ФОКУС

                    

Академия ФБР. Куантико. Вирджиния.

      

      Развалившись на жесткой скамье, закинув ноги на стол, я наблюдала за тридцатью одинаково одетыми людьми: черная футболка с эмблемой академии и штаны свободного кроя цвета хаки. Все чопорные, выстиранные и выглаженные — ничего лишнего, никаких знаков отличия. У мужчин волосы подстрижены коротко, женщины собрали свои локоны в строгие гульки. Никто не должен выделяться.              Говоря, что работа в ФБР не для слабонервных, все равно, что утверждать, будто балерины должны уметь танцевать. Как бы по факту, но некоторые весомые нюансы опущены. Национальная академия Федерального бюро расследований это трамплин, с которого ты либо с величайшим позором плюхаешься пузом в воду, либо с грациозным пируэтом погружаешься в пучину привилегированной деятельности правоохранительных органов США. Четыре раза в год в штате Вирджиния на базе морской пехоты Куантико проходят десятинедельные курсы для 250 смельчаков, решивших бросит вызов судьбе и доказать себе и остальным насколько они круты. Требования элементарные, но не все смогут им соответствовать.              1. Ты должен быть молодым и сильным — не моложе 25, но и не старше 39 лет. Быть в безупречном физическом состоянии, готовым к высоким нагрузкам и регулярному использованию огнестрельного оружия. По прошествии медицинской комиссии отсеивается уже большинство.              2. Репутация. Говорят, что в академии надо зарекомендовать себя с положительной стороны, здесь строится Ваш стиль и образ. Чушь это собачья. Репутация приходит с тобой с прошлого места работы в виде массивной папки рекомендаций и отзывов от начальства и бывших коллег, большинству которых хочется втащить в рыло как можно сильнее, вот прямо до кровавых соплей.              3. Аттестат об окончании средней школы. Мда, этот пункт вызвал у меня нервный смешок. Для того чтобы стать агентом бюро достаточно уметь читать и писать? О, нет. Такие товарищи покидают здание после первых 40-50 часов занятий, потому что банально не догоняют о чем здесь толкуют преподаватели. Те же смельчаки, которые сидели с умным лицом и кивали, позорно валились на заключительных экзаменах. Так что по факту школьного аттестата Вам хватит, но по действию — у Вас должен быть как минимум колледж за плечами.              4. Быть штатным сотрудником правоохранительных органов США (для чего необходимо иметь оригинальное гражданство) не менее 5 лет. Это делается для того чтобы новобранцы банально понимали куда и зачем идут. Когда я работала в полицейском участке Чикаго, к нам поступали на службу романтичные идиоты, насмотревшиеся сериалов про копов, в которых излишне упрощена нелегкая работенка блюстителей закона.              5. Быть готовым положить жизнь на свою работу. Когда ты получаешь сертификат об окончании курсов и заветное удостоверение агента Федерального бюро расследований ты так же подписываешь контракт, обязывающий тебя пахать на правоохранительные органы как минимум три года. Поверьте, из-за колоссальной нагрузки, отсутствия выходных и ненормированного рабочего графика Вам эти три сраных года покажутся тремя пожизненными.              6. Физическая подготовка. Об этом я уже втирала Вам в первом пункте, но стоит повториться. В финале обучения, после всех долгих изнурительных теоретических и практических экзаменов, в конце бесконечной десятой недели Вас ожидает окончательный и решающий судьбу кросс — его называют «Дорога из желтого кирпича», протяженность которого 6,1 мили и на пути будут встречаться препятствия. Этот кросс сломал много кандидатов. Я и сама едва смогла его выдержать.              7. Психологическая готовность. После завершения обучения местная психологическая комиссия выносит вердикт о готовности агентов к полевой работе. Ты брезглив? Боишься крови, костей, плоти или банальной блевотины? Чувак, ты пришел не по адресу. «Выйти на поле» — означает работа непосредственно на месте преступления, а там, уж поверь мне, бывает довольно мерзко. Бываю времена, когда я искренне радуюсь сперме и крови.              Во время моей десятинедельной адской гонки из 250 кандидатов получили аттестацию только 68. Так что да — работа в ФБР не для слабонервных.       За десять недель обучения кандидатов преподается много курсов, в том числе: право, криминалистика, мышление террористов, общение, здоровье, развитие лидерских качеств, физическая подготовка, но самым моим любимым занятием была бихевиористика. Не то чтобы меня привлекала поведенческая наука, или я так сильно хотела постигнуть модель поведения серийных убийц. Мне нравились лекции, а точнее голос, который читал эти самые лекции. Уже второй год курсы криминалистики и бихевиористики вел Уилл Грэм — бывший детектив отдела убийств ФБР. Говорят, на должности полевого агента он продержался недолго из-за нестабильного психического состояния. Ходили слухи о том, что во время операции захвата подозреваемого Уилл подставит коллег под удар, из-за того что не смог применить оружие. О нем вообще много слухов ходит. Он что-то вроде местной чокнутой знаменитости. Его уважают, ненавидят, восхищаются и призирают. Захватывающе, что один человек может вызвать столь противоречивые эмоции.              