Per aspera ad astra

Сан-Паулу, 7 апреля 1985 года. Жара стояла такая, что асфальт плавился под колёсами, а воздух над трассой Интерлагос дрожал как над раскалённой сковородой. Илья Розанов выиграл Гран-при Бразилии — финишировал первым с отрывом в четыре секунды, под рёв трибун и вопли бразильских комментаторов, которые называли его «diabo russo» — русский дьявол. Он вышел из кокпита, снял шлем, провёл рукой по мокрым от пота светлым волосам, и улыбнулся клыками в объективы телекамер. Потом поднял указательный палец к небу — жест, который он посвящал Саше, хотя никто об этом не знал. Бразилия восьмидесятых была страной контрастов — красивые пляжи Копакабаны соседствовали с трущобами фавел, запах жареного мяса из баров смешивался с запахом выхлопных газов и дешёвого кокаина. Здесь уважали смелых, прощали дерзких и боялись только тех, чьи фамилии произносили шёпотом. Фамилия Розанов в определённых кругах уже была такой. Не потому, что Илья сам влезал в тёмные дела — нет, он был чист. Но его младший брат, Алексей, уже два года как обосновался в Италии и успел наладить мосты через океан. Люди, с которыми он имел дела, были теми самыми, кто контролировал порты, склады и маршруты, по которым шло всё, что нельзя провезти через таможню. Илья не спрашивал подробностей. Но в Сан-Паулу, когда он приезжал на гонку, ему достаточно было назвать фамилию — и охрана на входе в клуб расступалась, а местные авторитеты угощали виски и не задавали лишних вопросов. — Rozanov, — говорили они друг другу по-португальски, переглядываясь. — Não pergunte. Não toque. Respeite. (Не спрашивай. Не трогай. Уважай.) Илья принимал это как данность. Он не искал этой власти, но и не отказывался от неё. Она делала его пребывание в Бразилии безопаснее. А в стране, где за похищение европейцев давали хорошие деньги на чёрном рынке, безопасность была не роскошью, а необходимостью. Особенно для чемпиона мира, чьё лицо знал каждый второй. После гонки команды задержались в Сан-Паулу на пару дней — официальный ужин со спонсорами, фотосессии, интервью для местной прессы. Мероприятие проходило в отеле «Palácio Tangará» — стекло, бетон, дорогой минимализм, кондиционеры, которые били так сильно, что у омег в вечерних платьях стучали зубы. Илья появился там ровно к восьми, как было указано в приглашении. На нём были джинсы от Levi’s — темно-синие, слегка потёртые на коленях, — белая хлопковая рубашка, расстёгнутая на две верхних пуговицы, поверх которой накинут лёгкий серый пиджак от Brioni, купленный на спонсорские деньги и до сих пор пахнущий новой тканью. На груди — золотой крест и массивная золотая цепь. На левом запястье — часы Tag Heuer. На правом — ничего, так, чтобы видно было татуировку с буквой «S», которую он набил в Лондоне в честь Саши и которую никто, кроме самых близких, не видел. На лице — следы лёгкой небритости, светлая щетина, которая делала его похожим на пирата, сошедшего с картин эпохи барокко. Отросшие кудрявые волосы были растрёпаны — он не стал их укладывать гелем, только провёл пальцами несколько раз, откидывая пряди со лба. Красные полосы на скулах от гоночного шлема уже почти сошли — остались только бледные следы, которые в полумраке зала были почти незаметны. Но он знал, что они есть. Как боевые шрамы. И не стеснялся их. Илья двигался по залу медленно, с ленивой грацией хищника, который сыт и не ищет добычу, но готов к схватке в любую секунду. С ним здоровались, пожимали руку, хлопали по плечу. Ален Прост подошёл, сказал «good race», Илья кивнул, не улыбаясь. Нельсон Пике проигнорировал — и правильно, проигрывать дома было обидно. Илья пил виски, курил, смотрел на гостей и чувствовал себя чужим. Слишком много галстуков. Слишком много фальшивых улыбок. Шейн Холландер вообще не должен был там быть. Маркус узнал о мероприятии за два дня до гонки — кто-то из его контактов в Federação de Vôlei do Estado de São Paulo обронил, что после Гран-при будет закрытый приём для спонсоров и медиа, и что гостей приглашают по спискам. Маркус позвонил в нужные номера, назвал нужные имена — возможно, даже пригрозил, что Шейн не приедет на показательный матч в Рио в следующем месяце, если его не включат в список. И ему дали добро. — Babe, this is perfect, — сказал Маркус, когда Шейн сидел в номере отеля и перебирал разложенные на кровати рубашки, выбирая ту, что меньше мнётся. — You and Rozanov in the same room? The press will eat it up. Do it for the PR. (Детка, это идеально. Вы с Розановым в одном помещении? Пресса сожрёт это. Сделай это для пиара.) — I hate you, — ответил Шейн, не глядя на него. (Я ненавижу тебя.) — I know, babe. Now put on the suit. (Я знаю, детка. А теперь надевай костюм.) Костюм был тёмно-синим, почти чёрным, с узкими лацканами и брюками со стрелками. Рубашка — шёлковая, белая, с перламутровыми пуговицами. В ней оказалось слишком душно — ткань не дышала, а кондиционеры в зале работали плохо, и Шейн уже через десять минут после прибытия пожалел, что не выбрал что-то полегче. Но поздно. Фотографы уже щёлкали, и улыбаться надо было именно в этом костюме, а не в том, который он оставил в номере. В ухе — серебряная серьга-кольцо с маленьким бриллиантом, на шее — тонкая серебряная подвеска с крошечной жемчужиной, почти незаметная, если не знать, куда смотреть. Глаза подведены чёрным — стрелка, острая, как клык, с лёгкой растушёвкой к внешнему уголку, которая делала его взгляд магнетическим, почти гипнотическим. Волосы — чёрные, отросшие до линии подбородка, уложены с лёгкой тенью небрежности: локоны не завиты, а просто высушены феном и чуть взбиты пальцами, так что