Per aspera ad astra

Начало сентября 1988 года. Колорадо-Спрингс. Олимпийский тренировочный центр располагался в предгорьях Скалистых гор, на высоте почти двух тысяч метров над уровнем моря. Воздух здесь был разрежённым, холодным, пах сосной и снегом, который лежал на вершинах даже в сентябре. Шейн любил этот запах. Он напоминал ему Илью – горы, мороз, чистоту. Вдыхая этот холодный, прозрачный воздух, Шейн каждый раз думал об альфе, который остался где-то в Европе, и от этих мыслей становилось теплее. Последние три месяца он жил здесь. На базе. В комнате общежития с жёсткой кроватью и плакатами на стенах – мотивационные цитаты, фотографии олимпийских чемпионов прошлых лет. Никакой роскоши, никаких излишеств. Только тренировки. Только работа. Только победа. Шейн вставал в пять утра. Всегда. Без будильника – тело просыпалось само, привыкшее к режиму. Сначала он лежал в темноте несколько секунд, слушая своё дыхание, чувствуя, как по телу разливается энергия. Потом вставал, надевал тренировочный костюм – чёрный, с синими полосами по бокам, – и выходил на улицу. Первым делом – пробежка. Десять километров вокруг комплекса, по асфальтированным дорожкам, мимо теннисных кортов и бассейна. Утро было холодным – градусов пять-семь, не больше. Шейн дышал ртом, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие. Его дыхание вырывалось белыми облачками, которые таяли в сером небе. Вокруг – ни души, только охранники на КПП и редкие утки на замёрзшем пруду. Он бежал легко – длинные ноги, правильный ритм, руки сжаты в кулаки. Каждый шаг был отточен, каждое движение выверено. За три месяца он превратил своё тело в машину. В совершенный механизм, который не знал усталости. После пробежки – зал. Штанги, гантели, блоки. Шейн поднимал тяжести, которые ещё полгода назад казались ему предельными. Сейчас он работал с весом, от которого у других игроков округлялись глаза. Он делал приседания со штангой на плечах – сто пятьдесят килограммов, четыре подхода по десять раз. Мышцы ног горели, но он не останавливался. Потом жим лёжа – сто двадцать килограммов, грудь расширялась, рёбра хрустели. Потом становая тяга – сто восемьдесят, спина напрягалась, позвоночник звенел. Его запах – клюква, табак-ваниль, канифоль – становился острее, кислее от напряжения. Тренер по физподготовке, Джейсон, бывший морской пехотинец с лицом, изрезанным морщинами, не давал спуску. Он пах табаком и старой кожей. – Again, – говорил он, когда Шейн падал на пол после очередного подхода. – You can do better. I've seen you do better. (Ещё раз. Ты можешь лучше. Я видел, как ты делаешь лучше.) Шейн вставал. Отряхивал пот с лица. И делал снова. После зала – бокс. Тренировки с грушей и спарринг-партнёром. Шейн не был боксёром, но рефлексы, скорость реакции, умение уворачиваться и наносить точные удары пригождались на площадке. Он работал в перчатках, разбивая костяшки в кровь, но не останавливался. Кровь смешивалась с потом, затекала под бинты, но он не обращал внимания. Потом – бассейн. Плавание укрепляло мышцы спины и плеч, развивало дыхание. Шейн плавал кролем по часу, не вылезая из воды. Вода была прохладной – двадцать градусов, – и он чувствовал, как мышцы сводит, но продолжал. И только после этого – волейбол. Основная работа. Волейбольная площадка была его домом. За три месяца Шейн отточил навыки до уровня абсолютного совершенства. Он стал универсальным игроком – мог закрыть любую позицию на площадке, от связующего до либеро, от нападающего до блокирующего. Его прыжки стали выше. Он поднимался над сеткой так, что соперники казались карликами. Он чувствовал мяч – его вес, его фактуру, его полёт. Он знал, куда упадёт мяч за секунду до того, как это произойдёт. Нападающие удары Шейна были сокрушительными. Он вкладывал в них всю свою злость, всю боль, весь страх – и мяч летел со скоростью, от которой защитники просто не успевали реагировать. Звук удара – глухой, тяжёлый, – разносился по всему залу. Приём мяча – филигранный. Шейн принимал подачи любой сложности – низкие, высокие, кручёные, резаные. Его руки ловили мяч, как магнит, отправляя точно связующему. Подача – его гордость. Прыжковая, с вращением, с изменением траектории. Мяч летел по непредсказуемой дуге, и соперники раз за разом ошибались на приёме. Шейн подавал в аут, когда хотел, – и в линию, когда хотел. Он контролировал мяч, как художник контролирует кисть. Пас – идеальный. Он отдавал передачи с любой точки площадки, с любой скоростью, под любую атаку. Его пальцы чувствовали мяч, знали, сколько силы приложить, чтобы тот упал точно в руки нападающему. Тренировки шли часами. С утра до вечера, с короткими перерывами на еду и сон. Тренер сборной, Марвин Данфи, высокий седой альфа с запахом табака и старой кожи, следил за каждым движением Шейна. – Your jump is higher than last week, – сказал он однажды после особенно удачного нападающего удара. (Твой прыжок выше, чем на прошлой неделе.) – I've been working on my calves, – ответил Шейн. (Я работал над икрами.) – It shows. Keep going. (Это видно. Продолжай в том же духе.) Шейн кивал. И продолжал. Его тело стало сухим – никакого жира, только мышцы, сухожилия, кости. Рельеф был настолько чётким, что казалось, будто анатомический атлас ожил. Каждый бицепс, каждый трицепс, каждая мышца пресса были видны под тонкой смуглой кожей. Грудные мышцы – широкие, мощные, с чёткими линиями. Плечи – круглые, с развитыми дельтами. Спина – треугольником, с рельефными широчайшими и трапециями. Руки – жилистые, с выступающими венами. Бёдра – мощные, как у велосипедиста. Икры – твёрдые, как камень. Шейн нравилось то, что он видел в зеркале. Нравилось, что его тело напоминало оружие. Нравилось, что он – лучшая версия себя. Любые намёки на несовершенство исчезли. Живот был плоским, как доска. Кожа – гладкой, без изъянов. Мышцы – на месте, твёрдые, упругие. «If Ilya saw me now,» – думал Шейн, проводя рукой по прессу, – «he'd lose his mind.» (Если бы Илья увидел меня сейчас, он бы сошёл с ума.) Но Илья был далеко – в Европе, на гонках, или в России, с семьёй. Они перезванивались раз в неделю. Иногда чаще. Короткие разговоры – как дела, как тренировки, как здоровье. Илья не спрашивал о том, что скрыто между строк, а Шейн не рассказывал. Это было их молчаливое соглашение: не говорить о работе. Папарацци появлялись постоянно. Они дежурили у ворот комплекса, с длиннофокусными объективами, которые могли разглядеть муху на носу Шейна за двести метров. Они прятались в кустах, забирались на деревья, арендовали квартиры в соседних домах – лишь бы получить снимок. Федерация спорта была вынуждена усилить охрану. По периметру установили дополнительные камеры, наняли ещё несколько десятков охранников, запустили патрулирование территории. Но папарацци были настойчивыми – некоторые особенно отчаянные всё равно проникали внутрь. Шейна фотографировали постоянно. На тренировках – потного, с растрёпанными волосами, в облегающей экипировке, которая подчёркивала каждую мышцу. На пробежке – в шортах и майке, с браслетом на запястье. В столовой – с вилкой в руке, с недовольным лицом, когда его отвлекали от еды. Он не мог спокойно выйти в город. Каждый поход в магазин или кафе превращался в фотосессию. Люди подходили, просили автографы, хотели сфотографироваться. Шейн привык – но это не значило, что ему нравилось. Он ненавидел, когда его заставали врасплох. Когда он не был готов. Когда его лицо было расслабленным, а не отрепетированно-спокойным. Но в последние три месяца он почти не выходил в город. Жил на базе. Тренировался, ел, спал. Папарацци были фоном – привычным, почти незаметным. Шейну нравилась слава. Нравилось быть на вершине. Нравилось, что тысячи людей смотрели на него и видели идеал. Нравилось, что его тело – это оружие, и все об этом знали. Он улыбался камерам, когда они замечали его. Махал рукой. Позировал – иногда специально, чтобы дать им хороший кадр. Потому что хорошие кадры – это хорошие статьи. А хорошие статьи – это хорошие контракты. – Smile, Shane, – крикнул один из фотографов однажды, когда Шейн выходил из спортзала. (Улыбнись, Шейн.) Шейн повернулся. Улыбнулся – ослепительно, с клыками, с прищуренными глазами. – Like this? – спросил он. (Так?) – Perfect, – ответил фотограф, щёлкая затвором. (Идеально.) Шейн отвернулся и пошёл дальше, чувствуя на себе десятки взглядов. «This is what I was born for,» – думал он. – «This is what I'm good at.» (Для этого я родился. Это то, что у меня хорошо получается.) Он не замечал их – но любил их внимание.