Сложно сказать, что именно меня привлекло к утратившему запал преподавателю бихевиористики и криминалистки. Это случилось внезапно, словно шторм посреди ясного дня. Ничего не предвещало бурю, но она возникла из ниоткуда, затмив солнце грозовыми тучами. В первые дни обучения, ожидая очередную нудную лекцию, я вошла в огромную аудиторию, заняла место на самом последнем ряду, готовая слушать похабные шуточки моего тогдашнего парня Дерека Прескотта. Дерек был самым крутым и желанным мужиком на нашем потоке. Ему тридцать два, детектив департамента полиции Манхэттена. Он был эстетической мечтой: высокий брюнет — 6,4 фута, мускулистый, лицо его вылеплено по подобию бюста самого Аполлона. Гордый греческий профиль виден издалека. Мужик был идеален, пока не открывал рот. К сожалению, Дерек обладал отвратительным чувством юмора, не знающим грани между сарказмом и откровенным сексизмом. Этот недостаток ему прощали ради внешности. Прескотта хотели все и бабы, и геи. Нужен ли он был мне? Нет. Нравился ли он мне? Нет. Но, хотела ли его я? Да. С самого детства у меня было все самое лучшее. Дерека Прескотта я заполучила в день зачисления на курс, потому что… А почему нет? Но в тот самый день, когда начались лекции по бихевиористике все пошло не по плану. И уж тем более Уилл Грэм не вписывался в мой глобальный замысел.              Пока мы занимали свои места никто из нас не обратил внимания на мрачную фигуру, маячившую у стола преподавателя. Она невзрачной тенью металась, неуверенная, где лучше остановиться. Стажеры все пребывали, заслоняя ее своими мельтешащими силуэтами. Дерек упомянул, что сейчас мы встретимся с самым известным чудиком преподавательского состава. Меня тогда мало заботила даже тема лекции. Я откинулась на спинку скамьи, скрестив руки на груди, легко гримасничая от стучащей боли в висках. Вчера мы ездили в ближайший от кампуса бар отмечать день рождения некой Кристины Палмер, с которой и удалось познакомиться собственно на ее торжестве. Вернулись мы ближе к рассвету. Кажется, слишком много текилы было выпито, потому что пару часов сна, крепкий кофе, ледяной душ и даже аспирин не спасали от жесткого похмельного синдрома. А возможно, я уже слишком стара для таких поздних посиделок. Сейчас все кругом ощущается не так как в двадцать.              После громогласного звонка, оповещающего о начале лекции, в аудитории наступила туманная тишина, едва прерываемая перешептыванием стажеров. Свет немного приглушили, и помещение осветил луч проектора. На экране стали меняться фотографии красивых женщин, словно сошедших с обложки журнала «Космополитен». Они были разных возрастов и этнических групп, но каждая была по-своему очаровательной.              — Карен Спаркс, Джони Ленц, Терри Колдуэлл, Линда Хили, Донна Мэнсон, Кэрол Болл, — нарекал именами каждую фотографию монотонный голос. — Не похожи друг на друга. Они жили в разных штатах, общались с разными людьми, вели разный образ жизни. Их ничего не объединяет. Только смерть.              Та самая мельтешащая фигура у стола преподавателя и оказалась печально известным Уиллом Грэмом. Он вышел немного вперед, чтобы стажеры заметили говорившего, но не слишком погружали свое внимание в его персону. Мужчина был невысокого роста, где-то 5,8 не больше, среднего телосложения. Взгляд он прятал за низко опущенными очками. Мое внимание привлекли мягкие, неряшливые коричневые кудри, которые так ему шли. Он был одет в простую клетчатую рубашку и немного мятый темный пиджак. Уилл Грэм сильно отличался от других преподавателей, которые встречались на академическом пути. Я мгновенно осознала — он другой, совершенно уникальный. Привычка анализировать внешний вид давно забралась мне под кожу. Мужчина, сгорбив плечи, из-за чего казался еще ниже, смотрел куда-то в сторону окна, желая быть где угодно, но только не перед пытливыми лицами некомпетентных стажеров. Не вооруженным взглядом было заметно, что ему некомфортно выступать перед публикой, поэтому он не смотрит на нас, пытается сделать вид, что он говорит сам с собой. Я довольно улыбнулась, сбрасывая ноги со стола.              Он не представился и сразу начал с самой сути. Убийство шести женщин, которых серийный убийца по прозвищу «Фараон» мумифицировал, в попытке сохранить красоту и молодость. Мистер Грэм, потому что он сразу уточнил, что никакой он не профессор, был четким и емким — ничего лишнего, только о деле. Он придерживался плана лекции, демонстративно не слышал вопросы, игнорировал рассуждения стажеров.              — Говорят, что когда он заканчивает лекцию, его сразу отвозят обратно в психушку, — слишком громко фыркнул Дерек, закинув руку мне на плечо. Его услышало несколько рядов и послышались сдавленные смешки. Я бросила на него резкий взгляд. Лицо, вылепленное по подобию бюста самого Аполлона неожиданно исказилось, являя собой личину обычного хряка осеменителя. Сопровождающая свита захихикала, словно недоразвитые подростки.              — Заткнись, — прошипела я, сбрасывая его руку с плеч, корпусом приблизившись к столу, чтобы быть как можно ближе к Грэму. Я дышала через раз, пыталась уследить за каждым движением преподавателя, который детально описывал процесс мумификации.              