Протокол привязанности

POV Лера Каток пустеет к девяти вечера. Фигуристы расходятся кто куда — в отели, в кафе, по домам, в ночь, которая принадлежит только им. Тренеры устало плетутся к выходу, громко хлопают двери раздевалок, перекидываются короткими фразами, в которых уже нет энергии. Даже Татьяна сегодня сдалась раньше обычного — Илья сказал, что у неё разболелась голова, и она ушла, бросив на Леру короткий, ничего не значащий взгляд. В этом взгляде не было подозрения. Только усталость. Только желание оказаться дома, в тишине, где никто ничего не просит. Лера остается. Она часто остаётся. Здесь, на этой трибуне, где холодный воздух пахнет хлоркой и железом, а тишина кажется почти осязаемой. Только лёд гудит под светом ламп — низко, монотонно, как спящий зверь. Где-то далеко капает вода из проржавевшей трубы, и этот звук — единственное, что нарушает безмолвие. Сегодня она не работает. Не листает блокнот, не анализирует записи, не готовится к завтрашним сеансам. Сегодня она просто сидит на холодном пластике, смотрит на белую гладь и думает. О нем. О том, как он смотрел на неё сегодня — там, в кабинете, за столом, который должен был быть их границей. Как сказал: «Когда я с тобой — я могу дышать». Как сжал её руку поверх блокнота — сильно, почти до боли, как будто боялся, что она исчезнет, если ослабит хватку. Она не выдержала. Попросила подождать до чемпионата мира. Три недели. Всего три недели, которые растянулись в вечность. Она сама не верит, что продержится так долго. ******** Шаги она слышит издалека. Тяжёлые, быстрые, уверенные. Не прячутся, не крадутся, не боятся быть замеченными. Илья никогда не крался. Он всегда шёл прямо — на лёд, на прыжок, на неё. Он выходит из темноты коридора, останавливается у бортика. На нем тренировочный костюм — чёрный, с синими полосами по бокам. Коньки болтаются в руке, лезвия тускло поблёскивают в полумраке. — Я знал, что ты здесь, — говорит он. Негромко. Уверенно. — Угадал? — спрашивает Лера, не оборачиваясь. — Не гадал. Просто чувствую. Он ставит коньки на лёд — металл звякает о твёрдую поверхность, звук разносится под сводами пустого катка. Садится на скамейку у бортика, кладёт руки на колени и смотрит на неё снизу вверх.  — Тренировка закончилась, — произносит Лера, всё ещё глядя прямо перед собой. — Тебе пора отдыхать. — Не хочу отдыхать, — отвечает он. Голос ровный, но в нём есть что-то, что заставляет её сердце биться чаще. — Хочу быть здесь. — Илья... — Я знаю, что ты скажешь, — перебивает он, и в его голосе появляется та самая нотка — упрямая, мальчишеская, от которой у неё подкашиваются колени. — Но сегодня я не уйду. Не прогоняй меня. Лера молчит. Смотрит на него — на светлые волосы, выбившиеся из-под шапки, на его голубые глаза, на линию челюсти, которая стала острее за последние недели. Он похудел. Или ей только кажется. — Я не прогоню, — тихо говорит она. Он поднимается на трибуну. Садится рядом — не близко, на расстоянии вытянутой руки. Илья уважает её границы. Хотя они оба знают, что границы уже не существует. — Сегодня был тяжелый день, — произносит он, глядя на лёд. — Я видела. — Мама весь завтрак допрашивала. Где был, с кем, почему поздно вернулся… — Он усмехается, но в усмешке нет веселья. — Как в детстве. Лера поворачивается к нему. — Что ты сказал? — Что гулял один. — Она поверила? — Нет. — Он качает головой. — Но отстала. По крайней мере на сегодня. Она смотрит на его профиль, на то, как напряжены его плечи, как он сжимает пальцы в кулак, а потом разжимает. — Илья, мы не можем продолжать в том же духе. Она узнает. — Не узнает. — Она уже почти знает. — Тогда скажи мне, что ты чувствуешь. — Он поворачивается к ней, и его взгляд — серьёзный, без привычной лёгкости. — Не как психолог. Как женщина. Лера замирает. Воздух между ними становится густым, почти осязаемым. Она слышит, как капает вода из трубы. Как гудит лёд. Как стучит её собственное сердце. — Что? — переспрашивает она, хотя отлично слышала. — Ты всегда говоришь о правилах, о границах, о том, что нельзя и как правильно. А я хочу услышать, что ты хочешь. Не что правильно. А чего желаешь ты. Она смотрит на него. В его глазах — не вызов. Не давление. Не попытка сломать её защиту. В его глазах — просьба. Тихая, почти беззвучная. «Будь честной. Со мной. С собой».  — Я хочу тебя, — шепчет она. Слова срываются с губ раньше, чем она успевает их остановить. — Каждую секунду. Каждый день. Я просыпаюсь и думаю о тебе. Засыпаю — и ты снишься. Ты — в каждом моём вдохе, Илья. Он не двигается. Смотрит на неё, слушает. — Тогда почему ты отталкиваешь меня? — Потому что я боюсь. — Чего? — Потерять тебя. Он тянется через разделяющее их пространство. Берёт её за руку — осторожно, как будто она может разбиться. — Не потеряешь. — Ты не можешь это обещать. — Могу. — Он сжимает ее пальцы. — Потому что я никуда не уйду. Я здесь. И буду здесь. Даже если ты скажешь мне уйти. Лера смотрит на их соединённые руки. Его пальцы — длинные, тонкие, пальцы фигуриста, которые держали её лицо, когда он целовал её в кабинете. Её пальцы — холодные, дрожащие, с обкусанными ногтями. — Я пыталась держать дистанцию, — говорит она, и голос её срывается. — Не получилось. — И не надо. — Илья... — Можно я тебя поцелую? Она поднимает глаза. — Здесь? На трибуне? — Где угодно. — Он улыбается — той самой улыбкой, от которой у неё всё внутри переворачивается. — Хоть на льду. — На льду нельзя. — Почему? — Потому что мы в кроссовках. Он усмехается — и в этой усмешке столько мальчишеского задора, что она невольно тянется к нему. — Тогда давай на льду. — говорит он. — Что? Он встает и тянет ее за собой. — Пошли. — Илья, я не могу... — Можешь. — Он смотрит на нее, и в его взгляде нет сомнений. — Ты уже была на льду. Ты не упала. Я держал тебя. Лера смотрит туда, где под светом ламп белеет гладкая, холодная поверхность. Он ведёт её к бортику. Первым снимает кроссовки, остаётся в тонких носках. Лера смотрит на него — на его босые ноги на бетонном полу, на его сумасшедшую улыбку — и понимает, что он действительно сумасшедший. И что она тоже. — Раздевайся, — говорит он. — Что? — Снимай обувь. В носках можно. Она смеется — нервно, сдавленно, прикрывая рот ладонью. — Ты ненормальный. — Знаю. Она снимает кроссовки. Остаётся в тонких носках, чувствуя, как холодный пол сквозь ткань пробирается к ступням. Илья протягивает руку. — Идем. Лера делает шаг. Лёд встречает её холодом — резким, почти обжигающим. Ступени мерзнут, но она почти не чувствует, потому что он держит её за руку. Потому что он рядом. Они идут по кругу — медленно, как в замедленной съёмке. Лёд скользит под ногами, норовит выскользнуть, заставляет сердце биться чаще, но Илья не отпускает. Его рука — надёжная, тёплая — держит её, не даёт упасть. — Ты дрожишь, — замечает он. — Холодно. — Врешь. — Немного страшно. — Не бойся. Он останавливается. Поворачивает ее к себе. Илья берёт за обе руки и смотрит в глаза. — Посмотри на меня. Она поднимает глаза. — Я не сделаю тебе больно, — говорит он. Тихо. Серьёзно. Как будто произносит клятву. — Никогда. Обещаю. — Честно? — Честно. Он целует ее. Не так, как в прошлый раз — жадно, голодно, с привкусом отчаяния. Медленно. Нежно. Как будто у них есть вечность, как будто никто не войдёт в этот каток, не увидит их, не разрушит этот момент. Лера закрывает глаза и позволяет себе утонуть. Его руки на её талии — тёплые даже сквозь толстый свитер. Его губы на её губах — мягкие, настойчивые. Его дыхание — тёплое, прерывистое. Они стоят посреди пустого катка, обнявшись, и целуются под холодным светом ламп, и Лера знает: это неправильно. Это рискованно. Это может разрушить всё, что они строили. Но ей плевать. — Я не могу без тебя, — шепчет она. — Тогда не надо. — Илья... — Не надо без меня, — повторяет