***

Четырнадцатого сентября 1988 года сборная США вылетела в Сеул. Самолёт был чартерным – Boeing 747, с комфортабельными креслами и отдельным отсеком для команды. Шейн сидел у окна, смотрел на облака внизу и думал. О предстоящих матчах. О соперниках. О том, что будет, если они проиграют. О том, что будет, если выиграют. Рядом сидел Карч Кирай – капитан команды, его кумир, его наставник. Карч был спокоен – как всегда. Читал книгу в мягкой обложке, изредка делал пометки карандашом. – Nervous? – спросил Карч, не отрываясь от книги. (Волнуешься?) – No, – ответил Шейн. – Focused. (Нет. Сосредоточен.) – Good. That's what I want to hear. (Хорошо. Это то, что я хочу слышать.) Самолёт приземлился в аэропорту Кимпхо вечером того же дня. Сеул встретил их тёплым воздухом – двадцать три градуса, влажность выше восьмидесяти процентов. Запах рисовых полей, бензина и цветущих деревьев смешивался в причудливый коктейль, который Шейн запомнил навсегда. Олимпийский спорт-городок располагался на окраине столицы, среди невысоких холмов, покрытых сосновыми лесами. Сентябрь в Сеуле был тёплым, но не жарким – около двадцати градусов, с редкими дождями и высокой влажностью. По утрам часто стоял туман – молочный, густой, который рассеивался только к десяти утра. Сборная США заселилась в отдельный корпус – двухэтажное здание из бетона и стекла, с общими столовыми и комнатами отдыха. Шейн жил в одноместном номере – по просьбе Маркуса, который настоял, чтобы у него было личное пространство. «You need to focus,» – сказал Маркус перед отлётом. – «No distractions. No roommates. Just you and the game.» (Тебе нужно сосредоточиться. Никаких отвлечений. Никаких соседей по комнате. Только ты и игра.) Шейн согласился. Ему действительно нужно было сосредоточиться. Тренировки в Сеуле были интенсивными – по четыре часа в день, с разминкой, отработкой связок, тактическими занятиями. Команда была готова. Шейн был готов. За четыре дня до первого матча, на вечерней тренировке, он почувствовал боль. Это случилось во время прыжка. Он взлетел над сеткой, занося руку для удара, – и внизу живота, где-то глубоко, что-то кольнуло. Остро, неожиданно, как игла. Шейн приземлился. Поморщился. – You okay? – спросил Карч, подходя ближе. (Ты в порядке?) – Fine, – ответил Шейн, отмахиваясь. – Cramp. (Нормально. Судорога.) Карч посмотрел на него с сомнением, но не стал спорить. Тренировка продолжилась. Но боль не уходила – она засела глубоко в животе, тупая, тянущая. Шейн старался не обращать внимания. Думал о мяче, о сетке, о соперниках. Но боль возвращалась снова и снова, пульсируя где-то внизу. На следующий день стало хуже. Шейн проснулся утром и почувствовал, что низ живота ноет. Он попытался встать с кровати – и чуть не упал, потому что ноги подкосились. «It's nothing,» – сказал он себе. – «Just stress. Just tension. Just…» (Это ерунда. Просто стресс. Просто напряжение. Просто…) – You're going to the doctor, – сказал Марвин Данфи, когда Шейн вышел на площадку. Тренер посмотрел на него внимательно, прищурившись. – I don't care what you say. You're going. (Ты идёшь к врачу. Мне плевать, что ты скажешь. Ты идёшь.) – Coach, I'm fine, – начал Шейн. (Тренер, я в порядке.) – That's an order, Hollander. Go. (Это приказ, Холландер. Иди.) Шейн стиснул зубы, но подчинился. Врач была кореянкой – женщиной-беттой лет сорока, с мягкими руками и тёплой улыбкой. Звали её Ли Сонхи. Она говорила по-английски с лёгким акцентом, но очень правильно. От неё пахло зелёным чаем и антисептиком. – Lie down, please, – сказала она, показывая на кушетку. (Ложитесь, пожалуйста.) Шейн лёг. Белый халат зашуршал, когда она закатывала его футболку, обнажая живот. Кожа была прохладной, чувствительной. Она нанесла гель на датчик ультразвука – холодный, прозрачный, пахнущий спиртом. – This might be cold, – предупредила она. (Может быть холодно.) Датчик скользнул по его животу – вниз от пупка, потом в стороны, потом круговыми движениями. Шейн смотрел в потолок. Белый, с лампой дневного света, которая жужжала высоко и тонко. Пахло дезинфекцией и стерильными простынями. Врач молчала. Смотрела на экран. Её лицо было спокойным – слишком спокойным. Шейн ждал. Сердце колотилось где-то в горле. – When was your last pregnancy? – спросила она наконец. (Когда была ваша последняя беременность?) Шейн сел. Так резко, что датчик выпал из рук врача. – What? – переспросил он. – I've never been pregnant. (Что? Я никогда не был беременен.) Врач посмотрела на него. В её глазах – не удивление, а скорее профессиональное понимание. – You had a miscarriage, Mr. Hollander, – сказала она мягко. – Approximately three months ago. The ultrasound shows scarring on the uterine wall. It's healing, but the tissue is still visible. (У вас был выкидыш, мистер Холландер. Приблизительно три месяца назад. УЗИ показывает рубцы на стенке матки. Они заживают, но ткань всё ещё видна.) Мир замер. «Three months ago,» – пронеслось в голове Шейна. – «Three months ago. That's… that's when I was in London. When I was with him. When I bled on his sheets.» (Три месяца назад. Три месяца назад. Это… это когда я был в Лондоне. Когда был с ним. Когда кровоточил на его простынях.) – I didn't know, – сказал он вслух. – I didn't… I thought it was from the sex. I thought he was too rough. I didn't… (Я не знал. Я не… я думал, это от секса. Думал, он был слишком грубым. Я не…) – It's not your fault, – сказала врач. – These things happen. Especially with dominant omegas. Your bodies are… selective. They reject fetuses that aren't perfect. (Это не ваша вина. Такие вещи случаются. Особенно с доминантными омегами. Ваши тела… избирательны. Они отторгают плоды, которые не идеальны.) Шейн смотрел на неё, но не видел. Внутри голос – инстинктивный, омежий – шептал: «You're a bad father. You couldn't even protect it. You didn't even know it was there. You killed it with your training, with your stress.» (Ты плохой отец. Ты даже не смог защитить его. Ты даже не знал, что он там. Ты убил его своими тренировками, своим стрессом.) – I didn't want children, – сказал Шейн. – I never wanted children. (Я не хотел детей. Я никогда не хотел детей.) – I believe you, – ответила врач. – But your body doesn't care what you want. It only knows what it lost. (Я верю вам. Но вашему телу всё равно, что вы хотите. Оно знает только то, что потеряло.) Шейн закрыл глаза. Сжал край кушетки так, что побелели костяшки. – No one can know, – сказал он. – Not my coach. Not my team. No one. (Никто не должен знать. Ни тренер. Ни команда. Никто.) – Doctor-patient confidentiality, – ответила врач. – I won't tell anyone. (Врачебная тайна. Я никому не скажу.) – Thank you, – сказал Шейн. (Спасибо.) Он встал. Поправил футболку. Вышел из кабинета. В коридоре он прислонился к стене. Закрыл глаза. Сделал глубокий вдох – лёгкие обожгло холодным воздухом кондиционера. Запах хлорки и краски ударил в нос. «A baby,» – думал он. – «I had a baby. And I lost it. And I didn't even know.» (Ребёнок. У меня был ребёнок. И я потерял его. И я даже не знал.) Он открыл глаза. Пошёл к выходу. Через четыре дня был матч. Он не мог позволить себе слабость.