Уилл Грэм заинтриговал меня, захватил мое внимание. Дерек Прескотт с его нахальной улыбкой был забыт как вчерашний неприятный сон. Я увидела перед собой новую цель. К счастью, статус наивной дуры переходил как чемпионский титул всем девушкам, которые встречались с Дереком после нашего расставания, а я, погрузившись в учебу, исследовала новый предмет воздыхания. Одним из своих лучших качеств я считаю терпение. Невозможно добиться расположения Уильяма Грэма пока ты стажер Федерального бюро, поэтому я посвятила себя обучению настолько глубоко, что даже получила от собственного предмета воздыхания рекомендацию — сухую, краткую, но именно она открыла двери моей карьере.              Десять недель пролетели ничтожно быстро. Успехи на службе, прекрасные оценки на экзаменах и рекомендации от педагогов обеспечили конкурентоспособность. Хотелось подать документы в легендарный отдел убийств, с которого вылетел сам Уилл Грэм. Неожиданно за десять недель, за период невероятного терпения и физического истощения, я осознала, что нельзя просто зацикливаться на каком-то человеке, жизнь продолжается, даже если предмет вожделения тебя в упор не замечает. Возможно, к тридцати годам я переросла главный свой недостаток. Он мне даже перестал сниться. Но неожиданно, в тот самый момент, когда одержимость известной всем персоной начала тяготить меня и ставить под сомнение всю затею, в шумном коридоре меня зажал сам Гуру. Это было словно знак с небес. Словно мне, утопающей в бурном океане, бросили спасательный круг. Знаменитый Джек Кроуфорд, глава отдела поведенческих исследований ФБР, неловко, но строго предложил подать документы в его подчинение. Надеясь окончательно попрощаться с зависимостью, я не думая согласилась, взваливая на собственные плечи еще больше изнурительной работы.              Это не помогло. Даже закончив обучение, я продолжала ходить на его лекции, замерев молчаливой тенью на последнем из рядов и с упоением наслаждаясь звуком его голоса. Я приглашала его на кофе двенадцать раз, и двенадцать раз получала решительный отказ. Уильям Грэм как музейный экспонат — смотреть можно, трогать нельзя, но ничего поделать с собой не могла. Меня влекло к нему какое-то непреодолимое притяжение. Как мотылек, знающий, что пламя костра его обожжет, я слепо летела к нему. Я всегда выходила из аудитории последней, в жалкой попытке завязать разговор: «Мистер Грэм, как насчет кофе?», «Вы пьете кофе, мистер Грэм?» и так далее, натыкаясь на бетонную стену односложного «Нет».              Тринадцать как число мне не нравилось. Тринадцатая попытка была глупой и неуместной. Прошел год с моего окончания курсов ФБР, а моя настырная натура ударялась о непотопляемый айсберг под названием Уилл Грэм. Когда ряды практически опустели, я сбросила ноги со стойки и поднялась с места. Не стоит задерживаться и ставить его в еще более некомфортное положение. Казалось, что тринадцатый отказ моя гордость уже не стерпит. Он собирал свои вещи, даже не оглядываясь на стажеров, покидающих аудиторию. Две девушки немного заколебались возле него, но Уилл продолжал делать вид, что слишком занят сбором материалов лекции. Я усмехнулась, спрятав руки в карманы кожаной куртки, продолжая спрыгивать по ступенькам вниз. Девушки разочарованно вздохнули и убежали прочь. «Девчули, нам он не по зубам» — подумала я, опираясь на собственный опыт. Смириться с поражением на этом фронте было не просто, но я в очередной раз напоминала взрослой части себя, что «невозможно получить все чего хочешь». Подумать только — Уинифред Фелиция Понд сдалась, не поучив желаемое. Где такое видано?              Когда одна моя нога переступила порог аудитории, и я наполовину оказалась в шумном коридоре, меня окликнули. Я замерла в растерянности. Возможно, мне показалось, потому что когда я обернулась, мистер Грэм по-прежнему ворочал бумаги на своем столе. Нахмурившись, хотела уже продолжить свой путь, но он снова заговорил.              — Возможно, ты… Может, хочешь выпить кофе? — спросил Уилл, не поднимая взгляда. Контекст был таков, словно он спрашивает у своего ноутбука, хочет ли он кофе. — Со мной?              Когда он это произносил, лицо у него было такое, будто ему больно и к затылку приставили ствол пистолета. Я закусила нижнюю губу, пытаясь подавить самодовольную улыбку. В аудитории кроме нас никого не было. Ледяная глыба приглашает меня на кофе. И вот именно тогда айсберг медленно начал погружаться под воду.       — Я уверен, что ты уже знаешь все мои лекции наизусть, — послышался надо мной приятный голос. Я растянула губы в довольной улыбке и открыла глаза. В аудитории все так же был приглушен свет, поэтому глаза быстро приспособились. Уилл возвышался надо мной, оперевшись бедром о стол и скрестив руки на груди. Он выглядел слишком расслабленным. Стажеры уже ушли, оставив нас наедине в большой лекционной аудитории. На экране отображалась фотография залитой кровью миссис Марлоу, которую жестоко убили в собственном доме. Он едва улыбнулся, положив ладонь на мою щиколотку, от чего по телу пробежали мурашки. Он часто напоминал, что мне не стоит закидывать ноги на стол.              