он и целует её снова. Она тает. Без остатка. До последней клетки. Потом они сидят на скамейке в раздевалке. Лера сняла носки — они мокрые ото льда. Илья сидит рядом, смотрит, как она вытирает ноги полотенцем. — Ты красивая, — говорит он, и в его голосе нет игры. — Не начинай. — Я серьезно. — Я знаю. — Она поднимает на него глаза. — Но мне неловко, когда ты так говоришь. — Почему? — Потому что я твой психолог. Я должна быть серьезной. Собранной. Непреклонной. — Ты серьёзная. — Он улыбается — мягко, по-доброму. — И собранная. И красивая. Лера чувствует, как кровь приливает к щекам. — Илья, мы не можем... — Я знаю. — Он берёт её за руку, переплетает пальцы. — Но сегодня можем сделать исключение. Она смотрит на него. В его глазах — желание. И нежность. И что-то еще, чему она пока не решается дать имя. — Что ты предлагаешь? — шепчет она. — Ничего. — Он пожимает плечами. — Просто быть рядом. Лера молчит. Смотрит на их сплетенные пальцы. Потом сама тянется к нему. Целует — легко, почти невесомо, касаясь губами уголка его губ. — Я хочу тебя, — шепчет она в его губы. — Я знаю, я тоже. — отвечает он, и его дыхание обжигает её кожу. — Прямо сейчас. Он усмехается. — Здесь? — Здесь. Илья оглядывается по сторонам. Раздевалка пуста — только их вещи на скамейке, только их дыхание в тишине. Он смотрит на нее. Долго. Тяжело. Как будто решает, правильно ли это, как будто борется с собственным желанием. — Ты уверена? — Да. Он целует её — не медленно, как на льду. Жадно. Голодно. Так, что у неё перехватывает дыхание. Лера отвечает. Её руки зарываются в его волосы, его руки сжимают её спину. Они падают на скамейку — неловко, тесно, но ей плевать. Есть только он. Только его губы, его руки, его дыхание. — Подожди, — шепчет он, отстраняясь. — Что? — Я хочу тебя сам раздеть. Он стягивает с неё свитер — медленно, почти благоговейно, как будто разворачивает подарок. Лера остаётся в тонкой футболке, и он проводит пальцами по её плечам, ключицам, по ткани, под которой угадывается тепло её тела. — Ты дрожишь, — замечает он. — Мне холодно немного. — Я согрею. Он целует её шею — невесомо, едва касаясь губами. Спускается ниже, к вырезу футболки. Лера запрокидывает голову, прикусывает губу, чтобы не застонать слишком громко. — Илья... — Что? — Он отрывается от её кожи, поднимает голову. — Не останавливайся. — И не собирался. Он стягивает с неё футболку. Лера остаётся в белом лифчике — простом, без кружев, каком-то даже девичьем. Ей неловко, но когда Илья смотрит на неё — так, будто видит впервые, будто перед ним не женщина, а чудо, — неловкость исчезает. — Ты моя, — говорит он, проводя пальцами по краю её лифчика. — Моя, — повторяет он, касаясь губами её груди через ткань. Лера смеётся — сдавленно, прикусывая губу. — Ты собственник. — Да. — Он не отрицает. Смотрит на неё снизу вверх, с колен. — Только твой. И ты — только моя. Она тянет его за ремень. — Докажи. Он усмехается. Илья раздевает её медленно — как будто у них есть время. Снимает лифчик, проводит пальцами по её груди, наклоняется, кусает сосок. Лера выгибается, хватает его за плечи, впивается ногтями — чтобы не закричать. — Илья... Он целует её живот — влажно, горячо. Спускается ниже, туда, где край джинсов врезается в кожу. Лера замирает, когда его губы оказываются у пряжки её ремня. — Что ты делаешь? — шепчет она. — То, что хотел с того самого дня на крыше. Он расстёгивает её джинсы. Стягивает вместе с бельём — одним движением, уверенно, не спрашивая разрешения. Лера прикусывает губу — ей неловко, но она не хочет, чтобы он останавливался. Ни за что. Илья смотрит на неё — снизу вверх, с колен, стоя на холодном полу раздевалки. — Ты безумно красивая, — говорит он. Серьезно. Без тени улыбки. Он наклоняется. Целует внутреннюю сторону бедра. Медленно, как будто пробует на вкус. Лера вздрагивает. — Расслабься, — шепчет он. — Я пытаюсь. — Не