***

Первый матч Олимпиады сборная США играла против Туниса. Зал был заполнен не полностью – только семь тысяч из десяти, потому что соперник считался слабым, и многие зрители предпочли смотреть другие виды спорта. Но для Шейна это был не просто матч. Это был первый шаг к золоту. Он вышел на площадку и почувствовал знакомый холодок в груди – предвкушение. Запах накачанного мяча, линолеума, пота и чужого адреналина ударил в нос. Он глубоко вдохнул и выдохнул. Глаза сузились. Клыки спрятались за верхней губой – не время их показывать. Только спокойствие. Только концентрация. Мяч подбросили. Свисток. Игра началась. Шейн играл не для того, чтобы просто играть. Он играл, чтобы побеждать. Победа была его единственной наградой, его наркотиком, его смыслом. Каждое движение на площадке было подчинено одной цели – уничтожить соперника. Он двигался как пружина. Разжимался на прыжке – резко, мощно, выстреливая вверх, в воздух, где время замирало на долю секунды. И сжимался при ударе – вкладывая в мяч всю силу своего тела, всю злость, весь адреналин. Абсолютная пластика. Абсолютная сила. Абсолютная энергия. Его тело было идеальной спортивной машиной. Сухие мышцы перекатывались под смуглой кожей при каждом движении. Икры взрывались при отталкивании. Квадрицепсы и ягодицы работали синхронно, выталкивая его вверх. Плечи разворачивались, рука заносилась за голову – и хлёсткий удар обрушивался на мяч, отправляя его в пол соперника с глухим, тяжёлым звуком. Тысячи фотографий запечатлели его прыжки. Его в воздухе – почти парящего, почти летящего. Вытянутого, как стрела. Сосредоточенного, с горящими глазами. «This is what I was born for,» – думал Шейн, приземляясь после очередного эйса. (Для этого я родился.) Тунисцы не выдержали и трёх сетов. 3:0 – сухо, без вариантов. Шейн сделал тридцать эйсов, пятнадцать результативных ударов и три блок-поинта. Его признали лучшим игроком матча. Он улыбнулся в камеры – ослепительно, с клыками. Помахал фанатам. И ушёл в раздевалку, чувствуя, как мышцы гудят от напряжения. «One down,» – подумал он. – «Six to go.» (Один готов. Осталось шесть.) Второй матч – против Бразилии, 3:1. Третий – против Италии, 3:0. Четвёртый – против Болгарии, 3:1. С каждым матчем Шейн становился лучше. Его прыжки – выше. Удары – сильнее. Подачи – быстрее. Он чувствовал, как тело набирает обороты, как мышцы работают слаженно, как дыхание становится глубже и ровнее. Пятый матч – четвертьфинал против сборной Аргентины. Это был первый по-настоящему сложный матч. Аргентинцы играли агрессивно, жёстко, на грани фола. Их блок был высоким, защита – вязкой. Шейну приходилось выдумывать новые траектории ударов, обманывать, менять угол атаки в последний момент. Команда США держалась вместе. Они были не просто игроками – они были единым организмом. Карч Кирай, капитан, обладал высочайшим волейбольным интеллектом. Он читал игру как открытую книгу – знал, куда полетит мяч за секунду до удара, понимал слабые места соперников, чувствовал каждого своего игрока. – Shane, shift left, they're going to the corner, – говорил Карч, и Шейн смещался, не глядя, не сомневаясь. (Шейн, смещайся левее, они идут в угол.) Карч пах потом, спортивным дезодорантом и чем-то древесным – сандалом, может быть. Его голос был спокойным даже в самые напряжённые моменты. Шейн уважал его ещё больше, чем когда-либо. Связующий, Стив Тиммонс, отдавал пасы с хирургической точностью. Он знал, на какой высоте каждый из нападающих любит бить, на какой скорости им удобно разгоняться. Их связка работала как часы – мяч приходил точно в руку, и Шейну оставалось только вложить в удар всю свою силу. Дасти Дворжак, центральный блокирующий, закрывал сетку своей огромной тушей. Его прыжки были не такими высокими, как у Шейна, но блок – стеной. Он чувствовал, куда пойдёт атака соперника, и выставлял руки в последний момент, отрезая путь мячу. Марк Уолдроп, либеро, был везде. Он доставал неберущиеся мячи, падал на пол, отбивался ногами, руками, головой – лишь бы сохранить розыгрыш. Команда была идеальным балансом силы, скорости, интеллекта и техники. Они чувствовали друг друга на площадке без слов – по движению плеч, по взгляду, по дыханию. – You're playing like a god, – сказал Карч после матча, когда они выиграли 3:0. (Ты играешь как бог.) – Don't flatter me, – ответил Шейн, хотя внутри всё пело. (Не льсти мне.) Карч усмехнулся. Хлопнул его по плечу. – I'm kidding. Continue, — продолжил Шейн, почти скалясь в счастливой улыбке. (Я шучу. Продолжай.) Карч филигранно играл на самооценке Шейна и его нарциссизме. Шейн это знал. И не мешал.

