Мечтают ли Андроиды?

ДОСЬЕ Субъект: Совершенное оружие Х-02 (неофициальное имя: Калеб) Эвол: Гравитация Энергетическая сигнатура: Созидание Назначение: Совершенное оружие последнего поколения; единица анализа экспериментов Othan в исследовании связи с субъектом А-01 Психологический профиль: Демонстрирует высокую адаптационную способность к изменяющимся внешним условиям. Проявляет повышенное вниманием к субъекту А-01; склонен к самопожертвованию ради безопасности субъекта. Не агрессивен Рекомендации: Приоритизировать выведение из действия перед А-01 (!)       Мир постепенно просачивается сквозь тьму и небытие, и я прихожу в сознание. Две-три секунды неведения, и все постепенно начинает приобретать смысл. К вещам возвращаются имена, к конечностям — чувствительность, но не сила — я сжимаю и разжимаю кисти несколько раз, чтобы удостовериться, но поднять их так и не удается: руки туго стянуты кожаными ремнями у подлокотников, ноги пристегнуты к ножкам стула у щиколоток. Слух возвращается вместе с отдаленным писком, зрение — с режущим и пока еще враждебно настроенным светом: сейчас он кажется намного ярче, чем есть на самом деле. По привычке не открываю глаза полностью — я помню, что в лаборатории слишком светло. Затылок справа пульсирует, там ощущается холодок от еще не полностью запекшейся крови. Постепенно возвращаются и воспоминания — боль справа на затылке и ее испуганное лицо было последним, что я помню до темноты.       Они нас нашли.       С трудом поднимаю голову — свинцовую, отекшую и спутанную, — чтобы осмотреться, но выходит только взгляд искоса: необлицованные и обшарпанные бетонные стены серого цвета и одинаковой длины, бетонный потолок с подтеками на стыках — не комната, а коробка; неровный пол с пробоинами и ямками от металлических ножек стула, от времени или еще от чего. Здесь пахнет сыростью и пылью — это не лаборатория. Они бы непременно доставили нас в лабораторию, а сознание бы вернули лишь после полной реконструкции целостности — тогда не осталось бы ни единого шрама на теле, ни малейшей трещинки на экзоскелете.       Передо мной — отлитый железный стол, покрытый шелушащейся ржавчиной на ребрах. Из-за пелены на глазах и еще не рассеявшегося тумана в сознании я не сразу замечаю слегка обросшего мужчину, на вид лет пятидесяти-пятидесяти пяти, сидящего напротив. Возраст выдают многочисленные морщины, расходящиеся от внешнего угла глаз, утратившая эластичность и здоровый цвет кожа, потерявшие навсегда цвет седые волосы. Раньше, чем приходит мысль, срабатывает рефлекс, и гравитационный эвол уже направлен на него. Сердце пропускает удар, когда тот под действием эвола не двигается ни на миллиметр. Пропускает еще один, когда повторная попытка пригвоздить его к земле оборачивается неуспехом. Сухие и жилистые руки даже не опираются о пол — он спокойно достает из кармана небольшую плоскую коробочку.       Какого черта здесь происходит?! Неважно, я найду способ выбраться — с эволом или без. Сейчас это совсем не главное.       — Где она?              Каждый слог дается с трудом: головная боль расходится и накатывает волнами от малейшего движения.       Я знаю, что ты жива. Я чувствую.       — Очнулись, — мужчина лишь бросает на меня короткий и ленивый взгляд, и в этом взгляде напрочь отсутствует тревога. Неторопливые и раскованные движения выдают почти избыточное спокойствие либо же усталость, и, что хуже, — он совсем меня не опасается. Не спешит отвечать — не пытается заверить меня в своих добрых намерениях. Значит, по-хорошему не будет.       Они тебя тоже пленили, да? По крайней мере, не причинили вреда — я бы понял: я всегда чувствую, когда тебе больно. Пусть только пальцем тронут — я отрежу каждый, и седоволосый умрет первым — я не удостою его ни секунды на просмотр мимолетного фильма о своей жизни. Хотя… всегда больнее видеть, что теряешь.       