одна прядь постоянно падала на лицо, касаясь веснушек на скуле. Шейн вошёл в зал без Маркуса — тот остался у бара, договариваться о следующем контракте, — и сразу попал в плотное кольцо внимания. Его узнавали. Ещё бы — волейбол в Бразилии был религией, а Шейн Холландер был одной из самых ярких звёзд сборной США, которая выиграла золото в Лос-Анджелесе. К нему подходили, жали руку, хлопали по плечу, просили автографы. Бразильцы — горячие, эмоциональные — говорили: «Hollander, você é foda!» («Холландер, ты крутой!») Шейн улыбался на камеру. Фотографировался. Отвечал на вопросы. Но на его лице, даже когда он улыбался, лежала тень отстранённости. Синяки под глазами, замазанные тональным кремом, всё равно просвечивали — серо-фиолетовые полумесяцы, которые не смывались и не прятались. Бледность была неестественной, почти прозрачной. Он не огрызался так остро, как обычно — его реплики были короткими, почти вежливыми, что само по себе было тревожным сигналом для тех, кто знал его достаточно хорошо. Шейн устал. Не от недосыпа — он спал достаточно, хотя и просыпался по ночам от запаха озона, который мерещился ему в темноте. Усталость была другой — от фальши. От того, что нужно было улыбаться, когда не хотелось. От того, что люди смотрели на него как на кусок мяса — даже без капли уважения, просто как на объект, который можно сфотографировать и забыть. От того, что папарацци преследовали его после той встречи в Лос-Анджелесе, будто он был дичью, а они — охотниками. От того, что каждый вечер он ложился в постель и чувствовал, как комната сжимается, как стены движутся к нему, как воздух становится густым и липким, как сироп, и дышать тяжело. Сегодня на этом мероприятии Шейну стало душно настолько, что комната кружилась, в глазах рябило от вспышек камер, и казалось, что он вот-вот задохнётся. Запахи чужих духов — дешёвый «Obsession», приторная «Opium», какие-то цветочные композиции, которые он не мог идентифицировать — смешивались в его ноздрях в один тошнотворный коктейль. Он стоял у стены, сжимая в руке стакан с водой, и чувствовал, как капли пота стекают по позвоночнику под шёлковой тканью рубашки. — I'm fine, — сказал он себе, еле шевеля губами. (Я в порядке.) Он не был в порядке. В какой-то момент — ближе к девяти, когда жара стала невыносимой, а кондиционеры сдались — Шейна и Илью попросили встать вместе для фотографии. Организаторы понятия не имели об их перепалке или надеялись на сенсацию. Журналисты на мероприятии — человек десять с камерами, не считая операторов — выстроились полукругом, за ними толпились высокопоставленные гости, местные знаменитости, какие-то женщины в бриллиантах, которые смотрели на Шейна как на экзотическое животное. Они встали рядом — Шейн справа, Илья слева. Расстояние между их плечами было не больше ладони. Все ждали взрыва. Того самого — с искрами, рычанием, вибрацией, от которой у людей подкашиваются колени. Того, что было в Лос-Анджелесе на балконе. Все жаждали кусочка славы, чтобы потом хвастаться знакомым: «Я видел это. Я там был». Но взрыва не произошло. Озон Ильи — горы, мороз, токсичная чистота — стал для Шейна живительным глотком воздуха среди этого болота из «Obsession» и «Opium». Он вдохнул глубже, и голова перестала кружиться, но напряжение не ушло. Жар остался. Шейну казалось, что его вот-вот стошнит от духоты. Он сжал зубы, заставил себя улыбнуться. Камеры щёлкали. Илья тоже улыбался — широко, с клыками, как учили. Но улыбки не доходили до глаз. Ни у одного. Ни у другого. Когда они отошли к окну — подальше от толпы, подальше от вспышек, — Илья посмотрел на Шейна долгим взглядом. Оценивающим. И сказал негромко, так, чтобы никто не услышал: — You look like shit, Hollander. Rough week? (Ты выглядишь как дерьмо, Холландер. Тяжёлая неделя?) — Fuck off, Rozanov, — ответил Шейн, но голос его был слабее обычного. Без огня. Без шипения. (Отъебись, Розанов.) Илья не обиделся. Он смотрел на Шейна — на его бледное лицо, на замазанные синяки под глазами, на его побелевшие пальцы, сжимающие стакан с водой, и на то, как его плечи опущены, будто он несёт на них что-то невидимое, но тяжёлое. Илья знал это состояние. Он сам жил в нём годами. Когда ты на грани, но не можешь показать слабость, потому что мир съест тебя заживо. В мире альфаархата — тем более. Омега, который показывает слабость, становится добычей. — You're not fooling anyone, — сказал Илья тихо. — You're running on empty. I can smell it. You smell like... burnt sugar. Exhaustion. (Ты никого не обманываешь. Ты на пределе. Я чувствую запах. Ты пахнешь... жжёным сахаром. Истощением.) Шейн поднял голову. Чёрные глаза встретились с зелёными. Он хотел послать Илью — далеко, надолго, со всеми подробностями на трёх языках. Но что-то остановило его. Может быть, честность. Может быть, то, что Илья был единственным человеком в этом зале, кто говорил с ним без фальши. Без «how are you», за которым скрывается «I don't care». — What do you want, Rozanov? (Чего ты хочешь, Розанов?) Илья помолчал. Оглянулся вокруг. На людей, которые улыбались, не чувствуя улыбок. На шампанское, которое никто не пил. На люстры, которые светили слишком ярко. На всё это картонное великолепие. — I want to get out of this shithole, — сказал Илья. — And I think you do too. (Я хочу выбраться из этой дыры. И мне кажется, ты тоже.) Шейн не ответил. Но он не сказал «нет». Через кухню — мимо поваров, которые курили у чёрного входа и даже не подняли головы, когда Илья пожал руку одному из них коротко, молча, но что-то перешло из ладони в ладонь. Они выбрались на улицу. Горячий воздух ночного Сан-Паулу