Вот вам кофе и сигареты

Вы на такси, а я перебегу из вагона в вагон Вот вам кофе и сигареты, дайте мне майонез и батон Насилие-насилие-насилие не выйдет из моды Спрос-спрос-спрос рождает предложенье, я принимаю роды

— Дайте танк (!) — «Чехов»

Дом я проведал спустя пол года отсутствия — до этого жил у кузины. Должен был так-то быть в школе, как любой нормальный пятнадцатилетний. Вот только слово «нормальный» ко мне не имело никакого отношения. Так уж случилось, что меня отчислили в начале года. Опять. Иногда я представлял лицо матери, если бы она узнала об этом сразу. Представлял настолько ярко, что становилось смешно. Впрочем, проблема решилась удивительно просто. За банку пива один знакомый распечатал мне новый табель с отличными оценками, а через пару недель я уже числился учеником другой школы. Родителям сказал, что просто хочу перевестись. Частное образование — удивительная штука. Пока ты исправно платишь, никто особенно не рвётся проверять подлинность твоих бумаг. Отец ко мне не вышел, сославшись на боль в суставах. Никаких проблем с суставами у него не было. В свои неполные пятьдесят он был здоров, как бык. Я исподволь радовался, что наша встреча раз за разом не случалась. Каждая наша встреча превращалась в пытку молчаливого осуждения. С матерью было ге слишком проще: мне только и оставалось что слушать наигранно-заботливые вздохи и набившее оксиому: «Я молюсь за тебя» — как будто после этих слов я должен был начать исправляться, выздоравливать и в обозримом будущем всё-таки стать достойным членом социума, чтобы материнские молитвы не пропали впустую. Предел произвола, когда к Богу обращался один, а разгребать последствия приходится другому. Я сидел за кухонным столом. Ложка скользила, ковыряя наполовину растаявшее мороженое в стеклянной вазочке — банановое такое, с кусочками фруктов. — Посмотри на себя! — кричала мама, — во что ты превратился! Ее медные волосы, уложенные в какую-то сложную конструкцию, распушились еще больше. Да так, что начес уже был больше головы, будто она пыталась добавить себе ещё пару сантиметров ярости. Ни одним дюймом своего тела я не был на нее похож — и, конечно, знал почему. Но заикнуться об этом лишний раз не рисовал. Нет-нет! Не подумайте! Меня не били, да и ругались-то не часто. Просто не привёл бы этот разговор ни к чему. Только расстроились бы оба. Мачеха знает и не хочет, чтобы я знал, а я знаю и не хочу, чтобы она знала, что я знаю. Вот такая вот хрупкая система на которой держится спокойствие в доме. И сегодня ее гнев, подобно обычаю, вырвался наружу не на пустом месте. Когда я снимал куртку из рукава выпал небольшой целлофановый пакетик с липкой субстанцией. — С меня этого хватит! Из дома ты больше не выйдешь, — Отчерканила она, перекрестив руки на груди, после чего обернулась и стала шинковать огурец в суп — с такой силой, будто представляла меня вместо него. — Я не позволю моему ребенку собственноручно убивать себя. Дальше была привычная лекция о моём падении. Слова превратились в белый шум, как звук дождя за окном или гудение холодильника. Неожиданно для самого себя я даже не стал спорить, хлопать дверью. После она лично заперла меня в комнате. И я решил мирно принять наказание. Устал или повзрослел? Первое. Я стал ходить по своей огромной комнате из угла в угол. Ботинки гулко стучали о запыленный мрамор, огибая обитую кожей мебель. Повсюду валялись книги, одежда, старые пластинки, пепельницы и какие-то бумаги. Был ужасный беспорядок, ибо моя дверь всегда была закрыта на замок — меня воротило от мысли, что слуги будут лазать в моих вещах. Столкновение с собственными мыслями так или иначе пугает, потому я переключил внимание на книгу в потрёпанной кожаной обложке — «Портрет Дориана Грея». Через пару страниц веки начали утежеляться. Проснулся, когда в мою комнату постучала домработница: — Молодой человек, вас к телефону. — Его не пускай к телефону! — Крикнула мама из зала, — не надо ему с ними общаться. Это низшие слои общества и мой мальчик с такими не водится. Я смотрел