Протокол привязанности

POV Лера Шестой этаж, лифт сломан уже третью неделю, и никто даже не пытается его починить, хотя объявление на подъездной двери висит, уже жёлтое от времени, и все делают вид, что так и надо. Лера поднимается медленно, останавливаясь через каждые два пролёта, и перекладывает тяжёлые сумки из одной руки в другую, потому что пальцы уже не слушаются и ручки пакетов врезаются в ладони так, что, кажется, вот-вот порвутся. Василиса, давая список, была, как всегда, дотошной, и теперь в пакетах лежат молоко, хлеб, яйца, куриное филе и ещё что-то к ужину, и всё это вместе весит столько, что Лера чувствует каждый килограмм спиной и ногами и даже шеей. Ступеньки скрипят под её кроссовками, лестница уходит вверх и не кончается, и Лере кажется, что она несёт эти пакеты уже целую вечность, хотя на самом деле прошло не больше десяти минут. На площадке между пятым и шестым этажами она останавливается, прислоняется спиной к холодной стене, чувствуя, как штукатурка холодит спину даже через толстый свитер, и закрывает глаза, чтобы перевести дыхание. Живот ноет не сильно, но достаточно, чтобы Лера вспоминала об этом с каждым шагом. Такая тупая, тянущая боль стала привычной за последние недели, как то самое чувство, когда знаешь, что ничего страшного не происходит, но легче от этого не становится. Врач в женской консультации, молодая женщина с усталыми глазами и вечно спешащим голосом, сказала, что это нормально: мышцы растягиваются, организм привыкает к новому состоянию, матка растёт и давит на всё вокруг. Лера машинально трёт живот поверх толстого свитера, делает глубокий вдох, чувствуя, как рёбра расходятся, наполняя лёгкие холодным воздухом, и медленно выдыхает. Ещё немного. Ещё один пролёт, и она почти пришла. Лера вставляет ключ в замочную скважину, поворачивает, и дверь открывается. Она переступает порог, поднимает голову и замирает посреди прихожей, потому что в коридоре, прислонившись к стене, стоит Илья. Лера переводит взгляд на кухню, откуда доносится запах чая, и видит Василису, которая стоит в дверях с чашкой в руках и смотрит на неё виновато. — Лерок, ты только не ругайся, — говорит Василиса. — Это я его впустила. Пакеты с глухим стуком падают на пол, и одно из яблок, выкатившись из порванного пакета, катится по коридору к стене, но Лера не замечает ни этого, ни того, как рассыпаются остальные продукты. Она смотрит только на него, и всё остальное перестаёт существовать. Илья смотрит на нее. Никто не произносит ни слова. Тишина длится несколько секунд или целую вечность, Лера не может отличить одно от другого. В ушах шумит кровь, сердце колотится где-то в горле. — Что ты здесь делаешь? — её голос звучит хрипло, будто она не пила воды целый день. Или будто кричала. — Я прилетел, чтобы… — он замолкает, сглатывает, и она видит, как ходит кадык. Илья не подбирает слова — он вообще никогда не подбирал их аккуратно, он либо молчал, либо рубил с плеча. Сейчас он мнется, и это пугает ее сильнее, чем если бы он наорал. — Чтобы что? Добить меня? — Лера усмехается горько, с каким-то надрывом, который она сама в себе не узнает. — Чтобы извиниться. — тихо говорит Илья. — Извиниться? — переспрашивает она, и в голосе плавится металл. — Серьезно? Ты себя слышишь? Илья не отводит взгляд. Но в глубине его глаз настоящая боль, что у Леры перехватывает дыхание. — Я двенадцать часов в самолете смотрел в иллюминатор, — говорит он. Голос низкий, почти без интонаций, как будто он выучил эти слова наизусть и теперь боится ошибиться. — И понял одну вещь. — Какую? — Она не хочет спрашивать. Но не может не этого не сделать. Он делает шаг вперед. Лера не отступает. Не может, ноги как будто приросли к полу. — Я никогда и никого не ревновал, — произносит он медленно, с расстановкой, как будто каждое слово дается с трудом. — Никогда. Потому что мне всегда было все равно. Я был словно роботом, понимаешь? Никто не мог залезть ко мне в голову… — Он делает паузу, и его голос становится почти неслышным. — До тебя. Лера сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Это больно, но она почти не чувствует. — Илья, остановись. Пожалуйста, — добавляет она, потому что знает: если он продолжит, она развалится на части прямо здесь в коридоре. — Нет. — Он подходит еще ближе — так близко, что она чувствует его тепло. — Тот парень на фото. Мне не важно, кто он. Важно, что когда я увидел вас рядом… я впервые в жизни реально, по-настоящему испугался. Что я там, в Америке, прыгаю свои чертовы четверные, а ты найдешь кого-то… живого. Кто будет рядом каждый день. Кто сможет обнять тебя, когда тебе плохо. Кому не нужно лететь тринадцать часов, чтобы просто поговорить. Она смотрит на него, и в какой-то момент ее глаза начинают слезиться не от жалости к нему, а от несправедливости всего этого. От того, что он прав в чем-то. И что она не может просто взять и выбросить его из сердца, как бы ни старалась. — Илья, — произносит она, и голос вдруг становится очень тихим — почти шепотом, потому что кричать больше нет сил. — Меня уволили. Я не уехала отдыхать и развлекаться. Меня буквально, понимаешь, заставили уехать из страны. Из страны, где у меня была карьера и планы. Я приехала в Москву с чувством, что жизнь кончена. И ты был единственным человеком, который знал, насколько мне тяжело. — Я знаю, — глухо говорит он, и его голос ломается. — Ты был моей опорой, — продолжает Лера, и слезы все-таки текут — по щекам, по подбородку, она не вытирает их, пусть. — Я думала: «Хорошо, у меня есть он. Он не бросит». А ты… ты выбрал момент, когда я на самом дне, чтобы пнуть меня. Не физически — нет. Ты пнул меня словами. Твоими дурацкими, ревнивыми, мелкими словами. Боль в его глазах становится почти осязаемой. Он сжимает челюсть, и желваки ходят под тонкой кожей. — Потому что мне было больно, — произносит он на выдохе. Голос сел, в нем появилась хрипота, которой Лера раньше не слышала. — От того, что ты уехала. От того, что я ничего не мог сделать — я не мог поехать с тобой, не мог защитить тебя от федерации, не мог вернуть тебе работу. И от того, что ты там… улыбалась с кем-то. Пусть даже это был друг Василисы. Ты улыбалась, и у меня в голове заело: «Вот, она уже счастлива без меня». Лера молчит. Она чувствует, как живот снова ноет, сильнее и настойчивее, чем утром, как будто ребенок внутри нее требует внимания. Хотя срок еще совсем маленький. Она инстинктивно прижимает руку к низу живота, гладит через свитер круговыми движениями, как научил врач. Илья замечает это движение. — Лера, — голос его меняется мгновенно — паника, тревога, он становится мягче, осторожнее. — У тебя живот болит? Ты какая-то бледная. — Все нормально, — отвечает она слишком быстро и убирает руку. — Просто устала. Он не верит. Она видит это по его глазам, привыкшим замечать детали соперников на льду. Но он не спрашивает. Умница. Хоть чему-то научился. — Ты не прогонишь меня? — тихо, почти неслышно спрашивает Илья. В этом вопросе нет привычной самоуверенности мальчика-звезды, который знает, что любая дверь перед ним откроется. Есть только уязвимость.  Лера смотрит на рассыпанные яблоки на ступеньках, на пакеты, валяющиеся у ног, на его уставшее, осунувшееся лицо — такое родное и такое чужое сейчас. — Не прогоню, — говорит она после долгой паузы. — Но я не ждала тебя. Он медленно кивает, как будто принимает приговор и не собирается его оспаривать. — Я буду ждать. Сколько понадобится. И закрывает за собой. Илья прислоняется спиной к холодной двери и закрывает глаза. Сердце колотится где-то в горле. Руки дрожат мелкой противной дрожью. Он здесь. Василиса на кухне, греет чайник и параллельно листает ленту в телефоне, не поднимая головы. Она что-то увлечённо рассматривает на экране, но когда Лера входит, поднимает глаза и, увидев её лицо, тут же откладывает телефон в сторону. — И где он сейчас? — За дверью. — Ему нельзя здесь остаться? — Нет. — Почему? — Василиса садится напротив, заглядывает в глаза. — Потому что я не знаю, что ему сказать. — Лера обхватывает себя за плечи. — Потому что неделю назад он написал мне