ударил в лицо — влажный, тяжёлый, пахнущий выхлопными газами, цветущим жасмином из чьего-то двора и свободой. Небо было чистым, звёзды висели низко, почти над головой, но их не было видно из-за оранжевого зарева города. Город шумел — далеко, приглушённо, как спящий зверь, который ворочается во сне и скребёт когтями бетон. Шейн сделал глубокий вдох. Лёгкие наполнились дымом и бензином. Город пах смертью и жизнью, смешанными в равных пропорциях. Это было лучше, чем духи. Лучше, чем фальшивые улыбки. Илья закурил, протянул сигарету Шейну. Шейн взял. Затянулся. Выдохнул. Впервые за весь вечер — ровно. Машина стояла у тротуара, припаркованная в неположенном месте, но кто бы здесь стал её эвакуировать. Илья позвонил другу — тому самому, с кем он общался через рукопожатия на кухне — час назад, как только понял, что не выдержит этого мероприятия. Друг не задал вопросов. Просто подогнал тачку. Chevrolet Opala 1968 года. В оригинале — квадратные фары, хромированные детали, длинный капот, напоминающий американские мускул-кары. Но эта машина была оригинальной только на первый взгляд. Илья открыл капот — и Шейн увидел двигатель, который стоил больше, чем вся машина: форсированный шестицилиндровый мотор, поршни от Mahle, карбюраторы Weber, выхлопная система, сделанная на заказ в мастерской в Сан-Паулу, где занимались только тюнингом для ночных гонок. Диски BBS, низкопрофильная резина, размер которой был на два дюйма шире заводской. Подсветка днища — синие неоновые трубки, которые в восьмидесятых в Бразилии были верхом крутизны. И всё это — выкрашено в глубокий, почти чёрный синий, который ночью казался непроглядной темнотой. Шейн присвистнул. Не громко, скорее выдохнул. И понял. Илья готовился сбежать. Ещё до того, как они встретились. Он не просто надеялся, что мероприятие будет скучным — он знал это. И заранее подогнал машину. Илья сам копался в моторе — проверял уровень масла, хотя знал, что всё в порядке — просто хотел занять руки, чтобы не смотреть на Шейна слишком долго. Когда он вытер руки об джинсы — дорогие джинсы от Levi’s, которые были его единственной роскошью в повседневной жизни, — Шейн нахмурился, но ничего не сказал. Ему было интересно. Илья не брезговал. Он умел работать руками как нормальный альфа — не тот, который требовал, чтобы всё было на золотом блюдечке, а тот, который мог починить машину в поле, если нужно. Шейн этого не ожидал. Он ждал выскочку, который перекладывает всю грязную работу на механиков. Ошибся. Илья достал с заднего сиденья чёрную обтягивающую футболку — хлопок, тонкий, дорогой, — и, не стесняясь, начал раздеваться. Снял пиджак, аккуратно повесил его на дверь машины. Расстегнул рубашку — медленно, пуговица за пуговицей, — стянул её через голову, оголив торс. На секунду — только на секунду — Шейн замер. Литые мышцы, сухие, как у бегуна, но с рельефом, который мог быть только у человека, который поднимает тяжести и не ест хлеб. Светлая кожа, покрытая родинками — маленькими, как созвездия, разбросанными по груди, плечам, животу. Лёгкая полоска волос ниже пупка, уходящая за пояс брюк. Золотой крест, блеснувший в свете уличного фонаря. Илья был похож на Ахиллеса, сошедшего с пьедестала, — скульптура Давида Микеланджело, только живая, потная, с сигаретой в зубах и усталым взглядом. Шейн смотрел недовольно — не отворачивался, но на его лице было выражение: «Ты серьёзно?» Илья посмотрел на Шейна. — Maybe give me something too, — сказал Шейн, — or should I fry in this suit while you play with your little cars? (Может, и мне что-то дашь, или мне так жариться в этом костюме, пока ты не наиграешься в машинки?) Илья посмотрел на Шейна. В зелёных глазах зажглась пошлая шутка — та самая, которую он не сказал, только прикусил губу, чтобы не рассмеяться. Полез на заднее сиденье, пошарил, вытащил потрёпанную, но чистую майку болотного цвета — хлопок, который был мягким от сотен стирок, с выцветшим принтом на груди, который уже невозможно было разобрать. Шейн поймал. — Don't say thank you, — сказал Илья. — I know you won't. (Не говори спасибо. Я знаю, что не скажешь.) — Good, because I wasn't going to. (Отлично, потому что я и не собирался.) Они переодевались одновременно. Прямо на улице. Глядя друг на друга без стеснения, без утайки. Их разделял только капот автомобиля. Шейн расстегнул рубашку — перламутровые пуговицы скользнули из петель, — снял её, аккуратно повесил на дверь машины поверх пиджака Ильи. Его тело было другим. Шире в плечах, чем предполагал костюм. Рельефные мышцы пресса, сильные руки, грудь, покрытая редкими веснушками. И ноги — длинные, мощные бёдра, которые делали его великим игроком и которые он не скрывал даже под строгими брюками. Шейн стянул брюки, оставшись только в микрошортах — кружевных, чёрных, абсурдных для официального мероприятия, но он не собирался надевать под костюм что-то скучное. Илья заметил. И усмехнулся. — Nice underwear. (Хорошее бельё.) — Shut up. (Заткнись.) Шейн натянул болотную майку — она была ему великовата в плечах, но коротковата в талии, открывая полоску кожи над поясом микрошорт. Волосы растрепались ещё сильнее, одна прядь упала на глаза. Он не стал поправлять. Даже в этой потрёпанной майке Шейн выглядел как дива — небрежная, дорогая простота, которую не купить за деньги. — You look like a swamp monster, — сказал Илья. (Ты выглядишь как болотное чудовище.) — You look like you haven't slept in a week. (Ты выглядишь так, будто не спал неделю.) — Both true. (Оба утверждения верны.) Шейн закатил глаза. Илья копнул в двигателе ещё раз, зачем-то проверил ремень генератора, хотя прекрасно