Уилл был не тактильным человеком. Он вообще терпеть не мог когда кто-то его касался. Я сразу это поняла, не став налегать. Он вздрагивал, ежился, ничего не говорил, но взгляд был достаточно красноречивый — «не стоит меня трогать — я не стабильный». Впервые мистер Грэм прикоснулся ко мне по собственной инициативе, хотя, можно сказать, что его к этому подтолкнули. Прошлой зимой он решился пригласить меня к себе в гости на ужин, мимолетно упомянув, что у него есть несколько собак. Когда он распахнул дверь своего небольшого домика, на улицу выбежала целая орава дворняг, которые сразу кинулась ко мне. Я была настолько поражена тем, что «несколько» это оказывается пять больших неугомонных собак, что поскользнулась на обледенелой дорожке и рухнула в ближайший сугроб. Собаки обступили меня, обнюхивая и счастливо повиливая пушистыми хвостами. Уилл на пару мгновений растерялся, замерев на месте, а затем разозлился на свою стаю. Он осторожно расталкивал собак, пробираясь ко мне.              — Прости за это, — тихо и очень виновато сказал он, подавая для помощи ладонь. — Обычно они не такие заносчивые.              — Они очень милые, — широко улыбаясь, ответила я, схватившись за предложенную руку. На удивление она оказалась очень сильной и горячей. Он уверенно потянул меня на себя, буквально отрывая от земли и втягивая в свою крепкую грудь. А я думала, что давно позабыла какого это краснеть, но щеки запылали, когда я уткнулась носом в материал его куртки. Уилл струшивал с моей спины мокрый снег, что-то ворча об отвратительных манерах своих собак.              От внезапно всплывшего воспоминания я улыбнулась еще шире, наклонив голову влево. От жесткого сидения лавочки начинала побаливать задница. Уилл в замешательстве уставился.              — Витаешь в облаках, Винни?              — Ничего не могу поделать — мне нравится слушать твой голос.              — Чему ты улыбалась? — тихо спросил он, осторожно сжав пальцы на моей лодыжке. Каждое его прикосновение казалось для меня сокровищем. Очевидно же, что улыбку давила я не из-за красочной истории убийства миссис Марлоу, поэтому стоит поделиться сокровенным.              — Вспомнилось, как ты впервые позвал меня на кофе.              К моему удовольствию Уилл болезненно поморщился, спрятав взгляд за оправой очков.              — Ты никогда не дашь мне об этом забыть?              — Разумеется! — еще шире усмехнулась я, заставляя его покачать головой.              Уилл ничего не ответил, погружая нас в тишину. Вообще мне нравилось с ним молчать. Иногда его движения и взгляды кричали громче чем самые красноречивые признания. Даже сейчас его голубые глаза скользили по доске, исписанной мелом, экрану, на котором все еще отображалось залитое кровью тело женщины, и даже стенам, обшитыми деревянными балками, но ладонь его продолжала сжимать мою лодыжку слишком уверенно и собственнически — словно он пытался удостовериться, что я все еще здесь, рядом с ним.              Как бы сильно мне не нравилось молчать рядом с ним, просто наслаждаясь его присутствием — время играло против меня, поэтому я скривилась и выдавила из себя то, что хотела похоронить заживо.              — Сегодня к тебе прейдет мой босс.              Не обязательно было произносить имя Гуру — о Джеке Кроуфорде знали в этих стенах абсолютно все. Большая часть хвалила хищную хватку и не бывалое чутье главы отдела бихевиоризма, но Уилл успел едва ли не буквально столкнуться с ним рогами на открытии нашего местного музея в прошлом году. Их мнения разошлись, когда было объявлено название: «Музей исследования злых умыслов». По мнению мистера Грэма напыщенное название не соответствовало натуре убийств, освещавшихся в экспозициях.       — Что ты опять натворила? — с кривой улыбкой поинтересовался он, пытаясь списать беспокойство на глупую шутку. Джек часто заезжал к нам домой, чтобы лично потрясти очередным рапортом о моем неподобающем поведении во время допросов перед моим лицом.              Перемены в его настроении были разительными. Ладонь упала с моей лодыжки, и Уилл, часто заморгав, отступил на пару шагов назад, направляясь к кафедре, где были разбросаны его бумаги.              — В этот раз он придет по твою душу. Я видела твой профайл у него на столе.              Мужчина мгновенно помрачнел и постарел на пару лет. Он начал отключать проектор, выдирая из него провода, хоть впереди у него еще две лекции по расписанию. Ненавижу кода он так делает — скрывает беспокойство.              — Ты прекрасно знаешь, что написано в моем профайле, — его глаза стали растерянно блуждать по аудитории более активно.              Я постаралась подавить вздох. Конечно, я знаю, что там написано: «неуравновешенный» — вечное позорное клеймо для тех, кто хотел бы работать в правоохранительных органах. Уилл Грэм никогда не был агентом ФБР, он не долго проработал в полиции в отделе убийств, прежде чем его уволили из-за того, что он не смог в критической ситуации применить оружие и пострадало несколько офицеров.              Я сбросила ноги со стола, и поднялась, медленно следуя за ним.              — В Мериленде похищено семь девушек из разных кампусов университета, — это самое первое и единственное, что я сообщила ему о деле. Мы не обсуждаем текущие расследования. — И Джек захочет, чтобы ты их нашел. И зная твое гиперактивное чувство «помочь всем и вся», — он попытался открыть рот чтобы возразить, но я подняла указательный палец обрывая, — даже не смотря на то, что ты это отрицаешь. Я хочу, чтобы ты отправил Джека Кроуфорда к чертовой матери.              — Для этого у меня есть ты, — натянуто улыбнулся Уилл, прекрасно осведомленный о моих трениях с начальством.              — Он меня отсылает, — недовольно скривившись, сообщила я. Уилл нахмурился. — Су-Фолс в сраной Южной Дакоте. На курсы повышения квалификации органов правопорядка, представляешь? Я самый молодой сотрудник и мне нужно набираться опыта! Чтоб он сдох! Я работаю на него уже полтора года, а он только и делает, что заставляет меня опрашивать свидетелей и заполнять отчеты!              — Когда? — напряженно спросил Уилл. Хоть он и никогда не признается, но за год он привык ко мне. Ему не нравилось оставаться ночью одному в доме, даже в компании собак. Я взглянула на часы, красовавшиеся на правом запястье, и вздохнула.              — Если я хочу успеть на регистрацию участников, то должна выехать через два-три часа.       У Уилла тяжкий дар — сопереживание: он может выяснить точку зрения любого человека, но в большинстве своем ему прекрасно удается побывать в шкуре монстров: убийц, психопатов и социопатов, совершающих лютые зверства. Это накладывает на его разум темный отпечаток, из-за чего общение в большинстве своем для него очень проблематично. Никто на свете не может рассмотреть злые умыслы лучше Уилла Грэма.              Я же тоже обладаю превосходным даром, который в отличии от Уилла приносит мне больше пользы — «стабильностью»: развитая интуиция или же просто, как это называют мои коллеги, «чуйка». Она помогает не просто избежать опасностей, предугадывать некоторые события и неплохо обогащает кошелек во время азартных игр, но и дарует мне необычайную возможность находить убийц. Я не знаю как и почему, но я вижу опасность, она притягивает меня, как магнит, позволяя нейтрализовать монстров.              — Уилл, — нежно протянула я его имя, заставляя ледяной океан глаз, спрятанных под стеклом, оправой и тревожностью, посмотреть на меня, — я умоляю тебя, не лезь в это дело.              

Су-Фолс. Миннехата Каунти. Южная Дакота.

             Я ввалилась в одноместный номер отеля усталой, раздраженной и отвратительно пахнущей мини-пиццей, разогретой в микроволновке, которую подавали в качестве закуски в зоне регистрации. На пресловутые курсы повышения квалификации прибыли в основном без пяти минут отставные офицеры, и новобранцы полицейских участков пригорода. Мое присутствие в царстве уныния и безысходности Су-Фолс буквально верещало о том, что Джек схватился за единственный шанс выслать меня из Вирджинии как можно скорее, чтобы добраться до Уилла.              За окном было уже глубоко за полночь, когда я вылезла из душа, замотанная в мокрое полотенце. В очередной раз проверяя телефон, я в черт знает в какой раз перечитывала сообщение Уилла, отправленное восемь часов назад: «В Дулут пропала восьмая девушка». На экране телефона время было начало второго ночи, но я упала на кровать и набрала номер Уилла, уверенная, что сейчас он точно не спит. Потребовалось три гудка, чтобы услышать его рассеянный голос, говоривший, что он где-то далеко, погребенный в собственный разум.              — Как ты? — без предисловий спросила я, понимая, что Джек достиг своей цели.              В ответ мне прозвучало мрачное молчание, собачий лай и глухое стрекотание цикад. Скорее всего Уилл сейчас сидит на крыльце дома, пустым взглядом наблюдая за густыми кустарниками на опушке леса. Вижу, что в руке у него зажат забытый бокал виски.              Послышался тяжелый вздох, разбивающий мое сердце.              — Паршиво. Я не хочу говорить об этом.              — Уилл… — выдохнула я, проведя ладонью по лицу, даже не зная, что сказать в это ситуации. «Я же говорила» — прозвучит слишком жестоко, «Береги себя» — равнодушно.              — Я нашел собаку, — прервал он мои многострадальные речи этим простым заявлением.              Эта фраза заставила меня безумно улыбнуться. Уилл питает слабость к брошенным собакам и безвозмездно принимает каждую бродягу, встреченную на пути. Возможно, он находит их похожими на себя, такими же потерянными. Но скорее всего здесь остро стоит факт принятия — собаки никогда его не осудят, никогда не предадут и уж точно не станут задавать идиотские вопросы в стиле «Как ты?». На момент нашего знакомства у него было шестеро питомцев, сейчас похоже уже семь. Так как большая часть моего гардероба состоит из черного цвета — собачья шерсть стала моим бесконечным аксессуаром — тонкие волосинки белого, рыжего, коричневого — всегда были со мной, но я не имела ничего против. Они стая Уилла, значит и моя стая. Опыт показывает, что собаки намного преданней людей.              — И какая она? — я закрыла глаза, пытаясь в воображении нарисовать нового члена семьи.              — Это мальчик. Я назвал его Уинстон, и, кажется, в его родословной были золотые ретриверы, — можно было почувствовать легкую улыбку, но печаль перебить она не могла. — Думаю, ему не больше двух лет. Он немного пуглив… Я нашел его на дороге, когда возвращался домой.       — Добро пожаловать в стаю, Уинстон, — прошептала я.                     