Плоская коробочка со щелчком раскрывается в его руках, и он с явной усталостью и искусственной вежливостью протягивает ее, предлагая содержимое. Коробочка чуть больше чем наполовину заполнена белыми целлюлозными гильзами с плохо утрамбованной засушенной травой внутри — самокрутки. Такие были в лагере мятежников в Лингшире, когда мы у них останавливались. Мятежники? Мы ведь на одной стороне.       В жесте читается издевка, учитывая положение, в котором сейчас нахожусь.       — Где она? — я повторяю снова, игнорируя его предложение так же, как и он проигнорировал мой вопрос.       Мятежник пожимает плечами: принял мой отказ, достает самокрутку для себя, и сухой табак просыпается на стол и раскрытую перед ним папку. Из краев папки торчат помятые и зажеванные листы скорее серого, чем белого цвета, с пожелтевшими краями — такие папки я видел во снах. Тянет самокрутку ко рту, зажимает сухими губами, подпаливает, затягивается с треском уголька, и выпускает дым куда-то в сторону, даже не мне в лицо, и начинает неохотно изучать содержимое несшитых листов.       — Отвечай, или я оторву тебе голову.       — Твой эвол не работает. Уже заметил? — его взгляд отрывается от папки и возвращается снова на меня, на лице теперь ехидная улыбка. — Твоя подружка здесь. Жива. Но ты помочь не можешь.       Потерпи немного, мы выберемся отсюда, нет — я вытащу тебя отсюда.       — Что это значит? Кто вы и что вам нужно?       Дознаватель снова игнорирует вопрос, без спешки затягивается самокруткой, глаза что-то ищут в моих, не находят и возвращаются к папке. Манера отвечать выборочно или не отвечать вовсе страшно раздражает. Это будет его последняя выкуренная самокрутка.       Он переворачивает страницу, накрахмаленную временем, и, кажется, на ней просвечивается пара коричневых пятен от пролитой и высохшей жидкости.       — Чтобы оторвать голову, эвол не нужен, — напоминаю.       Мои слова вызывают у него только смешок.       — Меня зовут Рив Кейд, я охотник за головами. — Представляется он скорее рутинно, чем заинтересованно, переворачивает еще одну пожеванную страничку, дым от самокрутки зависает между нами. — А своей подружке ты помочь не сможешь, потому что ее судьба от тебя соверше-е-енно не зависит.       — Хватит говорить загадками, — при желании раздражение в моем голосе распознать несложно, хоть я и не пытался его скрывать. Он несет бессмыслицу. Он не знает, что мы делим одну судьбу на двоих. Не знает, что мы чувствуем друг друга. Эта невидимая нить, которая со временем и с модификацией нас самих превратилась в колючую проволоку, всегда прочно нас связывала.       — Не знаешь, кто такие охотники за головами? — Рив удивленно посмотрел на меня. — Как давно ты не был на Филосе?       Я не знаю, сколько прошло времени. После того как нам удалось сбежать, я больше о нем не думал. Я бы мог считать, что каждая проведенная секунда — последняя, что вот-вот нас поймают. Конечно же, нас не убьют, но в очередной раз сотрут память — теперь уже не только ей — понизят уровень свободы до 0 % и навсегда исключат возможность «проснуться». Хотя это равносильно смерти. Я бы мог замолкать и прислушиваться к каждому шороху листвы, мог бы оставлять ее в укрытии и никогда не брать с собой, чтобы наверняка. Только я решил, что жизнь должна начаться здесь и сейчас, а не потом и если.       Мы искали дом. Но за время поисков я понял, что дом — это не место, не укрытие и не навес над головой. Я слышал, что дом — это место силы, и впервые я почувствовал, что могу все и любая мечта осуществима, если она рядом. Обыскать каждый уголок Вселенной, пока не найдем свое место? Проще простого. Создать новый мир, если не подойдет этот? Легко.       