в потолок, слушал и почему-то улыбался. Я один из них, — хотелось бы мне сказать, но вместо того я только притворился спящим. Домработница ушла и через несколько минут дом снова погрузился в привычную тишину. Затем я закрыл дверь изнутри, после чего приоткрыл створку одного из окон. Лица коснулся холодный ветер. Где-то вдалеке лаяла собака. Я аккуратно перешагнул раму, выбравшись наружу. Внизу темнел внутренний двор. Высота была не смертельная, но вполне достаточная, чтобы потом несколько недель вспоминать о собственном идиотизме. Я нащупал ногой узкий каменный выступ. Затем я наступил на подоконник первого этажа, испугавшись, что в комнате может быть кто-то из кухарок, я поскользнулся и упал прямо в сугроб, оставив остатки снега между волокн шерстяного свитера. Много ледяного, мерзкого, забившегося за шиворот снега. — Великолепно, — пробормотал я, лёжа в снегу, оглядывая серое небо. — Просто великолепно. Вымоченные штанины джинс неприятно стучали по ногам, будто мокрый парус, заставляя каждый волосок на ногах съежиться. Я бежал, как отчаянный, не видя ничего перед собой и не оглядывался назад. Выносливость — моя сильная сторона. Не знаю, сколько времени прошло — вероятно, много, Ист-Энд не ближний свет для моего богатенького райончика с домами однотипной застройки. Улицы становились уже, дома — меньше, витрины — грязнее. Пропали аккуратные газоны, одинаковые заборчики, дорогие машины, соседи, улыбающиеся друг другу. Но в конечном итоге я оказался у нужного многоквартирного дома. В подъезде, на ступеньках тусовалась кучка малолеток-скинхедов — бритые, в потертых куртках, с банками пива. Я кивнул им, они кивнули в ответ. Хотелось остановиться, познакомиться поближе — лишним никогда не будет, — но сейчас было не до того. Я спустился в подвал — подразумевалось, что люди должны складывать там соления, велосипеды и все такое, но... Контенгент был не тот, так что хранились тут люди. — Дерьмо, приятель, — встретил меня Дак, присвистнув, — выглядишь хуево, ты в курсе? — Мгм, заметил. Быстро сбежались остальные парни с заботливыми вопросами. Джереми — высокий и худой, как жердь — набросил мне на плечи своё старое толстое одеяло, воняющее сигаретами и бензином. Маленький Рыжий сунул в руки кружку горячего чая из термоса. Кто-то уже притащил табуретку. — Давай, гребись ближе к батарее, — сказал Джереми, хлопнув меня по спине. В его голосе не было жалости — только привычная, грубоватая забота. — Опять маманя? Я кивнул. Парни переглянулись и тут же сменили тему. Никто не стал лезть с расспросами. Некоторые темы, которые в обычном обществе были бытовыми, в этих кругах часто являлись очень личными и никто не горел желанием упиваться историями о залетевших алкашках и отцах-наркоманах. Ну серьезно, семьи переоценены. Схренали я рождаюсь с долгом решать проблемы людей, потому что у нас какая-то там одинаковая клетка? Почему какие-то люди получают право влиять на твою жизнь только потому, что однажды приняли очень сомнительное решение завести ребёнка? В подвале было что-то вроде качалки: турники, маты, гантели, своеобразные тренажёры. Почти все мои вещи тоже лежали здесь. На матах, впрочем, парни нередко ночевали — кто-то на постоянной основе. Но у меня были небольшие привелегии: на третьем этаже того же здания жила моя кузина — Наоми. Ну, честно говоря, мы не кузины. Просто когда мы были помладше — да и не то чтобы что-то изменилось — нас постоянно сопровождали улюлюканья, тили-тили-тесто. В общем, есть много недостатков в сватаньи с платоническим партнёром. Так что мы взяли за привычку, говорить всем что мы кузины. То что это не правда знает, кажется, только наша родня и Джереми — хотя, он уж тем более уже родня — и нас это вполне устраивает. Она открыла раньше чем я успел подняться, будто услышала мои шаги на лестнице либо же весь день караулила у глазка в поисках новой жерты. — О боже, ты видел сегодня зеркало? — К сожалению. — И как? — Как видишь, не понравилось. Я зашёл и легкие заполонил запах кофе, пыли, табака и краски. Наоми — человек творческий и на месте ее обитания это несомненно отражалось. Пространство, когда-то напоминавшее антикварную лавку, сейчас проходило на мозг шизофреника. Плакаты с рок-исполнителями, фотографии, её картины, красные бюстгальтеры, фигурки, комиксы, разукрашенные подсвечники, цветные тарелочки — в основном, использующиеся как пепельницы, автограф Майка Хилла в рамочке, искусственная человеческая челюсть, журналы Космополитена, рисунок голой русалки с топором на холодильнике, бюст какого-то римского императора, клетка с хомяком в которой он никогда не сидел, а место этого разгуливал по кухне, перехватывая крошки. А книг — просто завались. Квартира была вдоль и поперек усеяна странными предметами, которые каким-то образом все сочетались и, кроме того, представляли собой организованную систему. — Прибей икону здесь, — попросила меня Наоми, указав на, наверное, единственный свободный угол в квартире. Свободным он был весьма условно: справа висела афиша рок-концерта, слева — репродукция какой-то картины с щеглом, сверху торчал оленьий рог, снизу лежала стопка порножурналов. — Ты вроде как вчера назвала религию величайшей организованной аферой человечества. — Ближе к богу — ближе к искусству, — пояснила она, да так что только сильнее запутала. — Без Библии нельзя понять античную литературу. — Факт наличия иконы в твоём доме сам по себе является богохульством. И кстати, Библия в твоих руках меня пугает не меньше. — Она отлично вписывается в интерьер, — Наоми всунула мне молоток. — Ноги в руки и вперед. — А как же твой загон о разделении мужской и женской работы? А теперь я должен забивать гвозди, потому что я мужчина? — С последним утверждением я бы поспорила конечно, — ухмыльнулась она, приложив к своей серовато-белой пряди розовые волосы куклы, примеряя в зеркале, какой цвет ей пойдет. — А гвозди ты забиваешь, потому что ты у меня дома. Как думаешь мне пойдет розовый? — Ты конченный? — Она обернулась стоило мне прибить изображение Христа. Гвоздь был прямо посередине, на груди Иисусса. — Ну а как ещё ее прибить? — Недовольно пожаловался я, пока собеседница закатила глаза. — Гвоздик блять прибиваешь, — объяснила Наоми, жестикулируя, изображая, что стучит молотком по гвоздю. — И на него рамку вешаешь. А не наоборот. — Слушай. — Нет. — Мой вариант держится лучше. — Мне кажется господь послал тебя ко мне, чтобы закалять моё терпение. Я швырнул в нее подушку и задел пепельницу. Она пошатнулась и упала со стола, но не разбилась. — Глянь, господь уже намекает, что кому-то пора бросить курить. — Не тебе об этом говорить. — Справедливо. Окунулся в объятия морфея я правда, перебрасываясь в подвале картами, хотя изначально собирался только спуститься на пару минут, перекинуться с ребятами пару слов и вернуться к Наоми. Как обычно. Все хорошее начинается со слова «ненадолго». Прлснулся я на мате, который когда-то был синим, но теперь напоминал грунтовую дорогу. Утро я ненавидел всем сердцем. Под тяжёлым одеялом жарко, а стоило высунуть руку наружу — хотелось ампутировать её от холода. Это был тот особенный климат, который каким-то образом умудрялся одновременно замораживать человека и заставлять его потеть. Футболка прилипла к спине и шея ныла, как-будто спал на голове. Здесь я вырос. Я любил этот подъезд, как любят, то что не возможно заменить. Оказалось я проспал до двенадцати. По смеху было ясно, что рядом ещё по меньшей мере пять мальчиков. И поднявшись с «кровати», а заодно намочив носок, потому что кто-то пролил чай, я узнал, что его догадки оказались верны. — Доброе утро, принцесса, — отозвался Сток. — Надеюсь, ты умрёшь. — И я тебя люблю. — Люпин? — окликнул меня Дик и не упустил возможность подколоть. — Ты чего так рано? Ещё не ложился сегодня? — Иди к че-е-рту, — пропел я в ответ. — Только от него, — он рассмеялся саркастически. — Передавал привет. — Чай? Кофе? — Спросил Лишай. Он так расслабленно стоял опираясь на раскладной столик, как будто находился в другом мире, далеком от людских забот. Наверное, достиг просветления