Per aspera ad astra

Квартира была огромной, и Шейн в ней терялся. Он прошёл по коридору, мимо одной двери, мимо другой, мимо третьей. В одной комнате пахло пылью и старыми простынями — там никто не спал, на кровати лежало выцветшее покрывало с бахромой, и на подушке кто-то когда-то вышил инициалы, уже нечитаемые. В другой, дальше по коридору, стоял письменный стол, заваленный бумагами, и на стене висела карта Венеции восемнадцатого века, пожелтевшая, с потрескавшимся лаком. Шейн закрыл дверь и пошёл дальше. В третий раз он наткнулся на ванную — белую, мраморную, с огромной чугунной ванной на львиных лапах. Зеркало над раковиной было мутным, в крапинку, и в нём отражалось его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с веснушками, которые стали ярче на бледной коже. Он отвернулся. Спальня Ильи была в конце коридора. Дверь приоткрыта. Шейн заглянул внутрь. Илья спал на спине, раскинув руки, грудь ровно поднималась и опускалась. Простыни сбились к ногам, одеяло сползло на пол. Лунный свет падал на его лицо, делая его бледным, почти прозрачным. Родинки на груди казались тёмными, как маленькие острова на карте. Шейн стоял в дверях, смотрел на него. Долго. Смотрел на его светлые волосы, разметавшиеся по подушке. На его руки — сильные, сбитые костяшки, золотые часы на запястье. На шрам на правой ноге, который виднелся из-под одеяла. Шейн знал этот шрам. Гладил его пальцами. Помнил, как Илья вздрагивал, когда он касался. Не от боли — от неожиданности. От того, что его трогают нежно. Он закрыл дверь. Прошёл в гостиную. Окна выходили на канал. Вода была чёрной, неподвижной, как зеркало, в котором отражались только луна и редкие звёзды. Где-то вдалеке прокричала чайка — одинокий, резкий звук — и снова тишина. Шейн сел на подоконник. Поджал ноги. Обхватил колени руками. На нём была длинная хлопковая майка-алкоголичка — выцветшая, с глубоким вырезом, которую он нашёл в шкафу, — и мягкие льняные штаны, завязанные на поясе шнурком. Волосы распущены, падают на лицо. Он не укладывал их, не собирал в хвост. Просто сидел и смотрел на воду. Он не спал. Не мог. Тело гудело от усталости, глаза слипались, но стоило закрыть их — перед внутренним взором вставало лицо Ильи. Не то, которое он видел днём — спокойное, почти скучающее, — а то, которое он никогда не показывал другим. То, где морщинки собирались у глаз, когда он улыбался. То, где взгляд становился мягким, почти беззащитным. Шейн думал о том, почему он не может быть мягче. Почему каждое слово, которое он говорит, звучит как удар. Почему даже когда хочет сказать «спасибо», получается «отвали». Илья терпит. Илья не уходит. Но сколько можно терпеть? Шейн не знал. Он не знал, как остановиться. Не знал, как попросить о помощи. Не знал, как сказать, что он устал. Что он боится. Что каждое утро он просыпается с мыслью: «Сегодня он уйдёт». И он знал, что это случится. Не потому, что Илья плохой. Потому что он, Шейн, не умеет быть другим. Не умеет быть лёгким. Не умеет быть благодарным. Не умеет любить, как любят нормальные люди — без страха, без защиты, без колючей проволоки вокруг сердца. Он закурил. Сигарета дрожала в пальцах. Пепел падал на подоконник, на его колени, на пол. Он не стряхивал. «Что со мной не так? Почему я не могу просто взять и расслабиться? Почему я всё время должен быть настороже, должен контролировать, должен доказывать, что я чего-то стою? Илья не требует доказательств. Илья не просит. Илья просто... есть. А я? Я отталкиваю его снова и снова, и он всё равно возвращается. Зачем? Зачем ему это? Он мог бы найти кого-то проще. Кого-то, кто не боится собственной тени. Кого-то, кто умеет говорить спасибо и не краснеет». Он докурил. Затушил окурок в пепельницу — ту, что стояла на подоконнике, переполненную. Встал. Прошёл по коридору. Остановился у двери в спальню Ильи. Толкнул дверь. Вошёл. Илья не проснулся. Лежал на спине, раскинув руки, одна свесилась с кровати, почти касаясь пола. Одеяло сбилось к ногам. Футболка задралась, открывая живот. Кожа была бледной, с редкими родинками, и в лунном свете казалось, что они светятся. Шейн опустился на пол. Прислонился спиной к стене. Обхватил колени руками. Уткнулся лицом в сгиб локтя. И заплакал. Тихо, без звука, чтобы не разбудить Илью. Слёзы текли по щекам, падали на штаны, на пол. Он не