***

Полуфинал. Против сборной Нидерландов. Зал был заполнен до отказа. Двенадцать тысяч зрителей – больше, чем на любом другом матче этого турнира. Люди сидели даже на полу, в проходах, на ступеньках – лишь бы увидеть Шейна вживую. Его игру. Его пластичность. Его спортивную злость, которая выигрывала медали. «They came for me,» – думал Шейн, выходя на площадку под рёв трибун. (Они пришли ради меня.) Он чувствовал их взгляды – тысячи глаз, смотрящих на него с надеждой, с восхищением, с любовью. Это придавало сил. Разгоняло кровь. Заставляло сердце биться быстрее. Нидерланды были сильным соперником – техничным, тактически грамотным, с отличной защитой. Они не собирались сдаваться. Первый сет был тяжёлым – 25:23 в пользу США. Второй – 27:25. Третий Шейн решил закончить быстро. Он подал шесть эйсов подряд. Мяч летел со скоростью, которую невозможно было отбить. Нидерландские игроки только провожали его глазами, хватаясь за головы. 25:18. 3:0. США в финале. Шейн поднял руки к потолку. Зал взорвался аплодисментами. Люди плакали, обнимались, кричали. Он стоял на площадке и чувствовал, как пот катится по лицу, как мышцы ноют, как сердце колотится где-то в горле. «I'm stronger,» – подумал он, глядя на соперников, которые шли к сетке пожимать руки. – «I'm smarter. I'm better.» (Я сильнее. Я умнее. Я лучше.) Он пожал руку капитану нидерландцев – тот был выше его, шире в плечах, но в его глазах Шейн видел уважение. – Good game, – сказал капитан по-английски. (Хорошая игра.) – Your too, – ответил Шейн. (Ваша тоже.) И добавил про себя, глядя в спины уходящих соперников: «I'm better than you.» (Я лучше вас.) Это было гордыней. И это было правдой.

***

Финальный матч. США против СССР. Зал был переполнен – двадцать тысяч человек, больше никогда не вмещалось. Билеты продали за месяц. Стоимость мест у сетки достигала нескольких тысяч долларов, но их всё равно выкупили за считанные минуты. Сборная СССР вышла в красном – ярком, кричащем, как кровь. Сборная США – в иссиня-чёрном, почти чёрном, цвете ночи. «I like this color,» – подумал Шейн, отбивая мяч в разминке. (Мне нравится этот цвет.) Он смотрел на соперников. Русские альфы – высокие, широкоплечие, с суровыми лицами и холодными глазами. В их взглядах было что-то знакомое – глубокая русская тоска. Шейн видел такую же в глазах Ильи: смесь гордости и печали, ожидание неизбежного конца. «They're sad even before the match starts,» – понял он. (Они печальны ещё до начала матча.) Но на площадке не было места сочувствию. Первый сет был тяжёлым. Сборная СССР играла мощно, агрессивно, с той самой русской брутальностью, которая сметала соперников. Блок был как стена. Удары – как удары молота. Шейну приходилось выкладываться на полную. 25:23 – в пользу США. Второй сет – 27:25. Шейн был везде. Он летал над сеткой, падал в защиту, бил с любых позиций. Его прыжки запечатлели десятки фотографов: Шейн в воздухе, вытянутый, как струна, рука занесена для удара, глаза горят. На трибунах ревели. Скандировали «USA! USA!». Кто-то поднял корейский флаг с надписью «Shane Hollander, champion!». На верхних ярусах активисты омег развернули плакаты: «Omega pride», «Respect omegas», «Shane — our hero». Некоторые из них плакали от счастья, потому что видели своими глазами – омега играет наравне с альфами, омега побеждает, омега – лучший в мире. Когда мяч коснулся пола в последний раз, когда сирена возвестила конец матча, Шейн упал на колени. Не от усталости. От осознания. Третий сет – 25:21. «I did it,» – билось в голове. – «I won. I won the Olympics. Again. Two-time champion.» (Я сделал это. Я победил. Я выиграл Олимпиаду. Снова. Двукратный чемпион.) Он поднял руки к небу – к потолку, который казался сейчас куполом всего мира. Зал взорвался. Двадцать тысяч человек встали. Кричали. Плакали. Свистели. Шейн смотрел на табло. 3:0. Победа. Золото. «I am the king of the world,» – думал он. – «No one can take this from me. Not the miscarriage. Not the pain. Not anyone.» (Я король мира. Никто не может отнять это у меня. Ни выкидыш. Ни боль. Никто.) Он встал. Пошёл к сетке пожимать руки русским. Кто-то сжал его руку крепче, чем нужно, кто-то похлопал по плечу. Игорь Рунин стоял в конце очереди, смотрел исподлобья. Шейн встретил его взгляд и улыбнулся – не дружелюбно, а победно, с превосходством. «I won,» – говорила эта улыбка. «You lost.»