пытайся, — он поднимает голову, смотрит ей в глаза. — Просто чувствуй. Он целует её между ног — легко, почти невесомо, как будто спрашивает разрешения. Лера задерживает дыхание. Он делает это снова — увереннее, настойчивее, и её тело выгибается само, без её воли. Лера не может сдержать стона. Тихого, сдавленного, но он вырывается наружу. — Тише, — шепчет он, отрываясь на секунду, и в его голосе — усмешка. — Ты… — Она не может закончить фразу, потому что он возвращается к тому, что делал. Она хватается за его волосы, выгибается, чувствуя, как внутри нарастает напряжение — медленно, тягуче, как весенний лёд перед тем, как треснуть. Он работает языком — ритмично, уверенно, иногда останавливаясь, чтобы поцеловать её бедра, живот, вернуться обратно. Она кончает с тихим, рваным стоном, впиваясь ногтями в его плечи. Илья поднимает голову. Смотрит на нее — с гордостью, с желанием, с чем-то таким огромным, что не лезет ни в какие слова. — Ты моя, — повторяет он. — Твоя, — выдыхает она, всё еще дрожа. Он встаёт, тянет её за собой. Усаживает на скамейку — неустойчиво, почти падая — и встаёт между её ног. — Теперь твоя очередь, — говорит Лера и тянется к его ремню. — Не торопись. — Я не тороплюсь. — Она расстёгивает пряжку. — Я хочу тебя. И не хочу ждать. Она расстёгивает его джинсы, стягивает вместе с боксерами. Илья помогает — нетерпеливо, но не грубо, его дыхание становится чаще. Лера смотрит на него. Сначала просто смотрит — на его тело, на его желание, на то, как он сжимает челюсть, сдерживая стон. Потом проводит пальцами по его члену — медленно, изучающе, как будто запоминает. Она наклоняется, целует его живот — твёрдый, напряжённый. Спускается ниже. Берёт в рот — медленно, осторожно, пробуя, привыкая. Илья стонет — громко, не сдерживаясь — и запрокидывает голову. — Лера... Она продолжает. Язык скользит по головке, губы сжимаются, втягивают. Илья держится за ее плечи, стараясь не быть слишком грубым, но его пальцы впиваются в её кожу. Она останавливается, когда чувствует, что он на грани. — Нет, — шепчет она, отстраняясь. — Не сейчас. — Почему? — Потому что я хочу тебя внутри. Он садится на скамейку, тянет ее к себе. Лера оседлает его, торопливо обхватывает ногами. Он входит в нее — медленно, смотря в глаза. Лера зажмуривается, прикусывает губу, чувствуя, как он заполняет её — целиком, без остатка. — Смотри на меня, — просит он. Она открывает глаза. — Я здесь, — говорит он. — Я с тобой. Она начинает двигаться — сначала медленно, пробуя, привыкая. Потом быстрее, отрывистее, забывая о тишине, о риске, о том, что дверь не заперта. Илья помогает, держа её за бедра, направляя. — Ты моя, — шепчет он. — Твоя, — выдыхает она. — Скажи это. — Я твоя, Илья. Он целует её — жадно, голодно, всасывая её стон в свои губы. Движения ускоряются, дыхание сбивается. Лера чувствует, как внутри снова нарастает напряжение — уже знакомое, уже не пугающее. — Я сейчас, — шепчет она. — Я с тобой. Она кончает — с громким, сдавленным стоном, впиваясь ногтями в его спину. Илья кончает следом, уткнувшись лицом в ее плечо, шепча её имя — тихо, как молитву. Они лежат на скамейке, втиснувшись вдвоем. Илья накрыл их своей курткой — пахнет льдом, потом и чем-то ещё, что она не может назвать, но узнала бы из тысячи. Холодно, но Лера не чувствует. Она чувствует только его. Тяжёлого, тёплого, живого. Он целует ее в лоб. — Теперь ты моя девушка, — говорит он. — Видимо у меня уже нет выбора, — шутливо соглашается она. — Но если ты скажешь это при ком-нибудь постороннем, я тебя убью. Прямо на льду. Перед камерами. Он смеется — тихо, чтобы не разбудить тишину. — Договорились. Она утыкается носом в его плечо, вдыхает запах его кожи. — Я люблю тебя, — шепчет он. — Я знаю, — отвечает Лера, и в её голосе — улыбка. — Скажи это. — Я люблю тебя, Илья Малинин — произносит Лера, и она чувствует, как его губы шевелятся в её волосах.