вытирал. — I'm sorry, — прошептал он. — I'm so sorry. (Прости. Прости меня.) Он не знал, сколько так просидел. Может, минуту. Может, час. Потом встал. Вышел в коридор. Закрыл дверь. Прошёл в ванную. Умылся холодной водой. Посмотрел на себя в зеркало. На красные глаза. На мокрые щёки. — Enough, — сказал он себе. — Enough. (Хватит.) Он вернулся в свою спальню. Лёг на кровать. Закрыл глаза. Не спал. Смотрел в потолок почти до самого утра. Стук в дверь раздался в половине десятого. Три коротких удара — своя рука. Шейн сидел на кухне, пил кофе, смотрел на дверь. Илья ещё спал — он слышал его дыхание через стену, ровное, глубокое. Шейн встал. Прошёл в прихожую. Открыл дверь. Маркус стоял на пороге. В пёстрой рубашке с цветами и белых льняных брюках, с кожаным портфелем в руке. Волосы влажные — он только что из душа. От него пахло кофе и утренним каналом. На лице — улыбка, которую он надевал, как галстук, перед важными разговорами. — You look like you haven't slept in days, — сказал Маркус. (Ты выглядишь так, будто не спал несколько дней.) — Because I haven't. (Потому что не спал.) — The dark circles are getting worse. (Синяки под глазами становятся всё больше.) — Thanks for noticing. (Спасибо, что заметил.) Маркус вошёл, огляделся. Квартира была огромной — лепнина на потолках, мраморные полы, старинные карты на стенах. Он присвистнул. — I knew Rozanov had money, but this... (Я знал, что у Розанова есть деньги, но это...) Маркус посмотрел на него. Поднял бровь. Шейн не объяснял. Они прошли на кухню. Шейн поставил чайник на плиту — медный, закопчённый, с отбитой ручкой. Достал из шкафа чашки. Две — белую с отбитой ручкой для себя, и целую, с золотым ободком, для Маркуса. Насыпал кофе в турку, залил водой, поставил на медленный огонь. Пена поднялась — он снял, подождал, поставил снова. Кофе пах горечью и шоколадом. — The shoots agreed to move here. To Venice. (Съёмки согласились перенести сюда. В Венецию.) — All of them? (Все?) — All three. (Все три.) Шейн кивнул. Разлил кофе по чашкам. Сел напротив Маркуса. Тот протянул расписание съёмок. Шейн взял листок, пробежался глазами. График хороший, даже отличный с учётом того, что все съёмки пришлось перенести в один город. Первая в этот же день, в три часа. — I'm sorry about yesterday, — сказал Шейн, не отрывая взгляда от бумаги. (Прости за вчерашнее.) — You don't have to— (Тебе не нужно—) — I do. I shouldn't have shouted. You're doing your job. (Должен. Я не должен был кричать. Ты делаешь свою работу.) Маркус смотрел на него. Шейн не отводил взгляда. — It's not just about the shoots, is it? (Дело не только в съёмках, правда?) — No. (Нет.) — What is it, then? (Тогда в чём?) — Everything. (Во всём.) Маркус ждал. Шейн молчал. — I'm tired, — сказал он наконец. — I'm tired of pretending. I'm tired of being strong. I'm tired of waking up every morning and thinking that today he's going to leave. (Я устал. Я устал притворяться. Я устал быть сильным. Я устал просыпаться каждое утро и думать, что сегодня он уйдёт.) — Maybe not. But I know he looks at you like you're the only person in the room. (Может, и нет. Но я знаю, что он смотрит на тебя так, будто ты единственный человек в комнате.) Шейн не ответил. Он смотрел в чашку с кофе, на тёмную поверхность, на своё отражение — искажённое, чужое. Они замолчали. Тишину нарушал только чайник, который уже остывал. Маркус хотел сказать что-то ещё — про Илью, про то, как он смотрит на Шейна, про то, что он видел в его глазах. Открыл рот, но не успел. Из глубины квартиры появился Илья. Он был в старой вытянутой футболке и мягких серых штанах, на босу ногу. Волосы спутаны, на лице — лёгкая небритость. Он смотрел на Маркуса. Спокойно. Не угрожающе. Просто... смотрел. Но в этом взгляде было что-то, от чего у Маркуса по спине побежали мурашки. Не страх — что-то другое. Присутствие. Знание. Уверенность. Маркус замер. В комнате стало тихо. Слышно было, как часы на камине тикают, как вода в канале плещется о стены. Запах озона стал плотнее. Не токсичным — просто... присутствующим. Маркус чувствовал, как его ноздри раздуваются, как воздух становится тяжелее. Бетты лучше считывают мельчайшие изменения фоновых запахов — эволюция наградила их этим инстинктом самосохранения. Он знал, что что-то не так. Не мог объяснить что. Но знал. — Good