Протокол привязанности

POV Илья Утро приходит серым светом, который просачивается сквозь неплотные шторы, ложится на пол бледными полосами и не приносит с собой ничего, кроме тяжёлого, давящего осознания того, что новый день начался, а ничего не изменилось. Илья лежит на кровати, уставившись в побеленный потолок, и слушает, как дом постепенно просыпается: где-то на кухне гремит посудой мама, скрипят половицы под шагами отца, тикают часы в коридоре, отмеряя секунды, которые складываются в минуты, а минуты — в часы, которые ему предстоит прожить без неё. Обычное утро. Но всё не так. Он поворачивает голову и смотрит на пустую подушку рядом. Подушка смята — он ворочался всю ночь, не находя себе места. Простыня холодная, и этот холод сейчас кажется ему почти оглушающим. Телефон на тумбочке молчит — чёрный экран, ни одного уведомления. Он проводит пальцем по стеклу, разблокирует экран и в который уже раз открывает чат с Лерой. Вчерашние сообщения висят в воздухе, непрочитанные, непонятые, забытые: @ilia_quadg0d_malinin: «Пожалуйста, ответь». @ilia_quadg0d_malinin: «Я люблю тебя. Не молчи». Он звонил. Телефон был выключен. Она отключила его. Или сменила номер. Или просто смотрит на экран, видит его имя и не отвечает, потому что боится, что если ответит — не сможет удержаться и вернётся. Илья не знает, что хуже: её молчание или её отсутствие. В дверь стучат. — Илья, завтрак, — голос Татьяны звучит ровно, но он слышит в нём ту особую интонацию, которая появляется, когда она не знает, как до него достучаться. — Не хочу. — Ты должен есть. — Мам, я правда не хочу, — повторяет он, и в его голосе нет злости — только усталость, такая глубокая, что даже сам удивляется, как ещё говорит. Татьяна молчит. Потом слышно, как её шаги удаляются в сторону кухни. Она не настаивает. Она уже поняла, что бесполезно. Илья закрывает глаза и снова слышит её голос — тот самый, с которым она стояла у него в номере, собирая чемодан: «Я люблю тебя, поэтому уезжаю». Он не должен был отпускать. Надо было держать, не открывать дверь, не дать ей уйти, не позволить принять это дурацкое решение, которое разрушило всё. Но он открыл. И она ушла. В ванной он смотрит на себя в зеркало и почти не узнаёт отражение. Красные глаза, растрёпанные волосы, щетина напоминает о том, что время идёт, а он стоит на месте. Под глазами залегли тёмные круги, такие глубокие, будто он не спал неделю, а не одну ночь. Чемпион мира. Обладатель первого в истории четверного акселя. Тот, кого боятся соперники и обожают фанаты. А сейчас — просто парень, которого бросила девушка. Илья брызгает холодной водой в лицо, трет щёки, пытаясь привести себя в чувство, но вода не помогает. Он смотрит на своё отражение и говорит себе то, что думает с самого утра: — Ты идиот. Полный идиот, Илья. Вода капает с подбородка, падает в раковину, и этот звук кажется ему оглушительным в тишине ванной. Тренировка сегодня ощущается как пытка. Лёд холодный, жёсткий, не такой, каким он был вчера. Коньки жмут, хотя он носит их годами, и они идеально сидят по ноге, повторяя каждый изгиб его стопы. Всё раздражает. Свет ламп кажется слишком ярким, музыка — слишком громкой, собственное дыхание — слишком прерывистым. Рафаэль даёт задания: прыжки, каскады, вращения. Илья делает, но не чувствует. Тело двигается само, на автомате, а голова в другом месте, там, где она сейчас летит в Москву или уже приземлилась, не важно. Важно только то, что её нет здесь. Он смотрит на трибуну. Пусто. Её место — третье кресло в третьем ряду, у прохода. Она всегда садилась туда. С блокнотом и кофе. Иногда записывала что-то, иногда просто смотрела на лёд, на него, и он чувствовал её взгляд даже тогда, когда думал, что ушёл в себя с головой. Сейчас там никого. Только холодный пластик и пустота, которая давит на плечи тяжелее любого груза. Илья срывает четверной тулуп — падает, больно ударяясь коленом. — Ещё, — говорит Рафаэль. Голос ровный, без эмоций. Илья встаёт, едет на круг, разгоняется, прыгает. И снова падение. — Ты где? — спрашивает Рафаэль, когда Илья подъезжает к бортику. — Здесь. — Нет. — Рафаэль смотрит на него в упор. — Ты не здесь. Твоё тело здесь. А голова — в Москве. Илья молчит, потому что тренер прав, а спорить с правдой бесполезно. — Илья, — Рафаэль понижает голос, и в нём появляется та самая тренерская нотка, которая не терпит возражений, — через два месяца Олимпиада. Ты должен собраться. Олимпиада. Илья вспоминает Бостон, раздевалку, Джунхвана, который обнимает его, хлопает по плечу и говорит: «Ты выглядел потерянным в этом сезоне. А теперь ты выглядишь живым». И его собственный ответ: «Привезу её в следующий раз». Он обещал. Джунхвану. Себе. Ей. А теперь её нет, и это обещание висит в воздухе, невыполненное, ненужное. — Илья, — снова Рафаэль. — Ты слышишь меня? — Слышу. — Тогда работай. Илья кивает, отъезжает от бортика, разгоняется, прыгает. Четверной тулуп получается чистым. Но внутри всё та же пустота. Вечером он сидит в своей комнате, смотрит в телефон. Снова открывает