***

А потом, после того как команды пожали друг другу руки, когда камеры всё ещё работали, а зрители уже скандировали «USA! USA!» – Игорь подошёл к Шейну. Он был выше на несколько сантиметров, тяжелее килограммов на двадцать, с коротко стрижеными русыми волосами и серыми глазами. От него пахло мокрым снегом и машинным маслом – резкий, тяжёлый запах доминантного альфы. – Слушай, – сказал он, не убирая усмешки. – Откуда ты русский знаешь? – Учил, – ответил Шейн, пожимая протянутую руку. Коротко, сухо. Игорь не отпустил руку. Сжал сильнее – почти до боли. – Это тебя твой ёбырь научил? – спросил он, глядя Шейну прямо в глаза. – Розанов? Предатель Родины? «He said it,» – пронеслось в голове Шейна. – «He actually said it. About Ilya. About my Ilya.» (Он сказал это. Он действительно сказал это. Об Илье. О моём Илье.) – Что ты сказал? – голос Шейна упал до опасного шёпота. – Ты слышал, – усмехнулся Игорь. – Розанов – предатель. Свалил из страны, продался капиталистам, лакеям с Запада. А ты его подстилка, да? Наверное, хорошо сосёшь, раз он тебе язык выучил. Шлюха американская, золото тебе не по праву дали. Мир взорвался красным. Шейн рванулся, но его перехватили – Карч, Стив, Дасти, все вместе. Он бился в их руках, как дикий зверь, чувствуя только одно: желание добраться до Игоря и вырвать ему глотку. Запах его собственной клюквы стал кислым, почти токсичным. – Пустите, блядь! – орал Шейн. – I'll fucking kill him! Я ему сейчас рот порву, суке! (Я, блядь, убью его!) Он перешёл на французский, итальянский, корейский, перемежая с русским и английским: – Lâche-moi, bordel! Je vais lui arracher la tête, ce salaud! Gli strappo il culo, quel pezzo di merda! 놔줘! 죽여버릴 거야, 이 개새끼야! Убью, мразь! Не смей его трогать! (Отпусти меня, блядь! Я вырву ему голову, этому ублюдку! Я вырву ему задницу, этот кусок дерьма! Отпусти! Я убью тебя, ты сукин сын!) Его оторвали от пола. Сокомандники подняли его, чтобы он не мог толкнуться ногами. Карч кричал ему в лицо, пытаясь достучаться: – Shane! Shane, stop! You'll lose everything! The medal, the gold, everything! (Шейн! Шейн, остановись! Ты всё потеряешь! Медаль, золото, всё!) Шейн не слышал. Он видел только усмехающегося Игоря, которого тоже держали свои. Игорь кричал в ответ, брызгая слюной: – Шлюха американская! Он тебя выебал и выбросит, как тряпку! Ты даже не стоишь того золота! Никто тебя не воспринимает всерьёз, Холландер! Ты просто игрушка для альф! Зал гудел. Двадцать тысяч человек замерли, глядя на двух спортсменов, которых удерживали собственные команды. Тысячи вспышек щёлкали одновременно, освещая бешеные лица Шейна и Игоря, их вытянутые шеи, их сжатые кулаки. Журналисты что-то кричали, пытаясь прорваться поближе. Судьи бежали к месту конфликта. Стюарды оцепили площадку. Карч Кирай не знал, что делать. Он видел Шейна в ярости – но никогда такой. Не этой. Шейн злился на площадке, спорил с судьями, ругался с соперниками. Но никогда – никогда – он не рвался убить человека. И Карч совершенно не понимал, в чём дело. «What did that Russian say to him?» – мелькнуло в голове у Карча. – «What could make Shane this angry?» (Что тот русский сказал ему? Что могло так разозлить Шейна?) Он держал Шейна, чувствуя, как тот вырывается, как мышцы плеч напряжены до предела. Ноги Шейна болтались в воздухе, но он всё равно пытался пнуть Игоря. Тогда Карч размахнулся – и влепил Шейну пощёчину. Сильную, звонкую, которая развернула его голову в сторону. Шейн замер. Как замирает сильный волк, когда его взял за горло вожак стаи. Не с целью убить – с целью убавить пыл. Карч смотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде было что-то первобытное, альфа-властное, что пробилось сквозь адреналин Шейна. Карч пах сандалом – но сейчас этот запах стал резче, требовательнее. – Breathe, – сказал Карч спокойно. – Now. Breathe. (Дыши. Сейчас. Дыши.) Шейн моргнул. Рот закрылся. Клыки постепенно спрятались. Он дышал – тяжело, часто, всё ещё не веря, что его ударили. Щека горела. Глаза всё ещё горели. – What did he say to you? – спросил Карч, не отпуская его. (Что он тебе сказал?) – Nothing, – выдохнул Шейн. – Nothing. I'm calm. Let me go. (Ничего. Я спокоен. Отпусти.) Карч смотрел на него секунду, другую. Потом кивнул и разжал руки. Стив и Дасти тоже отпустили. Шейн стоял на трясущихся ногах, чувствуя, как тело вибрирует от невыплеснутой ярости. Игоря увели. Шейна увели в подтрибунное помещение. В коридоре он сел на пол, прислонился к стене. Закрыл глаза. Пахло краской и бетонной пылью. «That fucking bastard,» – пульсировало в голове. – «He called Ilya a traitor. A yobyr. A whore's customer.» (Этот гребаный ублюдок. Он назвал Илью предателем. Ёбырем. Клиентом шлюхи.) Он ударил кулаком в стену. Костяшки разбились в кровь. «I can't tell anyone what he said,» – понял Шейн. – «If I do, they'll ask questions. They'll find out about Ilya. About us.» (Я никому не могу сказать, что он сказал. Если скажу, начнут задавать вопросы. Узнают об Илье. О нас.) Он сжал разбитые костяшки, чувствуя, как кровь сочится между пальцами.