morning, — сказал Илья. (Доброе утро.) — Morning, — ответил Маркус. (Доброе утро.) Илья подошёл к столу. Взял чашку кофе, которую Шейн налил для него. Сделал глоток. Смотрел на Маркуса. Маркус смотрел на Илью. Тишина затягивалась. Шейн переводил взгляд с одного на другого. — I have to go, — сказал Маркус. (Мне пора.) Он встал. Подхватил портфель. Вышел в прихожую, даже не допив кофе. Дверь за ним закрылась. Шейн посмотрел на Илью. — What was that? (Что это было?) — He didn't want to stay. (Он не захотел оставаться.) — You didn't do anything. (Ты ничего не делал.) — I didn't have to. (И не нужно было.) Илья допил кофе, поставил чашку в раковину. Запах озона стал слабее. — Go take a shower, — сказал Илья. (Иди в душ.) — Why? (Зачем?) — You look tired. (Ты выглядишь уставшим.) — I am tired. (Я устал.) — Then go. (Тогда иди.) Шейн пошёл в душ. Илья остался один. Он прошёл в кабинет, где пахло старыми книгами и пылью. Оставил дверь открытой, чтобы услышать, когда перестанет бежать вода. На стенах висели гравюры с видами Венеции, на полу лежал выцветший персидский ковёр. В углу стоял письменный стол из тёмного дерева, на нём — настольная лампа под зелёным абажуром, стопка бумаг и портфель Шейна. Портфель был кожаным, потёртым, с медными застёжками. Илья не хотел в него лезть. Он искал свою записную книжку — чёрную, в кожаном переплёте, которую оставил внутри пару дней назад. Он открыл портфель, пошарил рукой. Вместо книжки нащупал конверты. Толстые, мятые, без обратных адресов. Он вытащил один. Дрожащими пальцами разорвал край. Внутри — лист бумаги, исписанный убористым почерком. «You're a disgrace to omegas. You pretend to fight for our rights, but all you want is attention. You're not brave. You're not a hero. You're a clown with a platform. And when this is over, no one will remember your name.» (Ты позор для омег. Ты притворяешься, что борешься за наши права, но всё, чего ты хочешь, — это внимания. Ты не храбрый. Ты не герой. Ты клоун с трибуной. И когда это закончится, никто не вспомнит твоего имени.) Илья отложил письмо. Взял следующее. «You're the reason people hate omegas. You scream and shout and demand respect, but you don't respect anyone. Especially yourself. You're a hypocrite. You're a liar. You're a whore.» (Ты причина, по которой люди ненавидят омег. Ты кричишь и требуешь уважения, но никого не уважаешь. Особенно себя. Ты лицемер. Ты лжец. Ты шлюха.) Илья читал. Не торопясь. Лицо его не менялось. Только пальцы, сжимающие бумагу, белели. Только челюсти сжимались. Запах озона стал плотнее, токсичнее, но он сдерживал себя. «You're so ugly inside that no one will ever love you. Everyone'll leave. And you deserve it.» (Ты такой уродливый внутри, что тебя никто никогда не полюбит. Любой уйдёт. И ты это заслуживаешь.) «You want to help omegas? Go back to the kitchen. Get pregnant. Get fat. Serve your husband. That's the only thing you're good for.» (Хочешь помогать омегам? Возвращайся на кухню. Забеременей. Растолстей. Прислуживай своему мужу. Это единственное, на что ты годишься.) «You're a mistake of nature. You shouldn't exist. You're not an omega. You're not a beta. You're nothing.» (Ты ошибка природы. Тебя не должно существовать. Ты не омега. Ты не бетта. Ты ничто.) «I hope you die. But before that, I hope you suffer. I hope you lose everything. I hope you're alone. I hope you cry every night for the rest of your life.» (Я надеюсь, ты умрёшь. Но до этого я надеюсь, ты будешь страдать. Я надеюсь, ты потеряешь всё. Я надеюсь, ты будешь один. Я надеюсь, ты будешь плакать каждую ночь до конца своей жизни.) Илья читал каждое письмо до конца. Не пропуская ни слова. Внутри него поднималось что-то тёмное, тяжёлое. Он ненавидел этих людей. Всех до единого. Он не знал их имён, не знал их лиц, но он ненавидел их так, как не ненавидел никого. Он достал из ящика стола пакеты — прозрачные, с зип-локом. Нашёл их в шкафу, на верхней полке, за стопкой старых журналов. Аккуратно вложил каждый конверт в отдельный пакет. Подписал дату и время. Убрал в портфель. Есть у Ильи один знакомый человечек. Не полицейский, не детектив — так, человек, который умеет находить тех, кто не хочет, чтобы его нашли. Илья отдаст ему эти пакеты. И тот найдёт каждого, кто написал эти письма. Он закрыл портфель. Защёлкнул замки. В