эти дурацкие сообщения. Потому что он обвинил меня в том, чего я не делала. Потому что вместо поддержки я получила плевок в душу. — Я слышала ваш разговор. Мне кажется, он говорил искренне. — Василиса не отводит взгляда. Лера вспоминает его глаза — боль, панику, ту хрипотцу в голосе, которую она раньше никогда не слышала. — Возможно, — говорит она неохотно. Василиса откидывается на спинку стула и складывает руки на груди. — А ты? — Что я? — Ты простила его? Лера смотрит в окно, за которым висит серое, низкое небо, тяжёлое, будто налитое свинцом, и от этого становится ещё тоскливее — город застыл в ожидании снега или дождя, не понятно, но точно не чего-то хорошего. — Я не знаю, — отвечает она честно. — Пока не знаю. Василиса вздыхает, наливает чай и пододвигает кружку к Лере. — Не торопись, — советует она. — Но и не тяни слишком долго. Человек прилетел через океан, Лер. Это не каждый сделает. Это чего-то стоит. Лера сжимает горячую кружку и греет замёрзшие пальцы, чувствуя, как тепло от керамики медленно пробирается внутрь, но до сердца оно не доходит. Она знает, что такие вещи просто так не делают. Но знать — это не значит быть готовой простить. И она пока не готова. Телефон в кармане начинает вибрировать, и Лера смотрит на экран, на нём незнакомый номер с московским кодом, и почему-то сердце ускоряет бег, будто предчувствуя что-то важное. — Валерия Илатовская? — приятный деловой женский голос без лишних интонаций. — Да, здравствуйте. С кем я разговариваю? — Добрый день, меня зовут Анна Сергеевна Кузнецова, я директор спортивного центра «Динамо» в Москве. Ваше резюме мне порекомендовали наши общие знакомые из федерации фигурного катания. Мы ищем спортивного психолога в штат. Если вам интересно, я бы хотела пригласить вас на собеседование. Лера замирает. Чашка чая в ее руке слегка покачивается. — Здравствуйте, Анна Сергеевна, — говорит она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Подскажите, пожалуйста, вы знаете об обстоятельствах моего ухода из предыдущей организации? Пауза повисает в трубке. — Знаю, — отвечает директор спокойно. — И мне это неинтересно. Мне интересна ваша квалификация. А личная жизнь — это личное, пока она не мешает работе. Лера делает глубокий вдох. — Я перезвоню вам завтра, если позволите? Мне нужно подумать. Спасибо за предложение. — Конечно. Буду ждать вашего звонка. Всего доброго. Лера кладёт трубку и смотрит на Василису, которая замерла с ложкой в руке, так и не донеся её до чашки, и смотрит на подругу круглыми от нетерпения глазами. — Мне предложили работу, — произносит Лера, и голос звучит как чужой. — Что?! — Василиса ставит ложку на стол с таким грохотом, что та подпрыгивает. — Кто? Где? — «Динамо». Спортивный центр в Москве. Спортивным психологом в штат. — Это же… Лера, это же потрясающе! — Василиса вскакивает, подбегает к ней, хватает за плечи. — Это же настоящая работа! В Москве! Ты не уезжаешь! — Вася, я беременна, — тихо напоминает Лера. — Кто возьмет беременную на должность, где нужно работать со спортсменами? Тренировки, выезды, ненормированный график… — Лера, ты психолог, а не тренер по физподготовке! — Василиса даже руками всплескивает. — Ты можешь консультировать в кабинете, можешь работать с документацией, с младшими группами. Никто не заставит тебя бегать кроссы или прыгать тройные. И о беременности ты не обязана говорить на собеседовании. Не обязана по закону. Лера молчит, проводит ладонью по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат. — Я не знаю, — шепчет она. — Я не уверена, что готова. — Ты готова. — Василиса садится рядом, обнимает ее за плечи. — Ты лучший психолог, которого я знаю. И если «Динамо» тебя зовет, значит, им кто-то сказал о тебе. Значит, о тебе говорят хорошее. Лера закрывает глаза. Следующие два часа проходят как в тумане. Лера разбирает продукты, моет яблоки, пытается ужин приготовить, но все валится из рук. Василиса не лезет, оставляет ее на кухне одну. Она понимает, что Лере нужно переварить новости. В семь вечера Лера выходит во