то внутри, не находя выхода. Она смотрела на своего отца и не узнавала его. Это был не тот Том, который держал её за руку на лугу. Это был не тот призрак, который учил её магии. Это был кто-то другой — тень, пустота, смерть. — Зачем? — прошептала она. — Зачем ты это сделал? Том — молодой, живой, стоящий над телом своего отца — вдруг повернул голову. И посмотрел прямо на неё. Сквозь время, сквозь сон, сквозь всё. — Потому что мы не дали ему шанса, — сказал он. И стало понятно это не её отец, но она так и не решилась озвучить догадку. — Зачем ты показал мне это? — спросила Дельфи. В её голосе не было страха — только усталость. — Чтобы ты знала, — ответил он. — Он не родился монстром. Его сделали таким. Обиды, боль, ненависть. Отвержение. Ты — его единственный шанс. — Шанс на что? — На то, чтобы вспомнить, кем он был. И кем мог бы стать, если бы кто-то протянул ему руку вовремя. Молодой человек шагнул вперёд, и его лицо вдруг стало печальным. — Передай ему, — сказал он. — Скажи, что я прощаю. Мы все прощаем. И пусть он простит себя. Хотя бы ради тебя. — Кто ты? — спросила Дельфи. — Ты похож на него, но… другой. — Я — тот, кого он убил, — ответил молодой человек. — Один из многих. Но единственный, кто всё ещё его любит. Он коснулся её лба, и мир взорвался светом. Дельфи проснулась в холодном поту. Она лежала в детской, на широкой кровати, рядом с Тедди, который спал, обняв подушку. Камин в углу тихо потрескивал, и угли отбрасывали красноватые блики на стены. Минерва Макгонагалл сидела в кресле, прикрыв глаза, но не спала — её рука сжимала палочку. — Ты кричала во сне, — тихо сказала директор. — Что тебе приснилось? Дельфи села, кутаясь в одеяло. Она дрожала — не от холода, от того, что видела. — Я видела его, — прошептала она. — Моего отца. Молодым. И… и он убивал. Свою семью. Деда, бабушку, отца. Одним заклинанием. Я смотрела и не могла остановить. Макгонагалл замолчала на долгую минуту. Потом медленно кивнула. — Это правда, — сказала она. — Так было. Но теперь… теперь он другой. — Другой? — Дельфи горько усмехнулась. — Он призрак. Он убил троих человек в этой комнате. А я — его дочь. — Ты — не он, — твёрдо сказала Макгонагалл. — Ты — это ты. И то, что он сделал до твоего рождения, не определяет, кем будешь ты. Дельфи закрыла глаза. Перед ней всё ещё стояла зелёная вспышка. Три вспышки. Три смерти. — Я скажу ему, — прошептала она. — Когда проснусь. Я скажу, что видела, и спрошу — сожалеет ли он. — Это твой выбор, — ответила Макгонагалл. — Спи, дитя. Завтра будет новый день. Дельфи легла, но глаза закрыла не сразу. Она смотрела на огонь в камине и думала о том, что видела. О старике в кресле. О старушке на диване. О мужчине с тёмными волосами и голубыми глазами. И об отце, который стоял над ними с палочкой. «Скажи ему, что я прощаю», — вспомнились слова того, с голубыми глазами. Она скажет. Завтра. Или когда сможет. Но сначала она должна понять — можно ли простить такое. А наверху, в кабинете, Том Реддл стоял у портрета своего отца и смотре л в пустые глаза, которые никогда не видели его таким, каким он был. И если бы кто-то заглянул в комнату, он увидел бы, что по щеке призрака течёт слеза. Прозрачная. Солёная. Настоящая. Первая за много лет.