или просто был под кайфом. — От кофе бы не отказался. Лишай насыпал в чашку пару ложек Nescafe и залил кипятком. — Как ты это пьешь? — скривился Сток. — Тебе не понять, — бросил я. На кухне было тесно. Пахло бергамотом и дымом сигарет. Я не мог перестать чесать укус комара на лодыжке. Джереми без явной причины улыбался вдавив ямочки на щеках. Он имел два состаяния: либо он выглядел так, будто готов убить человека, либо так, будто уже убил и остался доволен результатом. — Ребят, — обратился ко всем Джереми, — надо сегодня забрать товар у Карлы Мэнсон и все выкупит какой-то тип с Брикстона. Мальчики начали одевать куртки, но я остался в коричневом, полосатом свитере. — У тебя нет куртки, да? — спросил Джереми. — Не критично — Поищем что-нибудь, мне тебе сопли вытирать не в радость. — Хорошо, мамочка. — Я ведь и въебать могу. — Не надо, мамочка. Сток подавился смехом, Джереми показал мне средний палец. Стало лучше. *** Мы вышли в сырой запах Ист-энда. Асфальт блестел под ещё не горящими фонарями. Шел противный лондонский дождь, который вроде бы и не льёт по-настоящему, но ты мокрый насквозь. Мальчики заметили длинноволосого красавца — орогая одежда, дорогой парфюм. Он шёл нагло, будто весь мир принадлежал ему. — Может Фрацуз? — Предположил Дик. — Или Итальянец. После небольшого мужского совещания я свернул в узкий проход между домами. Ветер тянул сыростью, пахло мокрой штукатуркой и мусором из чёрных пакетов. Вытащил из кармана сигарету. — Извините, не найдется зажигалки, — сказал я, прищурившись сквозь дымку дождя. Парень молча подошёл и протянул «Зиппо». За ним тянулось эхо шагов. Трое парней подошли сзади. Человек обернулся — и в тот же миг один из них ударил его кулаком в лицо. Звук глухой, как по дереву. Он не упал — только пошатнулся и сплюнул кровь, прижав ладонь к месту удара. — Куртку снимай, — сказал Сток. Дождь стекал по кирпичам, сигарета в пальцах потемнела, но я так и не затянулся. В узком проходе пахло железом и влажной пылью. — Куртку? — переспросил парень хрипло прокашлявшись. Голос вышел низким, с аристократической интонацией, которая звучала как насмешка. — А тебе что мама не купила куртку? Оглядев куртку — кожаную, потрепанную, с выцветшим логотипом рок-группы на спине, — он резко шагнул вперед, целясь кулаком в челюсть Стока. Удар вышел не идеальным — дождь сделал все скользким, — но достаточно сильным, чтобы парень отлетел назад, споткнувшись о мусорный пакет. Моё сердце стучало в ритм дождю. Я всегда любил драки. Но действия жертвы всегда были предсказуемы: закрывается и пытается бежать. Однако он вставал и отбивался каждый раз когда получал новый удар. Конечно, этот мальчишка зря полез: ребята были крупнее него и их было четверо. — Страх потерял? — Я повалил его с ног. — Под маминой юбкой все герои. И с разбитым лицом, с выбитым дыханием, но он снова усмехнулся. Я скоро потерял контроль над собой и уже не знал, что происходит. Чужие голоса начали звучать будто из-под воды. Лицо жертвы превратилось в кашу. Черт. —Куртку-то с него сними! — сказал Джереми. Я перевернул мальчишку и поднял его руки, чтобы стянуть рукава и оголить чистую светлую кожу. И подумал, что эта кожа слишком чиста для уличных драк. Не запятана шрамами, следами от уколов, татуировками. — Ахуевший буржуй, — я пнул его на последок. — И что он делает в таком районе? — размышлял Лишай по дороге. —Надеюсь, он оценил все его прелести, — откликнулся Сток. — Ну Люпин сегодня в ударе, прям разозлился так. Я уж подумал ты его убьешь. Передо мной был открытый канализационный люк, поэтому пришлось отойти от друзей и неловко протиснуться между столбом и проезжей частью. Я не мог перестать оглядываться на тот проулок. *** Пришлось повернуть голову почти на 180 градусов, чтобы не вставая со спортивного мата, увидеть стрелки часов, а точнее, то что я должен уже стоять на платформе дожидаясь поезда. Закидывал в чемодан все подряд: футболки, сигареты, постеры, носки-сиротки без пары. О порядке в рюкзаке не могло быть и речи. Кажется захватил и