***

             И вот именно тогда, я еще не подозревала, что эта поездка станет роковой неудачей, в нашей с Уиллом семейной жизни. Семь дней разлуки плелись со скоростью черепахи, скованной параличом. И именно тогда, в нашу тихую, размеренную и немного скучную жизнь заполз коварный змий.              День первый. Су-Фолс встретил меня запахом мокрого асфальта и дешевого освежителя воздуха «Горная свежесть». Офис ФБР здесь напоминал склеп, где вместо тел хранили старые папки. Джек Кроуфорд хотел, чтобы я первым делом перепроверила архивные дела, но я видела в этом только ссылку. Весь день я провела в подвале, среди гула люминесцентных ламп, которые мигали с частотой, вызывающей мигрень. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным пылью и осознанием того, что время в этом городе остановилось еще в восьмидесятых.              День второй. Мои коллеги — люди с серыми лицами и выцветшими глазами. Главная тема обсуждения в столовой не раскрытые преступления, а качество пончиков из лавки через дорогу. От запаха пережженного кофе, который подавали здесь литрами, к горлу подступала тошнота. Я заполняла формы «А-12», чувствуя, как символы на бумаге превращаются в бессмысленный орнамент. Вечером голос Уилла в трубке звучал как помехи на радио. Он говорил о чем угодно: о собаках, о рыбалке, о треснувшей черепице, но не о расследовании, а я видела перед собой только бесконечные стопки желтеющей бумаги.              День третий. Классы повышения квалификации. Тридцать человек в тесном кабинете, где не открывались окна. Запах человеческого пота смешивался с ароматом старого линолеума. Лектор монотонно бубнил о протоколах осмотра места происшествия, пока я рисовала на полях блокнота пятнистую мордочку Бастера. Я физически ощущала, как тупею. Мой мозг, привыкший к острым углам и сложным задачам, здесь медленно превращался в кисель под этим мерным, убаюкивающим голосом.              День четвертый. Сегодня пошел дождь, сделав город еще более невзрачным. Стены офиса в Су-Фолс казались обклеенными не обоями, а слоями бюрократического равнодушия. Я поймала себя на том, что полчаса смотрела на трещину в потолке, пытаясь угадать ее очертания. Теперь стало понятно почему меня заставили сдать оружие перед поездкой — побоялись, что я всех здесь перестреляю от скуки. В полуночном телефонном разговоре Уилл упомянул имя «Ганнибал Лектер». В его интонации появилось что-то новое — хрупкая надежда, которая напугала меня сильнее, чем его привычное отчаяние. В душном номере дешевого отеля я почувствовала ледяной сквозняк, которого не было.              День пятый. Канцелярская бумага начала резать пальцы, а я откровенно хамить местным аутистам. Я смотрела на эти мелкие порезы и думала о том, что вся моя жизнь сейчас — это серия мелких, незаметных травм в ожидании катастрофы. В Су-Фолс все так же пахло застоявшейся водой и пыльными коврами. Обстановка давила: низкие потолки, крашеные в казенный зеленый цвет стены, самодовольные физиономии местных законников. Я была здесь лишней, деталью в механизме, который давно заржавел, пока Уилл там, в Куантико, в одиночку погружался во тьму, без страховочного троса.              День шестой. Имитация деятельности достигла своего апогея. Мы разбирали учебный кейс десятилетней давности. Я сидела, прикрыв глаза, и представляла, как пахнет дом Уилла: хвоей, собачьей шерстью и рекой. Здесь же пахло только чистящим средством для туалетов и безнадегой. Местный шериф пошутил о моей «столичной заносчивости», и я едва сдержалась, чтобы не разбить его кружку «Большой Босс» с кофе об этот безупречно чистый стол. Внутри меня все звенело от натянутого ожидания беды.              День седьмой. Последний круг ада. Я подписала последние документы, даже не глядя в них. Су-Фолс прощался со мной серыми сумерками и очередным приступом тишины в телефоне. Голос Уилла стал почти прозрачным, как будто он говорил из-под воды. Я собрала сумку, оставив в гостиничном номере запах дешевого мыла и ощущение, что часть моего разума навсегда осталась в тех душных классах, погребенная под тоннами канцелярского мусора.              Моя старая «Ауди», подарок родителей на окончание университета, послушно разрезала густой и теперь уже родной воздух Вирджинии. Шесть лет назад, когда отец вручал мне ключи, он и представить не мог, что этот кожаный салон будет пахнуть не дорогим парфюмом и успехом, а порохом и бесконечным кофе из придорожных забегаловок. Они мечтали о дочери-юристе, а получили агента, который молится на интуицию больше, чем на уголовный кодекс.                     Дорога домой всегда казалась мне порталом в относительное спокойствие, но в этот раз небо над штатом выглядело свинцовым и тяжелым. До Куантико пилить еще полтора часа. Телефон, лежащий на пассажирском сиденье, завибрировал, нарушая ровный гул мотора. На экране высветилось «Джек Кроуфорд». Мои пальцы сильнее сжали руль. Я знала этот звонок. Я ждала его с того самого момента, как Джек решил, что Уилл Грэм — его личный пропуск в мир раскрытых висяков.              — Понд на связи, — холодно бросила я в динамик, нажав кнопку громкой связи.              — Он нашел его, Уинифред, — голос Джека прозвучал странно. В нем не было триумфа победителя. В нем дрожала тревога, та самая, которую Кроуфорд обычно прячет за броней своего авторитета. — Это был Миннесотский сорокопут. Грэм выследил его. Он… Уилл застрелил его.              Я почувствовала, как внутри меня что-то оборвалось. Моя машина продолжала нестись по шоссе, но мир за окном словно застыл.              — Уилл? Застрелил? — переспросила я, и мой голос прозвучал тише, чем мне хотелось бы. В голове никак не могло уложиться то, что Уильям добровольно застрелил человека. Особенно зная его историю. — Он не мог… Как?              — Там была кровавая баня. Хоббс вначале убил свою жену, порезав ей горло, потом взял в заложники дочь, именно тогда появился Грэм. Девчонка ранено, но он спас ей жизнь, — голос Джека звучал не слишком уверенно.              Если Миннесотский сорокопут начал убивать собственную семью до прихода ФБР, значит кто-то его предупредил. Кто-то заставил его запаниковать и обезуметь, но не это меня сейчас волновало.              — Сколько раз он выстрелил?              — Понд, там была настоящая мясорубка и Грэм…              — Сколько, Джек?! — повысила голос я, наплевав на субординацию. Руки на руле начали мелко дрожать.              — Эксперты еще работают над трупом…              — Джек!              — Десять раз, — сокрушенно произнес Кроуфорд, заставляя меня гневно вскрикнуть, ударив ладонями по колесу руля.              И тут я взорвалась.              — Я же, мать твою, просила тебя! Я тысячу раз говорила: не втягивай его в это дело! Уилл — не полевой агент. Он не должен был нажимать на курок. Последствия могут быть не предсказуемыми!              Меня буквально трясло от ярости. Джек молчал секунду слишком долго, и эта пауза подтвердила мои худшие опасения. Он знал, что сломал что-то хрупкое в голове Уилла, и теперь боялся признать свою вину. Его тревожность передавалась мне через помехи связи, оседая горьким привкусом на языке. Я предупреждала, что игры с эмпатией Грэма добром не кончатся. Теперь сорокопут был мертв, но я кожей чувствовала: цена этой победы окажется выше, чем мы все сможем заплатить.              — Где он сейчас? — спросила я, выжимая педаль газа и чувствуя, как машина послушно ускоряется, унося меня навстречу тому кошмару, который Джек сотворил своими руками.              

***

             

Балтимор. Мэриленд.

      

      Запах больничных антисептиков всегда казался мне честным — он не пытался скрыть присутствие смерти, в отличие от дорогого парфюма или аромата изысканной кухни. Я шла по коридору, стараясь унять внутреннюю дрожь.              Едва ли не нахамив медсестре за стойкой регистратора, я выяснила, что Эбигейл Хоббс — та самая девчонка, которую спас Уилл от рук ее отца-маньяка, находится в палате номер 346.              Стены больницы давили на меня своим стерильным, едким запахом антисептиков и фальшивого спокойствия. Мои каблуки выбивали по линолеуму рваный, агрессивный ритм, эхом отдающийся в длинном коридоре. Я не шла — я буквально прорывалась сквозь пространство, едва замечая медсестер, которые испуганно отшатывались в сторону. Злость в моей груди была такой плотной, что мне казалось — коснись меня кто-нибудь сейчас, и полетят искры.              Джек. Это всё чертов Джек.              Я сжимала кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Я предупреждала его, я умоляла оставить Уилла в покое, не выводить его на свет, где тени убийц становятся слишком осязаемыми. И вот результат: палата интенсивной терапии, кровь на руках и эта звенящая пустота, которая теперь, должно быть, заполнила все пространство вокруг Грэма.              Чем ближе я подходила к палате Эбигейл Хоббс, тем сильнее к ярости подмешивался ледяной, липкий страх. Он парализовал дыхание. Мне было страшно. По-настоящему, до дрожи в коленях, страшно увидеть его.              Я знала Уилла так, как не знал никто другой — я видела, как он ежедневно ведет эту изматывающую войну с собственной эмпатией, как он по крупицам собирает себя после каждой лекции, после каждого погружения в чужое безумие. Он всегда балансировал на краю, и я была его единственным якорем. Но теперь… теперь он перешел черту. Он отнял жизнь.              Я замерла перед дверью, не решаясь взяться за ручку. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Что я увижу, когда открою эту дверь? Осталось ли там хоть что-то от того человека, которого я люблю? Или тьма, которую он так долго сдерживал, наконец нашла брешь и хлынула внутрь, выжегши все живое? Я боялась заглянуть в его глаза и увидеть в них не Уилла, а отражение Миннесотского сорокопута.              Сделав глубокий, прерывистый вдох, я толкнула дверь. Я должна была это сделать. Даже если там, за порогом, от моего Уилла остались лишь обломки.              Стены палаты были выкрашены в болезненный голубой оттенок, который сразу говорил о том, что о дизайне здесь вообще не думают. Запах антисептика щиплет ноздри. Тишину нарушает лишь отдаленный писк мониторов, к которым присоединена девушка на больничной койке. Ее, обвитая проводами, фигурка была настолько хрупкой и болезненно белой, что казалась лишь частью интерьера.              