Непогода перестала быть напастью: пусть сегодня мы не отправимся на поиски протокоров для корабля, пусть сегодня не улетим исследовать очередную планету, зато сырая пещера, в которой прячемся от холодных капель, станет домом на день. Я просыпался в дождь с улыбкой, потому что знал: мы не отдаляемся от мечты на шаг — мечта уже здесь. Она бы попросила меня рассказать свои сны, внимательно бы слушала. И, если честно, дождливые дни — мои любимые. Удивительно, что весь тот ужас, пережитый ею, не отравил ее, что после всего произошедшего ее мысли остались кристально чистыми — не опороченные местью и не отягощенные ненавистью. Я таким похвастаться не могу. Но когда вижу ее неподдельную реакцию, я, правда, больше о ненависти и не думаю. Я больше вообще ни о чем не думаю, кроме нее.       В один из таких дождливых дней я бы рассказывал ей про сон, в котором люди устроили праздник.       «Праздник? Что такое праздник?» — «Праздник — это когда случается что-то хорошее. Близкие друг другу люди собираются, они даже дарят подарки, чтобы этот день был еще лучше!»       «Близкие люди? Кто это?» — «Это такие люди, которые… Которых ты хочешь видеть в этот день, с кем хочешь разделить это хорошее».       «А что они дарят?» — «Хм, дай подумать. Чаще всего они дарят то, что заставляет тебя улыбаться и радоваться».       «Калеб, выходит, у нас сегодня праздник?» — «Ха-ха-ха, почему ты так решила?»       «Ты рядом. А утром, пока я спала, ты принес серебряный фрукт. Разве это не праздник?» — «…Ты права, это самый настоящий праздник… Хочешь, я принесу тебе еще пять серебряных фруктов? Нет, десять!»       «Нет, я не хочу, чтобы ты уходил. Ты сказал, близкие люди должны быть рядом. Не уходи». — «Я никуда не уйду, обещаю».       «Калеб, я хочу, чтобы у тебя был тоже праздник. Но я не знаю, что тебе подарить». — «Ты уже сделала для меня самый лучший подарок».       «Но ведь я ничего не принесла». — «Подарок… необязательно вещь. Но я объясню тебе это в другой раз. Ложись и закрывай глаза — сегодня нам нужно как следует отдохнуть».       «Калеб, давай завтра тоже устроим праздник?» — «Конечно. Мы можем устраивать праздник каждый день, если захочешь».       «Хочу». — «Тогда засыпай, а когда ты проснешься, я буду рядом».       Я решил больше не гнаться за временем и довольствоваться отведенным.       Мне стоило быть осторожнее.       Луч света из так называемого окна — крохотной дырки в стене — дробился на короткие: листва за стеной колышется на ветру и заслоняет солнце. Свобода так близко, почти на ладони. Она всегда была рядом, но никогда не была по-настоящему нашей. Защитный механизм, который нам встроили в лаборатории, все чаще давал о себе знать. Я перестал жить здесь и сейчас и понял, что жизнь будет «когда механизм отключат» и «если колебания энергии разрушения внутри меня прекратятся». Я боялся потерять реальность, потому что потерять реальность означает потерять ее. Но хуже всего — я боялся разрушить мир, в котором существует она. Последний пункт стал причиной приостановки поисков дома: нам пришлось вернуться на Филос в надежде, что мятежники помогут нам. Жизнь и правда похожа на поезд, стремящийся к разрушенному мосту. Это мне тоже снилось.       — Центральное правительство свергли. Мы победили. — Рив тянется ко второй самокрутке, закуривает, затягивается. Возможно, ему меньше пятидесяти, просто он много курит. Если еще и поживет, то совсем немного.       Новость должна была меня обрадовать, но пазлы не складывались, иначе почему я все еще пристегнут к этому чертовому стулу.       — Новое правительство пришло к власти, с ним — новые законы, — продолжил Рив. — Слышал?       Я отрицательно качаю головой. Сколько нас не было? Месяц? Два?       — Тогда тебе не понравится, что ты услышишь дальше, — выдыхает дым в сторону и облизывает сухие губы. — По новому закону все, что принадлежало старой власти, должно быть уничтожено: бессмертные познали смерть, лаборатории смешаны с землей. Началась новая жизнь. Но здесь есть неувязочка, — Рив указывается дымящейся самокруткой на меня, — что нам делать с вами?       — С нами?       — Когда разрушили лаборатории, практически все данные были утеряны, с ними — и данные о вашей… природе.       — Все еще не понимаю, о чем речь. Мы никогда не были заодно с центральным правительством, мы от них бежали дважды. Среди мятежников должна быть женщина, она нас знает, ее зовут…       — Верю. — Перебивает Рив, опускает взгляд на папку, лежащую перед ним, и небрежно смахивает ладонью пепел. — Охотно верю. И женщина, которая вас знает, существует, и вы не виноваты. Вот только осталось разобраться, как вас судить: как человека или как… скажем, машину. Если ты — человек и действовал против своей воли — ты жертва. Если ты — машина, то тебя нужно уничтожить точно так же, как мы уничтожили все остальные инструменты. Чтобы не было ядерной войны, нужно избавиться от ядерных бомб, понимаешь?       Тишина повисла в воздухе вместе с пылью и дымом, и никакой надежды в этом воздухе не ощущалось более. Свобода снова оказалась за стенами, мы — снова по ту сторону от нее, в коробке, и разделены.       — Ты настолько слеп, что не видишь, что у меня идет кровь?       Рив Кейд засмеялся:       — Думаешь, люди, сумевшие открыть бессмертие, не смогут воссоздать человека?       — Ты говоришь о них как о Богах.       — Ты прав. Вряд ли бы машине было знакомо, что есть Бог. Хотя Бог и создал человека, хе-хе. Но нам еще предстоит это выясни… — собственный кашель перебил его, начал душить, щеки покраснели, и, казалось, Рива вот-вот вывернет. Откашлявшись, он глянул на самокрутку — осталась еще большая часть, решил, что тушить ее не стоит, и продолжил с намокшими из-за кашля глазами:       — Я проведу тест: задам тебе несколько простых вопросов. Все, что тебе нужно будет сделать, — это отвечать на них. Необязательно правду. Под столом устройство, оно поможет мне определить, кто ты. Ну, или что ты.       Наверное, слова Рива должны были выбить меня из колеи. Нет ни единого сомнения, что я живой — ведь только у живых есть чувства. Сострадание и радость, забота о ближнем, чувство счастья или отчаяния — лабораторные роботы не были наделены эмпатией. Но, по правде говоря, какими бы ни были результаты теста — для меня это не будет значить ровным счетом ничего. Они не поменяют мою суть, как и не изменят моего отношения к тем или иным вещам. Не имеет смысла, кто я — модифицированный андроид или совершенное оружие. Я навсегда останусь Калебом. Результат теста определит лишь то, насколько мало времени у меня останется, чтобы выбраться отсюда, прежде чем он решит убить меня.       — Милая беседа, а не допрос?       — Именно, — улыбнулся Рив, — вопросы будут самые обычные. Отвечай на них так, будто это беседа с другом.       Я дернул руками и ногами, чтобы напомнить ему, в каком положении сейчас нахожусь — ремни затрещали — это тоже рассмешило Рива. Он наклонился и достал из-под стола огромный надутый металлический кейс, на самом обыкновенном навесном замке — древние технологии. Внутри было что-то вроде компьютера, с выпуклым монитором и непривычной клавиатурой — всего несколько кнопок, меньше, чем обычно нужно. На ручке кейса небольшое, круглое приспособление — вероятно, камера. Рив несколько минут все настраивал, затем потянул из кейса тонкий проводок с небольшим диском на конце и приклеил его к моей щеке. Через несколько секунд после включения из приспособления на кейсе начал светить зеленый луч, и Рив очень постарался, чтобы луч светил точно мне в глаз.       — Устройство будет фиксировать твои ответы, а я решу: способен ты верить в Бога или нет. Начнем с самого простого. Как тебя зовут?       Дознаватель сверился с заметками в папке и устремил свой взгляд на монитор компьютера, который, ко всему прочему, издавал знакомые звуки — такие я часто слышал в лаборатории. Сердцебиение. И сейчас оно было спокойным.       — Калеб.       Ритм сердца не дрогнул, Рив улыбнулся. Записи на мятых листах в папке были рукописными и неразборчивыми для сторонних глаз, но если приглядеться, то на самом верху листа отчетливо виднелось: «Х-02».       — Назови свое настоящее имя.