дверях появился Шейн. Он был после душа, в чистой майке и мягких штанах, волосы влажные, прилипли к вискам. Настроение у него было хорошее — будто ночью не было слёз, будто он не сидел на полу в коридоре и не плакал, уткнувшись лицом в колени. Илья смотрел на него. На его плечи, сильные, широкие, совсем не похожие на «хрупкого омегу». На его руки, сбитые тренировками. На его шею, где билась жилка. «Ты прекрасен, — подумал Илья. — Ты сильнее всех их, вместе взятых. Ты не знаешь, что они пишут. И ты никогда не узнаешь. Я не позволю». Шейн подошёл, сел к Илье на колени. Илья обнял его за талию, прижал к себе. Почувствовал тепло чужого тела, влажность волос, запах клюквы, табака-ванили, канифоли. — Why are you staring? — спросил Шейн. (Почему ты смотришь?) — I'm admiring. (Я любуюсь.) — You're weird. (Ты странный.) — You're beautiful. (Ты красивый.) — I know. (Я знаю.) Шейн улыбнулся — легко, почти беззаботно. Он хотел быть для Ильи лёгким. Хотел, чтобы Илья забыл о ночи, о слезах, о том, как Шейн сидел на полу и плакал. Хотел, чтобы Илья видел только это — улыбку, тепло, спокойствие. Он провёл пальцами по щеке Ильи, по скуле, по губам. Илья закрыл глаза. Шейн знал, что Илья нуждается в прикосновениях — тактильный голод, который он не мог утолить годами. Шейн видел это в их первый раз, когда провёл пальцами по шраму на его ноге, и Илья замер, как зверь, который боится, что удар будет не лаской. Шейн помнил, как Илья закрывал глаза, когда его гладили по голове. Как его дыхание становилось глубже. Как он расслаблялся — медленно, недоверчиво, но расслаблялся. Шейн наклонился. Поцеловал Илью. Не спеша. Нежно. Сначала в уголок губ, потом в верхнюю губу, потом в нижнюю. Илья выдохнул ему в рот. — You're melting again, — прошептал Шейн. (Ты снова таешь.) — You're doing it on purpose. (Ты делаешь это нарочно.) — Maybe. (Может быть.) Илья открыл глаза. Посмотрел на Шейна. В его взгляде было обожание — такое сильное, такое открытое, что Шейну стало не по себе. Он никогда не видел, чтобы кто-то смотрел на него так. — What? — спросил Шейн. (Что?) — Nothing. (Ничего.) — You're staring again. (Ты снова смотришь.) — I'm memorizing. (Я запоминаю.) Шейн закатил глаза, но не переставал улыбаться. Он поцеловал Илью ещё раз — долго, глубоко, так, что у Ильи перехватило дыхание. Илья прижал его к себе сильнее. — You're going to crush me, — сказал Шейн. (Ты меня раздавишь.) — You're not that fragile. (Ты не настолько хрупкий.) — I'm more fragile than I look. (Я более хрупкий, чем кажусь.) — I know. (Я знаю.) Шейн отстранился. Посмотрел Илье в глаза. — I need to go. Shoot. (Мне нужно идти. Съёмка.) — I know. (Я знаю.) — Don't miss me too much. (Не скучай слишком сильно.) — I'll try. (Постараюсь.) Шейн встал, подошёл к вешалке. Снял футболку Ильи — белую, большую, пахнущую озоном, морозом, горами. Натянул через голову. Футболка была ему немного велика, рассчитанная на посадку скини, она сидела более свободно, чем на Илье. Он закатал рукава до локтей. Запах Ильи обволакивал его, успокаивал, снижал тревогу. — Your shirt, — сказал Шейн. (Твоя рубашка.) — Keep it. (Оставь себе.) — I will. (Оставлю.) Он вышел. Дверь закрылась. Илья остался один. Смотрел на пустой дверной проём, на стопку пакетов с письмами. Запах клюквы всё ещё витал в воздухе. Студия находилась в старом палаццо на берегу канала. Высокие потолки с лепниной, мраморные полы, огромные окна, выходившие на воду. Внутри пахло пылью и дорогими духами — смесь старого дерева, озона от софитов и чужой кожи, оставшейся на вешалках после вчерашних моделей. В центре комнаты возвышался подиум, обтянутый чёрным бархатом, мягким и глубоким, как ночное небо. Вокруг него громоздились софиты на металлических ногах — тяжёлые, гудящие, они нагревали воздух, и он становился душным, почти липким. Отражатели стояли на штативах, похожие на огромные серебряные цветы, раскрытые навстречу свету. Камеры на штативах — чёрные, блестящие объективами, похожими на глаза насекомых, — смотрели в одну точку, ждали. Реквизит был выбран с итальянской театральностью: старинное кресло с высокой спинкой, резное, позолоченное, с потёртой бархатной обивкой цвета бордо — местами протёртой до дыр, отчего красная ткань становилась почти чёрной. На спинке кресла висела шёлковая мантилья — чёрная, вышитая