двор. Илья сидит на скамейке у подъезда, нахохлившись и поджав ноги, как замёрзший воробей. Увидев Леру, он вскакивает так резко, что скамейка скрипит, и напрягается всем телом. — Не стой как истукан, — Лера говорит резче, чем хочет, и садится на другую скамейку, рядом, но не с ним, а напротив. — У меня новости. Он садится осторожно, как будто вокруг него разлита кислота, и каждое движение может её обжечь. — Рассказывай конечно. Хорошие, надеюсь? — Мне предложили работу, — Лера смотрит прямо на него. — В Москве в спортивном центре «Динамо» на должность психолога в штат. — Это же… — Он не договоривает. Она видит в его глазах целую гамму чувств — облегчение, радость, тревогу. — Это же замечательно, Лера. Лера поднимается, отряхивает джинсы. Вечер уже опустился на двор, фонари зажглись, разбрызгивая жёлтый свет по мокрому асфальту. — Мне нужно вернуться, — говорит она. — Завтра собеседование. Илья поднимается следом, мнётся, переминается с ноги на ногу и не знает, куда деть руки, то засовывает их в карманы, то вытаскивает обратно. Весь его вид напоминает мальчишку, который хочет попросить что-то очень важное, но боится отказа, и от этого становится ещё более неуклюжим и трогательным одновременно. — Можно я приду завтра? — спрашивает он, не глядя в глаза. — Провожу? Или встречу? Лера смотрит на него долго, не отводя глаз, и видит перед собой не того самоуверенного чемпиона, а растерянного, потерянного парня, который прилетел через океан и теперь стоит перед ней, не зная, что сказать. Он выглядит таким… своим. Непрощённым, но уже не чужим. И эта мысль почему-то не пугает её так, как должна была бы пугать. — Можно, — отвечает она тихо. — Завтра в девять утра у подъезда. И уходит, не оглядываясь. Потому что если оглянется, она сразу же разревётся, подбежит, вцепится в его куртку и уже никогда не сможет отпустить. А она не готова. Ещё нет. В квартире Василиса ждёт её с чаем и печеньем. Чайник уже вскипел и успел остыть, поэтому Василиса уже начинала нервничать, пока Леры не было. — Ты это… ты его прямо там и оставила? Там? — Ну да. — Лер, он прилетел из Америки. Из Америки! Это же не из соседнего района на такси доехать. — Я знаю, Вась. Лера почти улыбается. Василиса пододвигает к Лере печенье, сама берёт одно и откусывает. — Ты хоть завтра-то его возьмёшь с собой на собеседование? — Ну вот он у меня спрашивал, — Лера пожимает плечами. — Как я поняла, он меня завтра утром встретит. — Ну и правильно, — Василиса жуёт печенье. — Пусть хоть у дверей постоит. Красивый же. Лера смотрит на неё. — Вась. — Что? А что, нет, что ли? А ночью, когда Василиса уже спит мертвым сном в своей комнате, Лера лежит на диване и смотрит в потолок, на котором играют тени от уличных фонарей, и не может заснуть. Телефон лежит рядом на подушке, тёмный экран, ни одного уведомления, но она то и дело тянется к нему, проверяя, не пропустила ли чего, хотя сама знает, что не пропустила. Рядом с диваном на полу лежит та самая толстовка Ильи, которую она забрала из Вирджинии, и Лера не знает, почему до сих пор не выкинула её или хотя бы не убрала подальше. Она наклоняется, подцепляет её пальцами и притягивает к себе, зарывается лицом в ткань, которая уже почти не пахнет им. Она берёт телефон и долго смотрит на его имя в списке контактов, потом открывает чат и перечитывает всё, что было между ними за последние дни. Его сообщения, свои ответы. Короткие. Холодные. Как будто она разговаривала с чужим человеком, а не с тем, кому когда-то признавалась в любви. @valeria_ilatovskaya: «Завтра в девять утра. „Динамо“, Ленинградский проспект, 39. Если опоздаешь — уеду без тебя».  Отправляет и тут же жалеет. Получается слишком жёстко, слишком холодно, но переделывать уже поздно. Через минуту приходит ответ:  @ilia_quadg0d_malinin: «Буду в 8:30 у подъезда. Спокойной ночи».  Она смотрит на экран, перечитывает эти два коротких предложения несколько раз, потом выключает свет и закрывает глаза. Завтра — новая работа. Завтра — новая жизнь. А Илья… Илья будет ждать cколько понадобится.