***

Олимпийский комитет заседал три часа. Шейн сидел в комнате для допросов – маленькой, с белыми стенами, с большим столом, за которым сидели пять чиновников. Пахло бумагой и потом. – What did he say to you? – спрашивал председатель, пожилой кореец с запахом хризантем, на английском. (Что он вам сказал?) – Nothing important. Just trash talk. I lost my temper. It won't happen again. (Ничего важного. Просто треп. Я потерял самообладание. Больше не повторится.) Председатель смотрел на него сквозь очки. Потом перешёл на корейский: – Do you realize you could have been disqualified? (Вы понимаете, что вас могли дисквалифицировать?) – I understand, – ответил Шейн. – And I'm grateful you're giving me a second chance. (Понимаю. И я благодарен, что вы даёте мне второй шанс.) Чиновники переглянулись. Председатель наклонился ближе, понизил голос: – If you say what the conflict was all about, we could disqualify the USSR national team. The player who started will be punished. You'll get the gold anyway. (Если вы скажете, в чём была суть конфликта, мы могли бы дисквалифицировать сборную СССР. Игрок, который начал, понесёт наказание. А вы в любом случае получите золото.) Шейн поднял глаза. Посмотрел на председателя. Потом на остальных членов комитета – их лица были спокойными, выжидающими. «He's offering me an easy way out,» – подумал он. – «If I tell them about Ilya, they'll punish that bastard. And everyone will know. About us.» (Он предлагает мне лёгкий выход. Если я расскажу им об Илье, они накажут этого ублюдка. И все узнают. О нас.) Он покачал головой. – It would be unfair to deprive an entire national team of its medals because of one player, – сказал он. Поклонился – уважительно, как учила его мать. – I don't want gold that's not mined fairly. (Было бы несправедливо лишать медали целую сборную из-за одного игрока. Я не хочу золота, добытого нечестно.) Председатель смотрел на него долго. Потом кивнул. – You're a noble man, Mr. Hollander. Reprimanded. You can go. The medal presentation tomorrow. (Вы благородный человек, мистер Холландер. Выговор. Можете идти. Завтра вручение медалей.) Шейн встал. Поклонился ещё раз. Вышел. В коридоре его ждал Игорь. Серые глаза смотрели с ненавистью. Пахло от него машинным маслом и потом. – Ты ничего не сказал, – сказал Игорь. – Сказал бы – ты бы остался без медали, – ответил Шейн, не глядя на него. – Не хочу, чтобы у тебя была ещё одна причина меня ненавидеть. Ты и так умрёшь от мысли, что твоя медаль – только потому, что я так захотел. Игорь шагнул ближе. Прижал Шейна к стене – резко, с силой. Его рука легла на горло Шейна – не душила, просто держала. Шейн чувствовал его дыхание – с запахом чеснока и дешёвого табака. – А ты строптивый, – сказал Игорь. – Мне такие нравятся. Не хочешь раздвинуть ноги для настоящего русского мужика? Розанов-то тебя наверняка не удовлетворяет. Альфы из предателей – всегда никудышные любовники. А я бы тебя так оттрахал, что ты бы свою Америку забыл. Хочешь, прямо сейчас покажу? Номер у меня есть, второй этаж. Приходи, не пожалеешь. Шейну стало мерзко. До тошноты. До желания вымыться с головой. – У меня уже есть мой русский медведь, – сказал он, отталкивая руку Игоря. – А теперь убери лапы. Ты мне противен. Игорь усмехнулся, но отошёл. – Ещё увидимся, Холландер. – Надеюсь, нет. Шейн пошёл к выходу, чувствуя, как от прикосновений Игоря остался липкий, грязный след на коже. Он сжал кулаки, разбитые костяшки заныли.

***

Он вышел на улицу. Стемнело. Фонари горели жёлтым светом, и в этом свете кружилась мошкара. Пахло асфальтом и выхлопными газами. У выхода стояла группа подростков – человек двадцать, тридцать. Мальчики и девочки от десяти до двадцати лет. Никаких плакатов. С битами и складными ножами. Шейн замер. «What the...» – подумал он. (Какого…) Подростки увидели его. Кинулись навстречу – но не с угрозами. С криками радости. – 빅 브라더 셰인! – закричали они. – 빅 브라더 셰인! (Старший брат Шейн!) Передний – парень лет восемнадцати, с коротко стриженными волосами и горящими глазами – подбежал и схватил Шейна за рукав куртки. – 오늘 우리 들었어요, 그 러시아 놈이 당신을 모욕했다고, – заговорил он быстро, сбивчиво. – 우리 청원서를 쓸 준비가 됐어요. 당신이 메달을 잃었다면, 우리는 위원회에 갈 거예요. 필요하다면, 우리는 그 러시아 놈을 때릴 거예요. 당신이 시키는 대로 다 할 거예요. 명령만 하세요. (Сегодня мы слышали, что тот русский тебя оскорбил. Мы готовы написать петицию. Если ты лишился медали, мы пойдём в комитет. Если нужно – мы изобьём того русского. Мы сделаем всё, что ты скажешь. Просто прикажи.) Шейн смотрел в их глаза. Все двадцать или тридцать пар глаз горели одинаковым огнём – безусловной верой, готовностью умереть за него. Запахи – дешёвый шампунь, стиральный порошок, страх и адреналин – смешивались в воздухе. «They really mean it,» – понял Шейн. – «They'd go to jail for me. They'd kill for me.» (Они серьёзно. Они сядут в тюрьму ради меня. Они убьют ради меня.) Внутри что-то перевернулось. Слёзы подступили к глазам. – 괜찮아요, – сказал Шейн по-корейски, поднимая руки в успокаивающем жесте. – 그냥 경고였어요. 실격 아니에요. 메달은 제가 받을 거예요. (Всё в порядке. Это был просто выговор. Никакой дисквалификации. Я сохраню медаль.) Парень с битой выдохнул – так громко, что эхо разнеслось по улице. – 진짜요? – переспросила девочка лет пятнадцати, сжимая в руке нож. (Правда?) – 진짜요, – ответил Шейн, улыбнувшись сквозь усталость. – 내일 제가 금메달을 받을 거예요. 와서 보세요. 기다릴게요. (Правда. Завтра мне вручат золото. Приходите посмотреть. Я буду ждать вас.) Подростки закричали. Закричали так, что стекла в здании задрожали. Они налетели на Шейна – обнимать, хлопать по плечам, тянуть за руки. Кто-то плакал. Кто-то смеялся. – 당신은 최고예요! – кричала девочка. – 우리는 당신을 믿어요! (Ты лучший, старший брат Шейн! Мы верим в тебя!) – 함께 울고 함께 웃어요! – подхватил парень. (Вместе плачем, вместе смеёмся!) Шейн обнимал их, гладил по головам, чувствуя, как их тепло передаётся ему. Как отступает горечь выкидыша, как затихает злость на Игоря, как тает страх. «This is what it's all about,» – думал Шейн, улыбаясь. – «This is why I play. This is why I win.» (Вот ради чего всё это. Вот почему я играю. Вот почему я побеждаю.) – 내일 뵐게요! 약속했어요! – крикнул он им вслед, когда они начали расходиться. (Увидимся завтра! Обещали ведь!) Они обернулись, замахали руками. Кто-то крикнул: – 꼭 올게요! 메달 목에 걸고 오세요! (Обязательно придём, старший брат Шейн! Приходи с медалью на шее!) Шейн рассмеялся. Сквозь слёзы.