чат с Лерой. Пишет, хотя знает, что ответа не будет: @ilia_quadg0d_malinin: «Лера, пожалуйста. Просто ответь. Скажи, что ты в порядке». Отправляет. Через минуту — ничего. Через десять — ничего. Через час — ничего. Он смотрит на экран, пока глаза не начинают слезиться от напряжения и тусклого света, который бьёт прямо в лицо. Илья открывает галерею и листает вчерашние фото, позавчерашние, те, что были сделаны неделю назад. Останавливается на одном — с пляжа в Майами. Она стоит у воды, босиком, ветер треплет её светлые волосы, и она смеётся — так, что запрокинула голову и прикрыла глаза рукой от солнца. Илья помнит этот момент. Он сделал фото тайком, Лера даже не знала. Потом она, конечно, нашла, отругала: «Ты что, следишь за мной?» А он ответил: «Не мог удержаться. Ты слишком красивая». Она покраснела тогда. Он помнит её красные щёки, её смущённую улыбку. Илья сжимает телефон так, что трещат пальцы, но он не чувствует боли. Он не знает, увидит ли её ещё когда-нибудь. В дверь стучатся, но не ждут ответа. Татьяна заходит, садится на край кровати и долго смотрит на сына. В её глазах — материнское бессилие, чего Илья не видел давно. — Ты должен тренироваться, — говорит она. — Не могу. — Можешь. Ты сильный. — Я не хочу быть сильным, — Илья смотрит на мать, и в его взгляде лишь отчаяние, которое он не может высказать словами. — Я хочу, чтобы она вернулась. Татьяна молчит. Потом говорит тихо, почти шёпотом: — Я тоже виновата. Я не приняла её сразу. Я думала, что она отвлекает тебя, что ты разрушишь карьеру, что эта девушка — ошибка, которую ты когда-нибудь поймёшь. А теперь... — она замолкает, подбирая слова. — Что теперь, мам? — Теперь я вижу, что разрушаешься без неё ты сам. Илья отводит взгляд, не в силах смотреть в глаза матери, потому что в её словах слишком много правды, а правда сейчас — это последнее, что он хочет слышать. — Я не знаю, как её вернуть. — Позвони ей. — Не отвечает. — Напиши. — Не отвечает, — голос Ильи срывается, и он сжимает челюсть, чтобы не сказать лишнего. Татьяна берёт его за руку, и её пальцы сжимают его ладонь. — Тогда жди. И тренируйся. Чтобы когда она вернулась — ты был готов. — А если она не вернётся? — Вернётся, — Татьяна сжимает его пальцы крепче. — Такие не уходят навсегда. Илья хочет верить. Но не может. Вечером к нему в комнату заходит Лиза. Она не стучится, просто открывает дверь и садится на пол, поджав под себя ноги, и смотрит на брата своим детским, но каким-то не по годам серьёзным взглядом. — Ты грустный, — говорит она. — Всё нормально. — Илюш, мне ты можешь сказать правду. Мы же брат и сестра. Илья не отвечает. Ему не хочется врать, но и правду говорить тоже не хочется — правда слишком тяжелая для её возраста. — Лера уехала? — спрашивает Лиза. — Уехала. — Навсегда? — Не знаю. Лиза молчит. Потом говорит, и её голос звучит почти по-взрослому, без привычной детской непосредственности: — А она мне понравилась. — Мне тоже. — Ты её любишь? — Очень. — А она тебя? — Говорит, что да. Лиза вздыхает, тяжело, как будто ей самой приходится решать взрослые проблемы. — Тогда почему она уехала? — Потому что боится. — Чего? — Что я потеряю всё. Спорт. Карьеру. Победы. Лиза смотрит на него долгим, внимательным взглядом. — А ты боишься? — Боюсь. — Того же, чего она?  — Нет, я боюсь , что потеряю её навсегда. Лиза встаёт, подходит к кровати и обнимает брата — неловко, по-детски, но так искренне, что у Ильи сжимается горло. — Не потеряешь, — шепчет она. — Она же тебя любит. Илья обнимает её в ответ. — А знаешь, Лиз, ты права. — Что бы ты без меня делал, — она улыбается. Она уходит, но в дверях останавливается и оборачивается. — Илья? — М? — Ты самый лучший брат на свете. И она это знает. Дверь закрывается, и Илья остаётся один. Когда дом затихает, в дверь снова стучат. На этот раз — Роман. Он заходит, садится в кресло у окна и долго молчит, глядя в темноту за стеклом. Илья не торопит — он знает, что отец не приходит просто так. — Я кое-что выясняю по поводу той статьи, — говорит Роман наконец. — И про переписки. Илья поднимает голову. — Что именно? — Пока не хочу говорить. Есть зацепка, но нужно проверить. — Роман поворачивается к сыну, и в его глазах — усталость, но и что-то ещё, похожее на решимость. — Дай мне пару дней. — Пап, если ты знаешь что-то... — Знаю немного. — Роман поднимает руку, останавливая его. — Но если то, что я думаю, окажется правдой, это поможет снять обвинения с Леры. А пока — не лезь. Твоя задача — тренироваться. — Не могу. — Можешь. — Роман встаёт. — Ты сильнее, чем думаешь. И Лера это знает. Поэтому и уехала — чтобы ты не разрушил себя из-за неё. Не дай ей пожалеть об этом. Он выходит, оставляя дверь приоткрытой. Илья сидит на кровати, смотрит в окно, за которым темнеет ночное небо — бесконечное, чёрное, как его тоска. Он не знает, что будет завтра. Не знает, вернётся ли она. Не знает, сможет ли он снова выйти на лёд и почувствовать ту лёгкость, которую дарила ему её улыбка. Но знает одно: он будет ждать. Сколько понадобится.