серебром, с длинной бахромой, которая касалась пола. Рядом — напольное зеркало в тяжёлой деревянной раме, чуть треснутое, с мутноватым стеклом, удваивавшим свет. И огромная ваза с белыми каллами — настоящими, живыми, с длинными стеблями и крупными, влажными бутонами. Каллы пахли резко, чуть приторно, и этот запах смешивался с запахом пыли, старого дерева и нагретого металла. Шейн стоял у окна, ждал. На нём был костюм от Armani — чёрный, идеально сидящий, с подплечниками, которые делали его плечи шире, и брюками со стрелками, которые мягко облегали его длинные ноги. Ткань была лёгкой, почти невесомой, и при каждом движении издавала тихий шелест. Рубашка была белой, шёлковой, расстёгнутой на три пуговицы, открывая ключицы и кружевную майку под ней — чёрную, тонкую, почти невесомую. Кружево было мягким, дышащим — он сам выбрал его, потому что другое раздражало кожу. На шее — несколько тонких серебряных цепочек, которые звенели при каждом движении, издавая едва слышный, но отчётливый звук, похожий на капли дождя. В ушах — серьги-кольца с бриллиантами, ловившие свет и разбрасывавшие его крошечными зайчиками по стенам. Волосы ему уложили в лёгкие волны — стилист, низкий усатый мужчина в клетчатой рубашке, с запахом табака и кофе, работал молча, только иногда поправлял пряди, касаясь затылка холодными пальцами. Шейн не смотрел в зеркало. Не хотел видеть своё отражение. Не хотел видеть тени под глазами, которые тональный крем не мог скрыть полностью. Ассистенты суетились вокруг, поправляли свет. Один, молодой бетта с длинными волосами, собранными в хвост, передвигал отражатель на несколько сантиметров влево и никак не мог найти нужное положение — отражатель скрипел, металлическая нога царапала пол. Другой, альфа с тяжёлой челюстью и запахом табака, перебирал объективы в кофре, бормоча что-то по-итальянски — проклинал, наверное, погоду или неудобную настройку камеры. Визажистка — хрупкая омега с короткой стрижкой, запахом розы и вечной усталостью в глазах — подошла, припудрила Шейну нос, хотя он не просил, и так же бесшумно исчезла, оставив после себя лёгкое облако сладкой пудры. Шейн стоял неподвижно, смотрел в объектив. Фотограф — высокая активная бетта с короткой стрижкой, острыми скулами и тонкими пальцами, — не говорила «смотри сюда» или «улыбнись». Она просто снимала. Ждала, когда модель сама станет собой. Шейн знал концепцию, знал, как надо двигаться. Камера была старой, плёночной, с большим объективом, который она крутила медленно, сосредоточенно, и этот звук — тихий, механический, — успокаивал Шейна. Шейн не улыбался. Смотрел вдаль, на купол базилики, видимый из окна, на розовеющее небо, где облака таяли, открывая синеву. Его губы были чуть приоткрыты, глаза — полуприкрыты. Он думал об Илье. О том, как тот смотрел на него утром. О том, как его пальцы дрожали, когда он гладил Тэю. О том, что он никогда не видел Илью таким — мягким, почти беззащитным. Вспышка. Щелчок. Кадр. Фотограф опустила камеру, кивнула. Всё. Шейн почувствовал облегчение. Усталость снизилась после длительного сна в квартире с Ильёй, и даже после ночного инцидента он чувствовал себя бодрее и лучше. Шейн вышел в коридор, чтобы переодеться. Коридор был длинным, узким, с высокими окнами в конце, выходившими на внутренний двор. Пол был каменным, холодным, и шаги гулко отдавались от стен. Пахло краской, старой штукатуркой и чем-то ещё — сыростью, наверное, каналом, который был где-то рядом. Там, у выхода, его ждал Давиде. Итальянец был худым, с длинными пальцами и масляной улыбкой, которая не поднималась выше губ. Он работал ассистентом на этой съёмке — поправлял свет, подавал реквизит, делал всё, что скажут. Он был не главным, но он был вездесущим. Сегодня он был в чёрной футболке и потёртых джинсах, с сигаретой за ухом. — Shane, — сказал он, подходя ближе. — One moment. (Шейн, на секунду.) Шейн остановился. В руке он сжимал бутылку с водой — стеклянную, с металлической крышкой, капли конденсата стекали по стеклу, падали на пальцы. Он чувствовал, как сердце начинает биться быстрее — не от страха, от предчувствия. — I've heard things about your friend. The Russian. (Я слышал кое-что о твоём друге. О русском.) Шейн молчал. Смотрел на Давиде. Внутри уже закипало — глухо, тяжело. — A model. A blonde. She said he's very good in