чьи-то чужие вещи, чтож, это уже не слепая проблема. Рюкзак не закрывался, молния протестующие расходилась, пришлось расставить приоритеты и оставить учебник по естественной науке. Вообще, было грустно, что все мои вещи помещаются в один рюкзак, но от этого куда меньше хлопот. Кто ничего не имеет, тому нечего терять. Не спал только Джереми. Он облокотился на стул, попивая чай с бергамотом — его любимый. — Доброе утро, уезжаешь к золотым деткам? — Приходится. — Правильно, Янь, образование — это очень хорошо. Я бы многое отдал, чтобы получить образование, но раньше я этого не понимал, — он не посмотрел на меня, но это не было нужно. — Может еще посоветуешь мне хорошо учиться и вести себя послушно? — Покажи этим овечкам, как принято в Ист-Энде и не дай вытирать о себя ноги. — Как будто я на войну ухожу. — Для тебя примерно так и есть. Джереми протянул мне тёмно-зелёную зажигалку, которой пользовался столько, сколько я его помню, — чтобы ты меня вспоминал. — Серьезно? — Серьезно. — Ты же ее любишь. — Не начинай. Он улыбнулся и потрепал меня по голове. Это было приятно, как первый глоток холодного в жару. — Ну всё, проваливай отсюда, — сказал Джереми наконец. Мальчики ещё спали и в спешке я наступил на кого-то, «прости, Ви». С рюкзаком на плече, побежал на метро. Скрипели колёса, дождь противными каплями стучал по капюшону. Сердито кричал пожилой мужчина, возможно на менч. На углу нашелся торговец, которому хватило наглости попытаться втюхать ему колготки за два фунта. В спешке, диктуемой ритмом Лондонских улиц, я с горем пополам спустился по скользким ступеням и оплатил проезд, кривясь от скопления бездомных. Я подошёл к платформе, на который шёл специальный поезд, для школы-интерната. Стиральный порошок, детский смех и солёные слезы родителей. Одни родители махали прижавшимся к стеклом детским лицам, а другие в проходе обнимали свое чадо. Меня так никогда не провожали. Я занял купе возле туалета, закрыл дверь, достал книгу Ремарка «Триумфальная арка». И послал тетю, которая предлагала сладости. Наверное, вышло слишком грубо, даже хотел извиниться перед ней, но от этого было бы еще более стыдно. *** Я остановился в дверях комнаты общежития Гриффиндора, сжимая лямку рюкзака так сильно, что костяшки побелели. Джемпер был влажным от дождя, волосы слиплись на лбу, а ботинки оставляли грязные следы на деревянном полу. Я пытался прикрыть не без грязи добытыю кожанку руками. Комната пахла старым деревом, мокрой шерстью и чем-то сладковатым — то ли чьими-то духами, то ли конфетами, забытыми в ящике. Шум внутри затих, когда три пары глаз повернулись к нему: один парень, с растрёпанной чёрной шевелюрой и синяками на лице, валялся на кровати у окна; другой, в очках, с таким же нечёсаным видом, замер с куском скотча в руках; третий, поменьше, с круглым лицом, неловко застыл у шкафа, будто его застукали за чем-то. Я сглотнул, чувствуя, как горло сжимается от неловкости. Быть новеньким — это означало взгляды, вопросы и необходимость доказывать, что ты не хуже других. А эти трое выглядели так, будто уже поделили эту комнату между собой, как свою личную крепость. Шагнул внутрь, бросив рюкзак на единственную свободную кровать — ту, что стояла ближе к двери, с продавленным матрасом и скрипучей рамой. Отлично, будто мне мало скрипа в жизни. — Ты новенький? — голос принадлежал очкарику, который теперь стоял, уперев руки в бока, с кривоватой улыбкой. — Я Джеймс Поттер. Это Сириус, — он кивнул на парня у окна, — а это Питер. Я кивнул, не поднимая глаз, и начал рыться в рюкзаке, вытаскивая помятую футболку и книгу Ремарка, которую засунул туда в поезде. Чувствовал на себе взгляд Сириуса — тяжёлый, изучающий, как будто тот пытался вспомнить, где меня видел. Это нервировало. Я привык к уличным разборкам, к быстрым кулакам и ещё более быстрым словам, но тут, в этой комнате, всё было иначе. Эти парни не пахли Ист-Эндом — они пахли дорогим парфюмом и уверенностью, которой у меня никогда не было. — Я Ремус, — буркнул я наконец, решив, что молчать дальше