***

Церемония награждения была перенесена на следующий день. Утро было солнечным, прозрачным. Шейн стоял перед зеркалом в своей комнате, надевая олимпийскую форму – белую куртку с синими полосами, белые брюки. Золотая медаль 1984 года лежала на тумбочке – та самая, первая. Рядом – место для второй. «I can't believe I'm here again,» – думал Шейн, поправляя воротник. – «Two Olympics. Two golds. From a kid who wasn't supposed to even play volleyball because he was an omega.» (Не могу поверить, что я снова здесь. Две Олимпиады. Два золота. Ребёнок, который не должен был вообще играть в волейбол, потому что он омега.) Он улыбнулся своему отражению. В зале было двадцать тысяч человек. Когда объявили сборную США, зал взревел. Шейн шёл вторым – за знаменосцем, за Карчем. Его лицо было спокойным, но внутри всё пело. «I am the champion,» – повторял он про себя. – «I am the best in the world. No one can beat me. No one.» (Я – чемпион. Я лучший в мире. Никто не может победить меня. Никто.) Когда назвали их команду, зал взорвался аплодисментами. Шейн поднялся на высшую ступень пьедестала. Повернулся к флагам. Флаг США поднимался вверх, гимн играл. Шейн смотрел на звёзды и полосы, и по его лицу текли слёзы. Он не вытирал их. «This is for my mother,» – думал он. – «Who taught me to fight. For my father, who didn't believe in me. For Olivia, who held my hand when I was scared. For Ilya… who loved me even when I was broken. And for that baby… who I never got to hold.» (Это для моей матери. Которая научила меня бороться. Для моего отца, который не верил в меня. Для Оливии, которая держала меня за руку, когда мне было страшно. Для Ильи… который любил меня, даже когда я был сломан. И для того ребёнка… которого я так и не смог подержать.) Он поднял медаль над головой. Зал закричал. Двадцать тысяч глоток слились в один оглушительный рёв. «I won,» – думал Шейн. – «I won despite everything. The miscarriage. The pain. The fear. The Russian bastard. I won because I'm stronger than all of that. I'm Shane Hollander, two-time Olympic champion. And no one can ever take this from me.» (Я победил. Несмотря ни на что. Выкидыш. Боль. Страх. Русский ублюдок. Я победил, потому что я сильнее всего этого. Я – Шейн Холландер, двукратный олимпийский чемпион. И никто никогда не сможет отнять это у меня.) Он улыбался в камеры, махал фанатам. Нашёл глазами ту группу подростков – они были в первом ряду, махали ему, показывали большие пальцы, кричали: – 빅 브라더 셰인! 최고야! 사랑해요! (Старший брат Шейн! Ты лучший! Мы любим тебя!) Он подмигнул им. И почувствовал, как внутри, наконец, наступает покой. Не полный – но достаточный.

***

В свою комнату в олимпийской деревне он вернулся поздно вечером. Устал так, что ноги подкашивались. Мышцы болели. Глаза слипались. Он открыл дверь. И замер. На кровати сидел Илья. В джинсах, в мягком сером свитере, с тростью в руках. Уставший, с тёмными кругами под глазами, с дорожной сумкой у ног. Запах озона и гор заполнил комнату мгновенно, перебивая все другие запахи. – Как ты сюда попал? – спросил Шейн, хотя ответа не ждал. Илья улыбнулся – устало, но тепло. – У меня везде есть люди. Шейн закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Сердце колотилось – не от страха, от радости. – Я смотрел матч, – сказал Илья. – По телевизору. Не мог приехать раньше. Семья... – Я знаю, – перебил Шейн. – Не надо объяснять. Илья встал. Подошёл к нему. Остановился в шаге. Трость мягко стукнула о пол. – Ты выиграл золото, – сказал он. – Я горжусь тобой. – Спасибо, – ответил Шейн. Илья взял его за подбородок – нежно, кончиками пальцев. Заставил поднять голову. Пальцы были тёплыми, чуть шершавыми. – Я видел, что случилось после матча. С тем русским. – Ничего страшного, – Шейн отвёл взгляд. – Он оскорбил тебя, да? Шейн молчал. Слышал, как в груди Ильи бьётся сердце – ровно, спокойно. – Шейни, – Илья сжал его подбородок чуть сильнее. – Он оскорбил тебя? – Да, – выдохнул Шейн. – Называл меня... нехорошими словами. Я взбесился. Чуть не избил его. Карч дал мне пощёчину, чтобы успокоить. Илья смотрел на него. В его зелёных глазах – что-то тёплое и грустное одновременно. – Ты защищал меня, – сказал он. – Ты бы сделал то же самое, – ответил Шейн. – Сделал бы, – согласился Илья. – Но меня бы не ударил капитан. Шейн усмехнулся. Почувствовал, как напряжение отпускает плечи. Илья отпустил его подбородок. Обнял – крепко, прижимая к себе. Шейн уткнулся носом в его шею. Запах – озон, горы, мороз – накрыл его, как тёплое одеяло. – Ты так устал, – сказал Илья в макушку. – Есть немного. – Можешь лечь, я не буду мешать. Шейн отстранился. Посмотрел на него. Илья улыбнулся. Потом, не спрашивая, подхватил Шейна под колени и за спину – и поднял на руки. Шейн ахнул от неожиданности. Илья покачнулся, опираясь на больную ногу, но удержал равновесие. – Ты хромаешь, – заметил Шейн. – Ты тяжёлый, – ответил Илья. – Не тяжелее, чем месяц назад. – Значит, я стал слабее. Он донёс Шейна до кровати, опустил на матрас. Сел рядом. – Хочешь, я что-нибудь сделаю с тем русским? – спросил Илья. Спокойно, как о погоде. – Один звонок – и он не доедет до дома. – Не надо, – ответил Шейн. – Слишком много чести. Он повернулся на бок, положил голову на подушку. Илья лёг рядом. – Хватит с него того, – добавил Шейн, закрывая глаза, – что он всю жизнь будет знать: у него вообще есть медаль только потому, что я так захотел. Он будет ненавидеть себя за это. И меня. Этого достаточно. Илья помолчал. Потом его рука легла на живот Шейна – туда, где когда-то росла жизнь. Тёплая, тяжёлая ладонь. – Ты сильный, – сказал Илья. – Знаю, – ответил Шейн. Илья наклонился, поцеловал его в висок. Долго, не отрываясь.