bed. (Одна модель. Блондинка. Она сказала, что он очень хорош в постели.) Давиде улыбнулся — масляно, многозначительно. Намёк был прямым, вполне считываемым в его речи, тоне. Он не знал, что роет себе яму. Не знал, что Шейн готов защищать Илью не потому, что это его «друг», а потому, что Илья — его. Только его. Шейн сжал бутылку с водой так, что костяшки побелели, а крышка жалобно скрипнула. — I don't care about your gossip. (Мне плевать на твои сплетни.) — It's not gossip. It's experience. And I have pretty clear reason to believe you have that experience, too. (Это не сплетня. Это опыт. И у меня есть вполне ясные основания полагать, что и у тебя этот опыт есть.) — Then keep it to yourself. (Тогда оставь их при себе.) Шейн развернулся и ушёл. Шаги его были быстрыми, резкими — ботинки стучали по каменному полу, и этот звук разносился по коридору, как выстрелы. Хлопнула дверь — тяжёлая, дубовая, с медной ручкой. Звук был таким громким, что Давиде вздрогнул. Шейн не ушёл далеко. Он остановился у окна в конце коридора, прижался лбом к холодному стеклу. Стекло было грязным, в разводах, и за ним вода в канале была зелёной, почти чёрной, неподвижной. На противоположной стороне, на балконе, женщина выбивала ковёр — глухие, ритмичные удары, которые успокаивали. Он не мог оставить так. Не мог позволить Давиде уйти с мыслью, что он прав. Не мог позволить ему думать, что Илья — это просто «очень хорош в постели». Илья — это не постель. Илья — это запах озона, который успокаивает. Это руки, которые дрожат, когда их гладят. Это взгляд, от которого хочется плакать. Он вернулся. Давиде стоял у окна в коридоре, курил — сигарета дрожала в его длинных пальцах. Увидел Шейна — удивился, но не показал. Только бровь поднялась, и сигарета замерла у губ. — You asked if it's true. What she said. (Ты спросил, правда ли это. То, что она сказала.) — Yes. (Да.) — It's true. (Правда.) — Wait.. What? (Погоди..Что?) Ассистент явно не ожидал этого. Он замер с открытым ртом и попытками промямлить что-то невнятное. Шейн смотрел на него. Внутри всё кипело. Он хотел ударить Давиде. Хотел схватить за воротник и прижать к стене. Хотел закричать: «Ты ничего о нём не знаешь! Ты не знаешь, как он смотрит на меня! Ты не знаешь, как он боится!». Но он не сделал этого. Потому что тогда Давиде поймёт. Поймёт, что Илья — не просто «друг». Поймёт, что Шейн — не просто «коллега». Поймёт, что они — это то, о чём сплетничают в кулуарах, но никто не решается говорить вслух. — You know what else is true? (Знаешь, что ещё правда?) — What? — голос его звучал сдавленно. Шейн и не заметил, как канифоль осела в воздухе плотным, почти осязаемым слоем. (Что?) — That he almost died. Because of someone's mistake. And he still came back. To work. To live. To... (Он почти умер. Из-за чьей-то ошибки. И он всё равно вернулся. Работать. Жить. К...) Он не закончил. Не мог. Слова застряли в горле — колючие, тяжёлые, они царапали гортань, не давая дышать. Он сжал зубы, развернулся и ушёл. На этот раз — навсегда. Давиде смотрел ему вслед. Сигарета догорела, обожгла пальцы, он выругался, затушил окурок о стену. Шейн не слышал. Шейн шёл по набережной, не глядя под ноги. Камни были влажными — отлив, вода ушла, оставив после себя тёмные разводы на известняке. Вода в канале была зелёной, почти чёрной, и на её поверхности плавали жёлтые листья — их принесло ветром с материка. Где-то играл аккордеон — мелодия была грустной, тягучей, похожей на плач. Шейн остановился у маленького мостика без перил, каменного, скользкого, с выщербленными ступенями. Хотел закурить, но не нашёл сигарет — пачка осталась в другой куртке. И тут он услышал звук. Скулил. Тонко, жалобно, как будто кто-то звал на помощь. Этот звук разрывал тишину на куски, заставлял сердце сжиматься. Он опустился на корточки, заглянул под мост. В тени, на каменном выступе, где вода почти касалась камня, стояла картонная коробка. Картон промок, разбух, края обвисли, потемнели от грязи. Из коробки торчала чёрная морда с белым пятном на груди, похожим на звезду. Шейн перелез через ограду моста и спрыгнул на выступ, тянувшийся вдоль реки. Открыл коробку. Внутри лежал щенок. Он дрожал — мелко, часто, — и скулила. Шерсть свалялась, на боках прилипли листья, в углах глаз засохли зелёные козявки, на лапах — засохшая грязь. Она