Уилл находился там, где я и думала, выглядя меньше обычного, скукожившись на краю деревянного стула. Его плечи сгорблены, взгляд прикован к кровати с пугающей интенсивностью. Грудь Эбигейл поднимается и опускается в автоматическом ритме, задаваемом аппаратом искусственной вентиляции легких. Ритмичное шипение и щелчки аппарата наполняют комнату холодным сердцебиением механизмов, говорящих, что девушка все еще жива.              Уилл выглядит так, словно он уплыл куда-то очень далеко отсюда, его взгляд одновременно пустой, но и ищущий, будто он видит то, чего нет в комнате. Замечаю, что он дрожит — тонкая, но постоянная вибрация исходит от его рук, свешенных с подлокотников стула.              Я застыла на месте, в дверях, не решаясь войти. Хочется двинуться к нему, но какой-то эфемерный холодный страх не дает оторвать ботинки от линолеума. Волосы Уилла привычно растрепаны, очки съехали на кончик носа и перекошены — вид очень знакомый, можно сказать родной, но что-то в его фигуре казалось разительно не так. И дело явно не во внешности — не в рубашке заляпанной кровью — крови, плоти, костей и кишок насмотрелась на местах преступлений вдоволь, что-то не так внутри него. Разум Грэма подобен губке, и он совсем недавно впитал в себя самый запретный опыт, который только может пережить человек — убийство равного себе.              Рациональная часть мозга возмущена, потому что не мне судить и трястись от ужаса — на моем счету три убийства во время исполнения долга, но почему-то именно осознание того, что мой Уилл совершил непоправимое засело в голове. Что если я взгляну в его голубые глаза и больше не увижу той потерянной, отчаянной нежности, с которой он ранее на меня смотрел?              Уилл медленно начинает шевелиться. Он не встает, но поворачивает голову к дверному проему. Его глаза налиты кровью, в них смешались отчаяние, страх и странная тревожная ясность.              Я заставляю себя двигаться, ступая по шершавому серому линолеуму, имитирующему рисунок древесины, пока он не окажется в пределах досягаемости. Присев рядом со стулом, мои пальцы скользят по его руке. Его кожа холодная, ладонь влажная, а едва уловимая дрожь, замеченная ранее, вблизи ощущается еще сильнее. Уилл не отстраняется, но остается напряженным. Он смотрит на наши соединенные руки так, будто они принадлежат совершенно незнакомым людям.              — Уилл, — тихо прошептала я, чтобы вызвать у него хоть какой-то отклик.              Затуманенные голубые глаза медленно скользят к моему лицу. Конечно же он сказу все замечает — мое беспокойство, мимолетный проблеск страха, и выражение его лица мгновенно меняется. Он расправляет плечи, пытаясь сохранить устойчивость и стабильность, и это дается ему с большим трудом.              — Со мной все в порядке, Уинифред, — говорит он. Голос хриплый, но он пытается сгладить его, лишив эмоций. — Это было… необходимо.              Уилл снова смотрит на Эбигейл, аппарат искусственной вентиляции легких продолжает издавать ритмичное, искусственное шипение. Его пальцы крепче сжимают мои, но это не было похоже на мольбу о помощи, а скорее на попытку привязать себя к физическому миру, чтобы снова не вернуться в кровь и шум в его голове. Он выдавливает из себя слабую, сдержанную улыбку, которая не доходит до глаз.              — Не лги мне, Уилл, — говорю я тихим, но уверенным голосом. Хотелось бы мне, чтобы он смог впустить меня в свою жизнь и разделить уязвимость в тишине мрака, пожирающего его душу.              Маска, которую он пытается поддерживать трескается. Это буквально пустяк — легкое опускание плеч, мимолетный взгляд на кровать, — я но это замечаю мгновенно. Он выдыхает, и это еще больше похоже на дрожь чем колебание его тела. Но Уилл тяжело сглатывает, движение его горла резкое и прерывистое.              — Со мной все в порядке, Винни. Правда.              Он с трудом выдыхает через нос, пытаясь успокоить дрожащее тело.              И самое печальное в этом то, что он знает, что я чувствую, знает, что я вижу насквозь тонкую завесу его невозмутимости. Но он продолжает избегать моих глаз и врать.              — Просто…очень много шума, — добавляет он, смягчая голос, пытаясь переключить мое внимание. — Мне просто нужно поспать. Поехали домой?              Я разочарованно поджимаю губы, опуская лицо, чтобы не слишком явно это было заметно. Я знаю, что он лжет, он знает, что я знаю, и из-за этого стена, которую он воздвиг между нами в этой стерильной комнате кажется невероятно толстой. И все же я решаюсь оставить все как есть; давить на Уилла, когда он так уязвим нельзя — это только оттолкнет его еще дальше вглубь себя.              Я поднимаю руку, мои пальцы легко касаются его щеки. Его кожа прохладная, и он почти незаметно прижимается к прикосновению, рефлексивно ища утешения, о котором он слишком горд и упрям, чтобы попросить.              — Поедем домой, — тихо говорю я, соглашаясь.              Уилл на секунду закрывает глаза, а напряжение в его челюсти ослабевает. Ритмичное шипение аппарата искусственной вентиляции легких Эбигейл, кажется, усиливается в наступающей тишине, напоминая о насилии, которое привело нас сюда.