***

Золотая медаль лежала на тумбочке. Две медали – 1984 и 1988 – блестели в тусклом свете, отражая уличные фонари за окном. Шейн смотрел на них, чувствуя, как тело медленно оттаивает после всех этих дней напряжения, тренировок, боли. Илья лежал рядом, его рука всё ещё грела живот Шейна. Тёплая, тяжёлая, успокаивающая. – Шейни, – сказал Илья тихо. – Ммм? – Шейн не открывал глаз. – Я хочу тебя. Шейн вздохнул. Открыл глаза. Повернул голову к Илье – тот смотрел на него, и в его зелёных глазах горел тот самый голод, который Шейн знал так хорошо. – I'm too tired, – сказал Шейн. Голос был хриплым, усталым. – I can't. Not tonight. I have nothing left. (Я слишком устал. Не могу. Не сегодня. У меня ничего не осталось.) – Я знаю, – ответил Илья. – Тебе и не нужно ничего делать. Шейн нахмурился. Не понял. – Что? – Только сидеть, – сказал Илья. Спокойно, как будто речь шла о погоде. Шейн смотрел на него. Усталый мозг медленно переваривал слова. «Сидеть,» – повторил он про себя. – «Только сидеть.» (Sit. Just sit.) А потом понял. Когда Илья так говорил, это означало не контролировать себя. Это означало сесть ему на лицо. В прямом смысле. Как на стул, который Шейну ещё и отлижет. Просто полностью опуститься, всем весом прижать голову Ильи, не давая ему дышать. Тепло разлилось внизу живота – не то, которое было от боли, а другое. Знакомое. Жаркое. – Ты хочешь, чтобы я… – начал Шейн и не закончил. – Я хочу, – Илья придвинулся ближе, его голос стал ниже, – чтобы на моём лице сидел двукратный олимпийский чемпион. А на нём была только его медаль. Шейн почувствовал, как кровь прилила к щекам. И к другим местам. «He can't be serious,» – подумал он. – «After everything? After the match, the fight, the miscarriage, the…» (Он серьёзно? После всего? После матча, драки, выкидыша…) Но Илья смотрел на него – и в его глазах не было насмешки. Только желание. Только «я хочу тебя, сейчас, вот так». – Давай, – сказал Илья. – Снимай. Шейн сел. Медаль качнулась на его груди – золотой круг на тонкой ленте. Он снял футболку – через голову, одним движением, – и бросил на пол. Потом стянул штаны. Бельё. Остался только в медали. Илья смотрел. Его глаза скользили по телу Шейна – по сухим мышцам, по рельефному прессу, по смуглой коже, которая блестела в тусклом свете. – Только футболку, – сказал Илья. Он стянул свой свитер через голову, остался в брюках. Широкая грудь, сильные плечи, шрамы на рёбрах – старые, белые. И следы от ремня, которые оставил Шейн в Лондоне. Илья лёг на спину. Подложил под голову подушку – повыше. Посмотрел на Шейна. – Иди сюда. Шейн подвинулся. Встал на колени над Ильёй – по обе стороны от его головы. Медаль свесилась вниз, коснулась груди Ильи – холодный металл на горячей коже. – Осторожно, – сказал Илья. – Не придави. Шейн усмехнулся – нервно, сбито. Потом медленно опустился. Он чувствовал дыхание Ильи – тёплое, прерывистое – на своих половых губах, на клиторе. Ещё не касаясь, просто дыша. И от этого дыхания внутри всё сжималось. – Ты уверен? – спросил Шейн. Голос дрожал. – Я никогда не был так уверен, – ответил Илья. И его руки легли на бёдра Шейна – широкие ладони, длинные пальцы, сжались, направляя. Шейн опустился ниже. Язык Ильи коснулся его – сначала осторожно, пробуя, потом увереннее. Шейн замер, чувствуя, как влажный, горячий язык скользит по его клитору, по половым губам, по входу в вагину. – Oh, fuck, – выдохнул Шейн, и голос его сорвался. (О, блядь.) Медаль качнулась, ударив Илью в грудь. Холодная. Золотая. Тяжёлая. Илья работал языком – медленно, ритмично, с такой точностью, будто всю жизнь только этим и занимался. Его пальцы сжимали бёдра Шейна, не давая ему упасть, но и не ограничивая движения. Шейн закрыл глаза. Голова откинулась назад. Внутри нарастало – горячо, мокро, неудержимо. «I'm sitting on his face,» – думал он. – «I'm a two-time Olympic champion, and I'm sitting on the face of a two-time Formula 1 World Champion.» (Я сижу на его лице. Я – двукратный олимпийский чемпион, и я сижу на лице двукратного обладателя кубка мира Формулы-1.) Стон вырвался из горла – громкий, высокий, неприличный. Он не пытался его сдержать. Не мог. Руки Ильи скользнули выше – на ягодицы, сжали, направляя движения Шейна. Язык Ильи вошёл в него – глубоко, насколько мог, – и Шейн кончил. С криком, содрогаясь всем телом, сжимая бёдрами голову Ильи так сильно, что тот не мог дышать. Но Илья не отстранился. Продолжал – языком, губами, пока последняя волна оргазма не прошла, пока Шейн не обмяк, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Медаль прижалась к груди Ильи – холодная, мокрая от пота. Шейн откатился в сторону. Упал на спину. Грудь тяжело вздымалась, сердце колотилось где-то в горле. – Fuck, – прошептал он, глядя в потолок. (Блядь.) Илья повернулся на бок. Облокотился на руку, глядя на Шейна сверху вниз. Его подбородок блестел. – Я всегда мечтал отлизать двукратному олимпийскому чемпиону, – сказал он. Шейн посмотрел на него. Увидел его мокрое лицо, его улыбку, его глаза – тёплые, победные. И рассмеялся. Сначала тихо, потом громче, откидывая голову назад, чувствуя, как смех вырывается из груди – свободно, легко, впервые за много дней. – Ты ненормальный, – сказал Шейн, вытирая слёзы смеха, облегчения, всего сразу. – Я знаю, – ответил Илья. – Но тебе нравится. Шейн посмотрел на него. На этого русского альфу, который прошёл через ад и остался. Который любил его – несмотря на кровь, на слёзы, на выкидыш, о котором он не знал. Который сидел сейчас с мокрым подбородком и улыбался, как победитель. – Нравится, – признал Шейн. – Безумно нравится. Илья наклонился, поцеловал его – влажно, солоно, пахнуло клюквой и табаком-ванилью. – Спи, – сказал Илья. – Завтра у тебя самолёт. – Ты останешься? – Всю ночь. Шейн закрыл глаза. Медаль лежала на его груди – холодная, золотая, тяжёлая. Он чувствовал её вес и тепло руки Ильи на своём животе. «Two-time Olympic champion,» – подумал он перед тем, как провалиться в сон. – «And he still wants me. Even after everything. Even now.» (Двукратный олимпийский чемпион. И он всё ещё хочет меня. Даже после всего. Даже сейчас.) Он улыбнулся. Золотая медаль блестела в темноте.