пахла мокрой псиной и страхом. Страх был липким, кислым — Шейн чувствовал его своим запахом, он перебивал даже запах канала. — Don't look at me like that, — сказал Шейн. — I'm not the one who left you. (Не смотри на меня так. Я не тот, кто тебя бросил.) Щенок продолжал смотреть. Скулил. Глаза у неё были огромными, чёрными, влажными, в них отражалось небо — серое, низкое. В них не было ни злости, ни обиды. Только страх. И надежда — глупая, безрассудная, детская надежда на то, что этот человек не пройдёт мимо. Шейн хотел встать и уйти. Не мог. Он смотрел на неё и видел себя. Маленького, брошенного, забытого. Ждущего, когда кто-то подойдёт и возьмёт на руки. Ждущего, когда кто-то скажет: «Ты не один». Он сел на мокрые камни. Не заметил холода. Не заметил, как вода из канала намочила штаны. — What do you want from me? — спросил он. (Чего ты от меня хочешь?) Щенок не ответил. Только смотрел. Потом, осторожно, перевалилась через край коробки. Спотыкаясь на собственных лапах, подползла к его коленям. Ткнулась мокрым носом в ладонь. Лизнула палец — языком шершавым, горячим, как у всех щенков. Шейн замер. Смотрел на неё. На её дрожащие лапы, на белое пятно на груди, на глаза, в которых не было ни страха, ни надежды — только доверие. Простое, безоговорочное, детское доверие. — You're pathetic, — сказал Шейн. (Ты жалкая.) Щенок не обиделся. Лизнул его в подбородок. — You're going to trust me? Just like that? You don't even know me. (Ты мне доверишься? Просто так? Ты меня даже не знаешь.) Щенок лизнул снова. Шейн обнял её, прижал к груди. Она была маленькой, лёгкой, почти невесомой — он чувствовал каждое её ребро. Сердце её билось часто-часто, как у птицы, попавшей в клетку. — You're an idiot. Like him. (Ты идиотка. Как он.) Он не плакал. Но глаза его блестели — слёзы стояли на ресницах, но не падали. Он злился. Не на щенка — на людей. На тех, кто выбросил её. На тех, кто прошёл мимо. На тех, кто не остановился. Как он сам. Сколько раз он проходил мимо? Сколько раз видел чужую боль и отворачивался? — You're lucky I'm an idiot too, — сказал Шейн. (Тебе повезло, что я тоже идиот.) Он поднялся, прижимая щенка к груди. Нужно было как-то залезть обратно. Шейн прыгнул, уцепившись рукой за чугунный элемент ограды, подтянулся повыше и поднял собачку на мостовую. Она ловко соскочила, но не убежала, оставшись ждать Шейна. Тот быстро ухватился второй рукой и забрался выше. Перелез обратно и осмотрелся. Футболка была грязной, штаны мокрыми, а просто обувь лучше вообще было не говорить. Шейн взял собачку на руки. пошёл обратно — не в отель, домой. Щенок ткнулся носом в сгиб его локтя, затихла. Только иногда вздрагивала во сне. Шейн думал об Илье. О том, как тот смотрел на щенка. О том, как его глаза загорались. О том, что он никогда не видел Илью таким — мягким, почти беззащитным. «Он как щенок, — подумал Шейн. — Тянется, ищет ласки, а когда получает — ждёт, что его ударю». Шейн не ударил. Он гладил Илью по голове, по спине, по рукам. Илья закрывал глаза. Дышал глубже. Он вспомнил, как однажды Илья сказал: «I love dogs. They don't judge. They just love». Случайно сказал. Не готовил речь. Сидели на кухне, пили кофе, Шейн курил. Илья смотрел на него, потом перевёл взгляд на улицу, где сосед выгуливал лабрадора. И сказал это — тихо, почти себе под нос. А Шейн запомнил. Зачем-то запомнил. Он толкнул дверь квартиры плечом — руки были заняты. Илья сидел в кресле, читал книгу. На нём была старая вытянутая футболка и мягкие серые штаны, на босу ногу. Волосы не уложены, на лице — лёгкая небритость, такая, что щетина кололась, если прижаться щекой. Книга была потрёпанной, с загнутыми углами — те самые русские стихи, которые Шейн подарил ему давно, на какой-то день рождения или просто так. Илья водил пальцем по строчкам, шевелил губами — читал вслух про себя. В гостиной было тихо, только часы на камине тикали — размеренно, убаюкивающе — и где-то за стеной играла скрипка: соседка разучивала гаммы. Шейн вошёл, держа щенка в руках. Илья поднял голову. Увидел. И лицо его изменилось. Не стало спокойным — исчезло. В зелёных глазах зажглось что-то мягкое, почти детское — такое, что Шейн видел только раз, когда они смотрели на Тэю впервые. Илья опустил книгу на подлокотник, не глядя, и книга, кажется, упала на пол, но он не заметил. — I