знал, что тот новый. — Why don't you keep clothes in the trunk? — спросил Шейн, кивая на багажник. (Почему ты не возишь одежду в багажнике?) Илья усмехнулся. — Open it. (Открой.) Шейн открыл багажник. И замер. Там, занимая всё пространство, стояла акустическая колонка. Огромный ящик из толстой фанеры, обтянутый чёрным карпетом, который в некоторых местах уже отклеился, обнажая ДСП. Внутри — динамик размером с колесо, с мощным магнитом и тканевым диффузором, на котором кто-то фломастером написал «Сделано в Бразилии». Провода, усилители, какие-то банки из-под кока-колы, засунутые в щели для звукоизоляции. Никакой запасной шины. Никакой аптечки. Никаких вещей. Только колонка. И засохший след от кофе на карпете. — You're joking, — сказал Шейн, не отрывая взгляда от этого безумия. (Ты шутишь.) — I never joke about sound, — ответил Илья, даже не обернувшись. (Я никогда не шучу о звуке.) — You really put it in the trunk. (Ты действительно засунул её в багажник.) — Where else? (Куда же ещё?) — I don't know. In a museum. At the bottom of the ocean. On the moon. (Не знаю. В музей. На дно океана. На Луну.) — It wouldn't fit on the moon. (На Луну бы не поместилась.) Шейн медленно закрыл багажник. Открыл снова. Закрыл. Будто надеялся, что колонка исчезнет. Она не исчезала. — You're a child, — сказал Шейн. — A tall, dangerous, emotionally stunted child. (Ты — ребёнок. Высокий, опасный, эмоционально недоразвитый ребёнок.) — You're just jealous because your car probably has factory speakers. (Ты просто завидуешь, потому что в твоей машине, наверное, заводские динамики.) — My car has a cassette player from 1979 and it works perfectly. (В моей машине кассетный плеер 1979 года, и он работает идеально.) — 'Works' and 'sounds good' are not the same thing, sunshine. («Работает» и «звучит хорошо» — это не одно и то же, солнышко.) Шейн закатил глаза так сильно, что это было почти оскорбительно. Но он сел в машину. Не потому, что хотел — потому что у него не было сил спорить. И потому, что альтернативой было возвращение в зал, где пахло «Opium» и фальшивыми улыбками. — Fine. (Ладно.) Илья сел на водительское сиденье. Мотор взревел — не как у обычной машины, глубоко, с хрипотцой, обещая скорость и безумие. Илья включил магнитолу. Из динамиков — и из багажника — вырвался гитарный рифф. Led Zeppelin. «Whole Lotta Love». Громко. Очень громко. Шейн вздрогнул, вжался в кожаное сиденье. — Turn it down! (Сделай тише!) — What? (Что?) — TURN IT DOWN! (СДЕЛАЙ ТИШЕ!) — I CAN'T HEAR YOU! (Я НЕ СЛЫШУ ТЕБЯ!) Шейн — в приступе праведной ярости — ударил Илью в плечо кулаком. Сильно, ощутимо. Илья не дёрнулся. Только усмехнулся — и в этой усмешке, Шейн не мог этого не заметить, было что-то тёплое. Не насмешливое. Доброе. Шейн потянулся к магнитоле, убавил звук. Илья смотрел на него с искренним сожалением. — You're no fun. (С тобой не весело.) — You're going to make us both deaf before we're thirty. (Ты сделаешь нас обоих глухими до тридцати.) — At least we'll go together. (По крайней мере, мы придём к этому вместе.) Шейн не нашёлся, что ответить. Просто отвернулся к окну. Но уголок его губ дёрнулся. Почти улыбка. Илья завёл двигатель. Они выехали — медленно, крадучись, чтобы не привлекать внимание охраны, но потом, когда отель скрылся за поворотом, вдавил педаль газа в пол. Машина рванула в ночь. В бардачке лежали аудиокассеты. Шейн открыл его, начал перебирать. Queen. Led Zeppelin. Deep Purple. David Bowie. Black Sabbath. И несколько кассет с надписями на русском, которые он не смог прочитать. — What's this? Soviet propaganda? (Это что? Советская пропаганда?) — Чайковский, — ответил Илья, не отрывая глаз от дороги. — Swan Lake. You'd like it. It's about a black swan. («Лебединое озеро». Тебе бы понравилось. О чёрном лебеде.) — You think I'm a swan? (Ты думаешь, я лебедь?) — I think you're something that pretends to be soft but breaks bones. Same thing. (Я думаю, ты — нечто, что притворяется мягким, но ломает кости. То же самое.) Шейн фыркнул. Выбрал кассету — не Чайковского, конечно, а Queen, «A Night at the Opera», — вставил её в магнитолу, не спрашивая разрешения. Отрегулировал звук на свой вкус. — Freddie Mercury is better than your Russian opera. (Фредди Меркьюри лучше твоей русской оперы.) — Freddie Mercury is dead. (Фредди Меркьюри мёртв.) — Not yet. He's alive. I saw him last year. (Пока нет. Он жив. Я видел его в прошлом году.) — Then enjoy while it lasts. (Тогда наслаждайся, пока длится.) Шейн не ответил. Он копался в кассетах, комментировал, критиковал, даже когда хвалил — это звучало как насмешка. Он вёл себя так, будто машина была его, будто он имел право рыться в бардачке, выбирать музыку, делать громче или тише. Илья не возражал. Только иногда бросал короткие фразы — «that cassette is expensive» (эта кассета дорогая), «don't scratch it» (не царапай его) — но Шейн игнорировал. Илья не настаивал. Они ехали через ночной город. Огни, тени, открытые окна баров, из которых доносилась самба. Люди на улицах — смотрели, провожали взглядами, иногда кричали что-то по-португальски. Бразилия не спала. Бразилия танцевала. Илья свернул на окраину. Туда, где улицы стали шире, фонарей — меньше, а воздух наполнился запахом бензина, жжёной резины и адреналина. Шейн увидел впереди скопление машин — десятка полтора, не меньше. Они стояли полукругом, фары освещали пустырь, превращая его в сцену. Люди — бразильцы, молодые и не очень, в джинсах, кожаных куртках, пёстрых рубашках — курили, пили пиво из банок, смеялись. У некоторых за поясами маячили пистолеты — «Taurus», «Smith & Wesson», «Beretta», — и