***

      Золотистый луч солнечного света зажигает горизонт, янтарно-красное сияние разгорается у края неба и с каждой секундой становится все ярче. Солнечный свет пронзает утренний туман и освещает капли росы на траве. Наступает рассвет.       Девочка в экзоскелете смотрит вдаль слишком долго, она касается датчика на голографических очках пальцем, и те исчезают. Теперь ее глаза видят наживую.       — Первый раз видишь рассвет? — спрашивает мальчик в точно таком же экзоскелете.       — Я не помню, — отвечает она, не отводя взгляда от неба. — Они стирали мне память, как только я возвращалась в лабораторию.       Девочка переводит взгляд на мальчика. Он немного выше, на полголовы, и его каштановые волосы блестят золотом на солнце, будто сами пускают лучики света. Как солнце поменьше. Он улыбается, и солнце греет.       — Как только мы выберемся из этих земель, им будет куда сложнее нас найти. Система может стереть только те воспоминания, о которых знает. То, что мы видим сейчас, принадлежит только нам. Это наш секрет.       Она всматривается в черты лица мальчика — его голографические очки активированы, и глаз не видно. Но ей почему-то все равно хочется ему верить. Рядом с ним ощущается совсем иначе, чем с другими: спокойствие вместо хаоса, надежда вместо безысходности и свет вместо тьмы. Она поднимает руку и указывает на мальчика пальцем:       — Калеб.       — Это какой-то код? — сначала недоумевает, но затем быстро осознает, что она имела в виду. — Звучит так, как будто это имя.       — Х-02. Калеб.       Он воодушевленно улыбается, поднимает армированную руку и опускает ей на макушку. Рука из самого жесткого материала гладит мягко. Девочка находит этот жест странным: в лаборатории никто так не делал. Она потом у него спросит, что это значит.       — Тогда могу я использовать это как свое имя?       — Калеб.       — Хорошо-хорошо, — смеется он. — Мне нравится. А у тебя есть имя?       — А-01, — недолго думая, отвечает девочка.       Калеб перестает улыбаться, армированная рука теперь тоже не гладит по волосам.       — Мне кажется, тебе бы подошло что-то другое. Например… — он нахмурил брови и задумчиво потер подбородок. Взгляд забегал по чертам лица, заскользил по волосам, попытался отыскать ответ и в глазах девочки, в голубо-розовом небе, в утренних облаках, во влажной траве и листве и, наконец, нашел. — Я знаю, что тебе подойдет! Идем!       Калеб радостно схватил ее за руку и ринулся вперед. Ходьба больше напоминала бег, и спустя несколько сотен метров они наткнулись на кустарник с белыми цветами. Он сорвал огромный цветок, почти размером с его ладонь, даже больше; лепестки гладкие, как фарфор, и нежные на ощупь, слегка изогнутые к краям. Калеб торжественно протянул ей цветок:       — Лили. Тебе бы подошло имя Лили.       Она не помнит, если когда-нибудь видела такие цветы. Если вообще видела цветы.       — Лили, — повторила она, пробуя свое новое имя и разглядывая подарок.       Калеб был доволен: ей совершенно точно идет это имя. Он сорвал еще один и аккуратно поместил цветок Лили за ушко. Его глаз не видно за голографическими очками, но уголки его губ тянутся вверх, и Лили совсем не чувствует опасности.       — Я не дам тебе забыть. Теперь Калеб будет тем, кого Лили будет видеть каждый день. Согни пальцы в-о-о-о-т так.       Он согнул все пальцы левой руки в кулак, кроме мизинца. Лили колебалась мгновение, но решила, что Калебу точно можно верить, поэтому повторила еще один незнакомый и, как она думает, странный жест. Их пальцы сплелись.       — Это обещание. Мы будем вместе каждый день и никогда не разлучимся.       Теперь у девочки есть имя. А еще у нее есть Калеб.

***

      — Калеб. Мое настоящее имя — Калеб.