found her. She was alone. On the street. (Я нашёл её. Она была одна. На улице.) Илья протянул руки. Не спеша, будто боялся, что щенок исчезнет, если он двинется слишком быстро. Шейн отдал щенка. Илья прижал её к груди, уткнулся носом в макушку. Щенок ткнулась мордой в его ладонь, лизнула пальцы — шершавым, горячим языком. Илья засмеялся. Не коротко, не хрипло — звонко, как ребёнок. Глаза его горели — в них был восторг, чистое, незамутнённое счастье. Он гладил щенка по спине, по животу, по голове — касался её так, будто она была самым драгоценным существом на свете. — She's a girl, — сказал Илья. (Она девочка.) — I know. (Я знаю.) — She needs a name. (Ей нужно имя.) — You name her. (Ты назови.) — Жучка. Шейн попытался повторить. Произношение было ужасным — звук «ж» застревал в горле, язык не слушался, вместо «Жучка» получалось что-то вроде «Шучка». Илья усмехнулся, но не зло — тепло. — You can't speak Russian, — сказал он. (Ты не умеешь говорить по-русски.) — Then it's Teya. (Тогда Тэя.) — Why Teya? (Почему Тэя?) — Because. (Потому что.) Илья кивнул. Уткнулся носом в щенячью макушку. Тэя лизнула его в щёку. — She's hungry, — сказал Шейн. (Она голодная.) — I'll feed her. (Я покормлю.) Илья встал, пошёл на кухню. Тэя висела у него на руках, как тряпичная кукла, — доверчивая, расслабленная. Шейн смотрел им вслед. На кухне Илья насыпал корм в миску — Шейн купил его по дороге, в маленьком зоомагазине на углу, где пахло сеном и кошками. Поставил фарфоровую тарелку на пол. Тэя набросилась, захлюпала, разбрызгивая корм по сторонам. Илья стоял рядом, смотрел. — She likes it, — сказал он. (Ей нравится.) — She's hungry. (Она голодная.) — I'll buy more. (Куплю ещё.) Шейн не ответил. Потом Илья мыл Тэю в тазу. Тёплая вода, детское мыло — пахло ромашкой и мёдом. Тэя фыркала, отряхивалась, обдавая его брызгами. Илья не злился. Смеялся. Он был счастлив, как мальчишка, которому наконец подарили собаку. — You're getting water everywhere, — сказал Шейн. (Ты разводишь воду повсюду.) — She's enjoying it. (Ей нравится.) — She's trying to escape. (Она пытается сбежать.) — No, she's not. (Нет.) — Look at her. (Посмотри на неё.) Тэя вылезла из таза, отряхнулась, обдав Илью с головы до ног. Илья засмеялся — громко, открыто, так, что морщинки собрались у глаз. Шейн смотрел на него и не мог отвести взгляд. — You're like a child, — сказал Шейн. (Ты как ребёнок.) — I'm happy. (Я счастлив.) — I can see. (Я вижу.) Илья вытер Тэю полотенцем — белым, махровым, пахнущим лавандой. Завернул в него, как в кокон. Тэя высунула мордочку, лизнула его в нос. — Thank you, — сказал Илья. (Спасибо.) — For what? (За что?) — For bringing her. (За то, что принёс её.) Шейн пожал плечами. — She was alone. (Она была одна.) — So was I. (Я тоже был один.) — Not anymore. (Теперь нет.) Шейн замер. Он выпалил это случайно, слишком быстро, слишком необдуманно. Он перевёл взгляд на Илью. Но Илья был занят Тэей и,кажется, не заметил. Шейн выдохнул.

***

Они гуляли втроём. Илья держал Тэю на руках, засунув её за пазуху. Тэя высовывала голову, вертела ушами, разглядывала мир — широко раскрытыми глазами, с любопытством и восторгом. Прохожие улыбались. Шейн шёл рядом, смотрел на Илью. — You're going to drop her, — сказал Шейн. (Ты её уронишь.) — I'm not. (Не уроню.) — Your hands are slippery. (У тебя руки скользкие.) — They're not. (Нет.) Шейн закатил глаза. Илья улыбнулся. Улыбка была тёплой, открытой — такой, какой Шейн видел её только наедине. В устье канала, где вода была шире, а небо — бездоннее, они остановились у каменных перил. Закат окрашивал крыши в розовое, оранжевое, фиолетовое — краски смешивались, перетекали одна в другую, как в акварели. Тэя уснула на руках у Ильи, свернувшись клубком. Её чёрная шерсть блестела на солнце. — She trusts you, — сказал Шейн. (Она тебе доверяет.) — She trusts us. (Она доверяет нам.) — I'm not sure I trust myself. (Я не уверен, что доверяю себе.) — I trust you. (Я тебе доверяю.) — Why? (Почему?) — Because you're still here. (Потому что ты всё ещё здесь.) Шейн посмотрел на Илью. Ветер трепал его волосы, светлые, кудрявые. В глазах его было что-то такое, от чего у Шейна перехватило дыхание. — Let's go home, — сказал Шейн. (Пойдём домой.) — Home? (Домой?) — Yes. Home. (Да. Домой.) Они пошли обратно. Тэя уснула.