никто этого не скрывал. Ночные гонки в Сан-Паулу были подпольным миром со своими правилами: полиция в доле, зрители не задают вопросов, а жизнь и смерть разделяет только удача и реакция. Илья вылез из машины и сразу попал в эпицентр радостных криков. — Rozanov! Rozanov! Его хлопали по плечам, по спине, жали руку. Кто-то крикнул по-португальски: «O russo está de volta, caralho!» (Русский вернулся, блядь!) Кто-то по-испански — здесь были и гости из соседних стран, — «Hermano, ¿cómo estás?» (Брат, как ты?) Илья улыбался, широко показывая клыки. Он отвечал на смеси языков: португальском, испанском, английском, иногда вставляя русские маты, когда не находил нужных слов. — Tudo bem, tudo bem, — говорил он, похлопывая кого-то по плечу. (Всё нормально, всё нормально.) Бразильцы были его людьми. Не друзьями — слишком сильное слово для отношений, построенных на скорости, риске и взаимном уважении. Но они приняли его как своего. Ещё год назад, когда он впервые попал на эту ночную гонку, кто-то из местных авторитетов подошёл к нему и коротко спросил: «Rozanov? Irmão de Alexei?» (Розанов? Брат Алексея?). Илья не знал, что за дела вёл здесь его младший брат, но, должно быть, важные. Потому что с тех пор двери были открыты, а вопросы не задавали. Сегодня среди встречающих был и Сезар — высокий бразилец лет тридцати, доминантный альфа, чей запах (жареное мясо, пот, адреналин) Шейн почувствовал ещё до того, как увидел его. Шрам на брови, чёрные волосы, собранные в низкий хвост, на губах — приветственная ухмылка. Сезар заметил Шейна и спросил у Ильи по-португальски, кивая на него: — Seu ômega? (Твой омега?) Илья посмотрел на Шейна, болтавшего с кем-то из бразильцев. Долго. Сложная гамма эмоций промелькнула на его лице — что-то между отрицанием, собственничеством и усталостью. Потом он перевёл взгляд на Сезара и ответил ровно, без улыбки: — Não. Ele é dono de si mesmo. (Нет. Он сам себе хозяин.) Сезар хмыкнул, но спорить не стал. Только подмигнул Илье, мол, конечно, верим. И отошёл к своей машине. Шейна тоже узнали. Волейбол в Бразилии был второй религией после футбола. Его лицо мелькало в спортивных журналах, его фотографии висели в магазинах спортивной одежды. К нему подошли, пожали руку, попросили автограф. Кто-то крикнул: — Hollander! Joga vôlei amanhã? (Холландер! Завтра играешь в волейбол?) — Não amanhã, — ответил Шейн на ломаном португальском. — Mais tarde. (Не завтра. Позже.) Бразильцы засмеялись. Кто-то похлопал его по спине, предложил пиво. Шейн взял банку — «Brahma», холодную, с каплями конденсата — сделал глоток, но пить не стал. Просто держал в руке, чтобы быть как все. Язык давался ему легче, чем он ожидал. Он учил португальский по кассетам в самолётах — скучал, было нечего делать, и Маркус принёс учебник. Теперь он мог поддержать диалог: спросить, как дела, ответить на шутку, иногда даже сам пошутить. — Você é alto para um omega, — сказал один из бразильцев, глядя на него снизу вверх. Был он невысоким, коренастым, с цепью на шее. (Ты высокий для омеги.) — Você é baixo para um ser humano, — ответил Шейн. — Mas ninguém é perfeito. (Ты низкий для человека. Но никто не совершенен.) Бразилец засмеялся, не обиделся. В этой толпе не обижались на правду. Шейна разглядывали. Не скрываясь. Альфы и бетты-парни ловили его взгляд, кто-то улыбался, кто-то просто смотрел, оценивая. Шейн был привычен к такому вниманию — его тело было товаром, его лицо продавало журналы, его запах возбуждал. Но здесь, среди этих людей, это не было оскорбительным. Они смотрели так, как смотрят на красивую машину или хороший удар в волейболе: с уважением к тому, что стоило усилий. Шейн кивал, иногда улыбался, иногда отворачивался. И ни разу не огрызнулся. Илья стоял в стороне, курил, разговаривал с Сезаром. Но краем глаза он следил за Шейном. За тем, как тот поворачивает голову, как его волосы падают на лицо, как он поднимает банку с пивом, но не пьёт. Илья заметил, как один из бразильцев — молодой, с короткой стрижкой и серьгой в ухе — подошёл к Шейну слишком близко. Слишком настойчиво. Илья затушил сигарету о подошву сапога и уже шагнул вперёд, когда увидел, что Шейн сам справился: поднял руку, показал клыки, усмехнулся и что-то сказал. Что — Илья не расслышал. Парень отступил, подняв ладони вверх. — Seu omega é bravo, — сказал Сезар, проследив за взглядом Ильи. (Твой омега злой.) — Não é meu, — повторил Илья, но голос его стал глуше. (Он не мой.) — Parece que sim. (Похоже, что твой.) Илья не ответил. Когда Шейн отошёл к краю парковки, Илья последовал за ним. Встал рядом, закурил новую сигарету. — Want to drive? — спросил он, выпуская дым в звёздное небо. (Хочешь прокатиться?) — With you? (С тобой?) — No, on your own. I'll stay here and wave. Of course with me. (Нет, сам. Я останусь здесь и помашу тебе рукой. Конечно со мной.) Шейн посмотрел на него. В его чёрных глазах горел вызов — и что-то ещё. Игривое. Шейновское. — Why me? — спросил Шейн. — What do you need me in your car for? (Зачем я тебе в машине?) Илья усмехнулся. Сделал долгую затяжку, выпустил дым в сторону. — Someone has to choose the music. (Кто-то же должен выбирать музыку.) Шейн оскалился — клыки блеснули в темноте — и его рука уже поднялась для пощёчины. Но Илья перехватил запястье. Не больно, но твёрдо. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости, и Шейн почувствовал тепло — альфа был горячим, слишком горячим. Илья наклонился к его уху, почти касаясь губами мочки, и сказал тихо, так, чтобы никто не слышал: — Do you really want to stay here? Alone? While I drive? Look around, little boy. (Ты правда хочешь остаться здесь? Один? Пока я езжу? Посмотри вокруг, мальчишка.) Шейн замер. Он услышал прозвище — «little boy», — и внутри что-то дёрнулось. Не от обиды — от узнавания. Он оглянулся. Люди улыбались, танцевали, пили. Но за этими улыбками чувствовалось напряжение, звериное — у каждого третьего за поясом пистолет, у некоторых — ножи, у одного — автомат на плече. Шейн не был трусом. Он был доминантным омегой, он умел рычать, умел кусаться, умел защищать себя. Но он не был самоубийцей. И он умел мыслить рационально. Остаться здесь — значит добровольно рисковать тем, что его украдут, продадут на органы или просто изнасилуют. В Бразилии восьмидесятых это было не предположением, а статистикой. Шейн выдохнул. — Fine. (Ладно.) Илья отпустил его запястие. Шейн развернулся и пошёл к машине, не оглядываясь. Они сели. Илья — за руль, Шейн — на пассажирское сиденье. Рядом припарковался Chevrolet Opala — чёрный, матовый, с красными полосами на капоте. За рулём — Сезар, который славился своей неуловимостью на узких улочках Сан-Паулу. В салоне рядом с ним сидела милая активная омега — короткая стрижка, блестящие глаза, маленькие клыки, которые она забавно показывала Илье в приветственном жесте, будто угрожала. Илья снисходительно улыбнулся в ответ. Между машинами вышла сексуальная активная бетта — высокая, длинноногая, в коротких шортах и топе, который едва прикрывал грудь. В каждой руке — по шёлковому платку, красному и жёлтому. Она встала между капотами, подняла руки вверх. Платки заколыхались на ветру. Илья смотрел на неё не скрываясь — изучающим взглядом, от которого у некоторых омег подкашиваются колени. Бетта подмигнула ему. Илья улыбнулся — дерзко, с клыками. Шейн закатил глаза. — You're disgusting, — сказал он. (Ты отвратителен.) — Jealous? (Ревнуешь?) — I don't get jealous of cheap tricks. (Я не ревную к дешёвым трюкам.) — Then why are you looking at me? (Тогда почему ты смотришь на меня?) Шейн не ответил. Только дёрнул плечом, отвернулся к окну. Илья усмехнулся — послушно отвернулся от бетты и перевёл взгляд на дорогу. Шейн заметил это краем глаза. Не прокомментировал. Платк упали. Моторы взревели. Гонка была безумием. Узкие улочки Сан-Паулу, крутые повороты, перепады высоты, плохое освещение, мокрый асфальт после недавнего дождя. Илья и Сезар выписывали такие финты, что Шейну казалось — они не дорожат своими жизнями. Машины скользили боком в поворотах, шины визжали, пахло жжёной резиной и страхом. Илья был спокоен — абсолютно, типично по-русски спокоен, — будто сидел не в адской мясорубке на колёсах, а в уютном кресле у камина. Его руки двигались по рулю с той же лёгкостью, с какой он крутил баранку Williams FW08 на трассе. Он не смотрел на спидометр — не нужно. Он чувствовал скорость кожей, слухом, запахом. Шейн сидел, вцепившись в кресло, сжимая ручку двери так, что костяшки побелели. Но он не зажмурился. Он смотрел. Смотрел на Илью — на его профиль, на его зелёные глаза, которые в темноте казались чёрными и отражали свет приборной панели, на его челюсть, сжатую в моменты опасного поворота, и на то, как он кусает сигарету, когда обе руки заняты рулём. — Are you trying to kill us? — спросил Шейн, когда они влетели в очередной поворот и машину занесло в сантиметрах от стены. (Ты пытаешься нас убить?) — Trust me, — сказал Илья. (Доверься мне.) — Trust you? I've known you for less than a month. (Довериться тебе? Я знаю тебя меньше месяца.) — Long enough to know I'm a good driver. (Достаточно, чтобы знать, что я хороший водитель.) — You're a fucking maniac. (Ты грёбаный маньяк.) Илья рассмеялся — коротко, хрипло. И нажал на газ. Из колонок и из багажника вырвалась гитара Джимми Пейджа — «Whole Lotta Love» снова заиграла на полную, хотя Шейн думал, что он убавил звук. Илья, должно быть, прибавил снова, пока Шейн смотрел в окно. Шейн потянулся к магнитоле, чтобы убавить, но в этот момент машину занесло, и он вжался в сиденье. Ругнулся. Илья засмеялся. Илья финишировал первым. Пришёл на ту же парковку, где они стартовали, и бразильцы подняли его на руки — подбросили вверх, поймали, снова подбросили. Кричали: «Rozanov! Rozanov!» Илья смеялся, откинув голову назад, светлые волосы упали на лицо, золотой крест блестел в свете фар. Он улыбался так счастливо, так беззаботно, словно ребёнок, которому подарили всё, что он хотел. Шейн стоял в стороне, прислонившись к капоту машины, скрестив руки на груди, и смотрел. Он не заметил, как уголки его губ поползли вверх. Смотрел на Илью — на его улыбку, на его счастливое лицо, — и вдруг понял, что тоже улыбается. Не насмешливо. Не саркастично. Просто улыбается. Потом заметил — и спрятал улыбку за маской стервы. Отвернулся. Закурил. Но улыбку уже видели. Всю ночь они провели с бразильцами. Танцевали, курили, стреляли по банкам. Кто-то включил музыку в машине Ильи — открыл все окна, распахнул багажник с колонкой, сделал громкость на максимум. Ночной воздух наполнился самбой, роком, смесью португальского, испанского, английского и русских матов. Шейн танцевал с каким-то парнем. Доминантный бетта, судя по трёх уровням запаха — кокос, влажная земля и ещё что-то сладкое, почти приторное. Парень улыбался, шептал что-то на ухо Шейну, обнимал за талию. Но его руки ни разу не сползли ниже, ни разу не сжали, ни разу не прижали к себе. Шейн не понял, почему. Он уже хотел оскорбиться — да-да, нарциссичная натура проявлялась и в этом, — но промолчал. Конечно, он не стал бы с ним спать. Но сам факт разочаровывал. Почему он не хочет? Почему не тянется? Что со мной не так? Песня закончилась. Шейн обернулся — хотел подойти к месту, где кто-то раздавал банки с пивом из багажника. И встретил этот взгляд. Илья стоял у машины, прислонившись бедром к капоту, и разговаривал с Сезаром. Но взгляд его был прикован к Шейну. Зелёные глаза в темноте парковки казались почти чёрными. В этом взгляде не было угрозы. Но было что-то тёмное, древнее, первобытное — то, от чего у обычных омег подкашиваются колени. Шейн не был обычным. Он понял. Бразилец ни разу не сделал попытки залезть к нему в трусы не потому, что Шейн был непривлекателен. А потому, что Илья смотрел. Илья смотрел так, будто уже пометил его как свою территорию. И бразилец — доминантный бетта, не глупый человек — почувствовал это. Инстинктивно. На уровне запаха. И отступил. Шейн почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха — от осознания. Он подошёл к Илье. Сезар тактично отошёл, оставив их вдвоём. — You don't own me, — сказал Шейн. (Я не твоя собственность.) — I know. (Я знаю.) — So why are you staring like you'll kill everybody who touches me? (Тогда почему ты смотришь так, будто убьёшь каждого, кто ко мне прикоснётся?) Илья помолчал. Сделал долгую затяжку, выпустил дым в сторону. Шейн ждал. Потом Илья сказал — тихо, без насмешки: — You're a minor. I took you from the hotel. If something happens to you, I'll go to prison. (Ты несовершеннолетний. Я увёз тебя из отеля. Если с тобой что-то случится, я сяду в тюрьму.) — That makes sense. (В этом есть смысл.) — That's the point. (В этом и суть.) Они оба сделали вид, что это правда. Никто не поверил. Оба сделали вид, что поверили. Они стреляли по банкам. Кто-то принёс ящик пива, поставил банки на парапет — старую бетонную стену, ограждавшую пустырь, — и все желающие могли проверить свою меткость. Илья стрелял первым. Пистолет был бразильским — «Taurus PT92», 9 мм, тяжёлый, с деревянной рукояткой. Илья встал в стойку, вытянул руки, прищурился. Выстрел. Банка подпрыгнула. Ещё выстрел. Ещё. Илья не промазал ни разу. Шейн смотрел, курил, делал вид, что ему всё равно. Но когда Илья протянул ему пистолет, Шейн взял. Он никогда не держал оружие в руках. Отец считал, что негоже омеге стрелять. В Техасе, где оружие было у каждого школьника, Шейн просил — ему отказывали. Сначала с формулировкой «ты омега», потом «мы боимся, что ты причинишь себе боль», а потом просто молча запирали сейф, когда он был рядом. Отдача ударила в руки, больно, неожиданно. Пистолет дёрнулся вверх, пуля ушла в молоко — куда-то в стену за банками, выбив кусок штукатурки. Кто-то свистнул. Кто-то засмеялся. Шейн выругался — про себя, на французском, потому что на английском было недостаточно красочно. Илья усмехнулся. — Little boy from Texas who never held a gun. Your father must be proud. (Мальчишка из Техаса, который никогда не держал пистолет. Твой отец, наверное, гордится.) — Shut up. (Заткнись.) Илья не заткнулся. Он подошёл. Встал позади Шейна — близко, очень близко. Шейн чувствовал его тепло через тонкую ткань болотной майки. Илья положил свои руки поверх рук Шейна, поправил хват, изменил положение пальцев. — Like this, — сказал Илья тихо, баритоном, почти шепотом. — Don't squeeze. Pull. Slowly. And breathe out when you shoot. (Вот так. Не сжимай. Тяни. Медленно. И выдыхай, когда стреляешь.) Грудь Ильи касалась спины Шейна. Их руки соприкасались — пальцы Ильи лежали поверх пальцев Шейна, тёплые, сухие, уверенные. Шейн чувствовал, как внутри поднимается что-то — не злость, не стыд, а странное, тягучее тепло. Тактильный голод. Он не понимал, что это, и не хотел понимать. Но его пальцы перестали дрожать. Они не выпускали феромоны — слишком были сосредоточены на оружии. Но стоящие рядом люди инстинктивно сделали шаг назад. Смесь озона и канифоли была слишком интенсивной, почти токсичной. Шейн не двигался. Илья держал его руки. — Now, — сказал Илья. (Сейчас.) Шейн выдохнул. Нажал на спуск. Пуля попала в банку. Банка подпрыгнула, упала, покатилась по асфальту. Шейн опустил пистолет. Илья отступил на шаг — и Шейн почувствовал, что по его спине пробежал холодок, будто кто-то убрал одеяло в морозную ночь. Он повернулся, чтобы сказать что-то едкое, но Илья уже отошёл к компании бразильцев, обсуждая что-то с Сезаром. Шейн остался стоять, сжимая в руке оружие, которое больше не стреляло. Его пальцы снова дрожали, но не от отдачи. На рассвете они сидели на капоте машины. Глаза слипались, но спать не хотелось. Город просыпался — где-то залаяла собака, где-то завёлся грузовик, где-то запели птицы. Небо над Сан-Паулу было фиолетовым, потом розовым, потом золотым. Илья достал пачку сигарет — последнюю. Закурил. Сделал две затяжки. Протянул Шейну. Шейн взял. Их пальцы соприкоснулись — на секунду, не больше. Сигарета перешла из рук в руки. Губы Шейна коснулись фильтра, который только что касался губ Ильи. Косвенный поцелуй. Никто не прокомментировал. Шейн выдохнул дым. — Why did you come here tonight? — спросил он. — To the race. You could have just gone to your hotel. (Зачем ты сюда приехал сегодня? На гонку. Ты мог просто уйти в отель.) Илья молчал. Смотрел на горизонт. — I wanted to drive, — сказал он наконец. — Not in a circle. Not on a track. Just... drive. Feel the road. Feel the car. No cameras. No journalists. No team. (Я хотел ехать. Не по кругу. Не на трассе. Просто... ехать. Чувствовать дорогу. Чувствовать машину. Никаких камер. Никаких журналистов. Никакой команды.) — And me? (А я?) — You were there. I didn't plan you. (Ты был там. Я не планировал тебя брать.) — That's the nicest thing you've said to me all night. (Это самое приятное, что ты сказал мне за всю ночь.) — Don't get used to it. (Не привыкай.) Они замолчали. Сигарета догорала. Шейн затянулся в последний раз — фильтр обжигал пальцы, — и бросил окурок в пустую банку из-под пива. — I have a whole carton in the glove compartment, — сказал Илья вдруг, не поворачивая головы. — Driver's side. You didn't see it. (У меня целый блок в бардачке. Со стороны водителя. Ты не увидел.) Шейн посмотрел на него. Зелёные глаза смотрели на рассвет. — Why didn't you give it to me? (Почему ты не дал мне его?) — You didn't ask. (Ты не спросил.) Шейн хотел ударить его. Или засмеяться. Или поцеловать. Вместо этого он просто покачал головой. — You're an idiot, Rozanov. (Ты идиот, Розанов.) — I know, sunshine. I know. (Я знаю, солнышко. Я знаю.) Они сидели на капоте, смотрели, как солнце поднимается над бетонными джунглями Сан-Паулу, и не говорили ни слова. Между ними не было любви. Не было даже симпатии. Но было что-то. Что-то, что не имело названия. Что-то, что заставило Шейна чувствовать себя в безопасности рядом с доминантным альфой, который пах озоном и мог разорвать чужую глотку. Что-то, что заставило Илью чувствовать лёгкую дрожь в кончиках пальцев — не от холода, от желания прижаться губами к изгибу чужой шеи и не отпускать часов шесть, не меньше. Они оба были тактильно голодны. Илья — до безумия, потому что его никто не обнимал с детства, кроме маленькой Саши, которая давно жила далеко. Шейн — меньше, его обнимала Оливия, но всё равно недостаточно, всегда недостаточно. Сейчас, когда их плечи почти касались, когда они делили одну сигарету на двоих, когда пальцы соприкасались при каждом затяжке, голод на мгновение притих. Не насытился — просто замолчал, притаился. Илья чувствовал, как дрожат его пальцы, когда он передавал сигарету Шейну. Ему хотелось не курить. Ему хотелось прижать Шейна к себе, уткнуться лицом в его волосы, вдыхать запах клюквы и табака-ванили, почувствовать чужое тепло. Но он не мог. Шейн был несовершеннолетним. Шейн был омегой. Шейн был чёртовым чёрным лебедем, который мог разбить себе крылья, если подойти слишком близко. Шейн чувствовал то же самое, но формулировал иначе. Внутри него голос кричал: «Ненавижу тебя» — и тут же шёпотом добавлял: «Подойди ближе». Они просидели так до тех пор, пока небо не стало бледно-голубым, а город не зашумел по-настоящему. Илья спрыгнул с капота, отряхнул джинсы. Подошёл к Сезару, кинул ему ключи. Сказал по-португальски: «Cuida dela, irmão» (Присмотри за ней, брат). Сезар кивнул, поймал ключи, не задал лишних вопросов. Они пошли к отелю пешком. По пустым улицам, мимо закрытых магазинов, спящих домов и редких прохожих, которые косились на них, но не подходили. Илья шёл с засунутыми в карманы руками, Шейн — чуть сзади, на полшага. Они переругивались — кидались колкостями, шутками, иногда слишком громко смеялись, когда никто не должен был смеяться. — You walk like you have a stick up your ass, — сказал Шейн. (Ты ходишь так, будто у тебя палка в заднице.) — At least I don't walk like I'm about to fall over. Do your knees hurt from all that jumping? (По крайней мере, я не хожу так, будто сейчас упаду. У тебя колени не болят от всех этих прыжков?) — No more than your ego. (Не больше, чем твоё эго.) — My ego is titanium. It doesn't hurt. (Моё эго из титана. Оно не болит.) — Everything hurts when you get old. I'm just preparing you. (Всё болит, когда стареешь. Я просто готовлю тебя.) Илья ни разу не позволил себе даже схватить Шейна за задницу. Это, учитывая имидж Ильи и задницу Шейна, было почти подвигом. Шейн заметил. И ничего не сказал. У отеля они остановились. За стеклянными дверями уже маячили портье, готовые броситься открывать, но не решались — что-то в их двоих заставляло людей замереть на месте. Они смотрели друг на друга. На лицах не было вражды, но и близости неоткуда было взяться. Только усталость, только странное, невысказанное понимание. — Are we... friends now? (Мы теперь... друзья?) Шейн молчал. На его лице — тень тревоги и серьёзности, смешанных с разочарованием. Долго молчал. Потом сказал: — We're too close to be friends. (Мы слишком близки, чтобы быть друзьями.) — Enemies? (Враги?) Илья усмехнулся, но в усмешке Шейн заметил что-то тёплое, усталое. То, что Илья показывал только тем, кто засыпал у него на плече, — а таких было немного. — That's better, — Шейн усмехнулся в ответ, и на его лице снова появилась привычная уверенность и тень шутливой надменности. (Это лучше.) — See you soon, my enemy. (До скорого, мой враг.) — Get ready to be told to fuck off, — Шейн развернулся и ушёл с поднятой головой. (Готовься к тому, что тебя пошлют нахер.) — Всегда, солнышко, — сказал Илья по-русски, уже в спину, скорее себе, чем Шейну. Шейн не обернулся. Но шаг его замедлился на долю секунды. В номере Шейн снял майку — болотную, чужую, пахнущую машинным маслом, озоном и Ильёй. Свои вещи остались в машине Ильи, которая теперь неизвестно где. Он стоял перед зеркалом в одних микрошортах, рассматривая отражение: спутанные волосы, размазанная подводка, веснушки, которые никогда не прятались. И майка в руках. Шейн поднёс ткань к лицу. Вдохнул. Запах масла — резкий, технический. И под ним — озон. Горы, мороз, что-то чистое и опасное. Он зажмурился. Повесил майку на спинку стула. Не выбросил. Лёг в кровать. Свернулся калачиком. И через минуту — не заметив, как это случилось — зарылся лицом в майку, втянул носом воздух, выдохнул. Запах озона заполнил лёгкие, и комната перестала давить на плечи. Впервые за долгое время Шейн уснул без кошмаров. Ему снился белый Chevrolet Opala, врезающийся в рассвет, и чьи-то зелёные глаза в зеркале заднего вида.