Твоя цель - убить Каина фон Сильфорда.

На втором году жизни Гзунгор сильно отличался от других детей, которые в этом возрасте лишь складывали робкие, неуклюжие слова, путали звуки и объяснялись больше жестами и плачем, а Гзунгор вдруг начал строить фразы чёткие, выверенные, будто каждое слово он долго примерял, прежде чем выпустить наружу. Никто не знал что ему сложно не проговориться, ведь он напугал одну из служанок речью на неизвестном ей языке: - Nimm die Decke weg, es ist heiß für mich! Тогда удалось списать всё на то что она просто задремала и ей приснился кошмар. - Почему старый гвардеец не может зайти в мою комнату? - спросил он однажды у кормилицы Марты, подняв на неё свои тёмно-серые глаза, в которых уже не было ничего младенчески расплывчатого взгляд стал ясным, цепким, почти испытующим. Марта растерялась, оглянулась, словно ожидая, что кто-то подскажет ей правильный ответ. - Тебе просто кажется, это просто отсвет от торчи. Гзунгор помолчал, чуть склонил голову набок, будто взвешивая её слова, потом тихо произнёс: - В саду ходят свободно, нас обсуждают, а сюда войти не могут. От этих слов у Марты по спине пробежал холодок, но она лишь крепче прижала малыша к себе и поспешила перевести разговор на что-нибудь другое...

Возможно я обладаю сродством с тёмным элементом...

Вот только каким? Некромантия? Ведовство? Шаманизм?

Нет. Всё не то. Нужно пробраться в библиотеку, но как?

Больше всего Гзунгора тянуло не к деревянным лошадкам и не к расписным погремушкам, которые ему приносили в изобилии, стоило нянькам отвернуться, как он ловко сползал с подушек, на которых его обычно устраивали, и устремлялся к высоким дубовым шкафам, что стояли в дальних покоях или к отцовской библиотеке. Поначалу это казалось забавной причудой, малыш тянет ручки к тяжёлым фолиантам, тычет пальчиком в тиснёные корешки, будто пытается прочесть загадочные символы, украшавшие переплёты. Граф Зигфрид, застигнув сына однажды за этим занятием, нахмурился, он привык, что наследник должен учиться держать игрушечный меч, запоминать гербы родов, слушать сказания о славных битвах всё то, что закаляет дух будущего графа - он таким был, его отец, дед и прадед. А тут мальчик, едва научившийся твёрдо стоять на ногах, водил ладошкой по страницам огромного тома, где были нарисованы знаки, круги с вписанными в них фигурами, непонятные таблицы и ряды загадочных символов. - Что тебе тут нужно, Гзунгор? - голос графа прозвучал строже, чем он сам хотел, но тревога брала верх над мягкостью. - Это не детские забавы. Тут написаны вещи, которые и взрослому не всякому по уму. Гзунгор поднял на отца глаза и ответил с той удивительной серьёзностью, которая уже стала его привычной чертой: - Тут написано про силу невидимую для людей, но способную исцелять и разрушать. - Хм, полагаю ты говоришь о магии. Но тебе ещё рано, ты получишь доступ к ней когда откроешь интерфейс, это случится в пять лет, после посещения тобой храма семерых. - Через три года может стать слишком поздно. Граф невольно отступил на шаг, слова звучали так, словно их произнёс не двухлетний ребёнок, а умудрённый годами учёный или маг. Он осторожно закрыл книгу, пряча от сына пугающие рисунки, и подумал, что, возможно, стоит убрать подобные тома подальше, но графиня Аксис, узнав об этом случае, мягко возразила: - Пусть смотрит. Если он тянется к знаниям, разве мы вправе закрывать перед ним двери? Да, эти книги полны загадок, но, может, именно в них он найдёт ответы на свои вопросы. Особенно Гзунгора притягивали книги по магии и алхимии, он мог часами сидеть рядом с раскрытым томом, в котором рассказывалось о превращениях веществ, о поиске философского камня, о связи звёзд и судеб. Ему были непонятны многие слова, но он запоминал очертания букв, повторял про себя названия минералов и планет. Иногда он тыкал пальчиком в рисунки, изображавшие сложные схемы, и спрашивал: - А если соединить вот эти линии, что получится? Взрослые переглядывались, не зная, что ответить, для них эти схемы были либо предметом суеверного страха, пределом за которым начинается магия. Старая Ирма, наблюдая за мальчиком, лишь качала головой и тихо говорила: - В нём просыпается память рода, в старые времена среди наших предков были те, кто владел магией, может, дар этот дремал много поколений, а теперь проснулся в нём. Приближённые графа, услышав о том, как быстро и странно рассуждает маленький наследник, снова зашептались, одни видели в этом подтверждение дурных предзнаменований, мол, не к добру, когда дитя говорит, будто древний старец, и тянется к запретным знаниям. Другие, более прагматичные, пытались найти в этом выгоду, среди знати всегда находились те, кому хотелось заручиться расположением будущего властителя, и они уже присматривались к мальчику, прикидывая, как использовать его необычность в своих играх. Недоброжелатели графа восприняли эти рассказы с особой радостью. Теперь у них появились куда более яркие краски для ядовитых писем ко двору: В замке графа Зигфрида растёт наследник, что с малых лет погружён в тёмные науки, он говорит вещи, от которых стынет кровь, и ищет в книгах то, что положено знать лишь колдунам. Эти слухи расползались по соседним землям, обрастая всё новыми пугающими подробностями, и всякий раз, когда к замку подъезжал незнакомый гонец или купец, в воздухе повисало напряжение: не принёс ли он с собой очередную волну сплетен или приказ от могущественных врагов? Однажды, когда он снова забрался к книжным шкафам, к нему подошла графиня Аксис, она не стала ругать его за то, что он распустил страницы старинного алхимического трактата, а присела рядом и мягко спросила: - Тебе интересно, как устроен мир, правда? Гзунгор кивнул, не отрывая взгляда от рисунка, где была изображена чаша, окружённая звёздами. - Я хочу понять, как магия переплетается с алхимией. - Когда ты станешь старше, я найду тебе учителя, - пообещала она тихо, проводя ладонью по его тёмным волосам. - Такого, кто не испугается твоих вопросов и сможет объяснить тебе эти книги без страха и лжи. Гзунгор посмотрел на неё и впервые за долгое время улыбнулся просто, по-детски, без той глубокой задумчивости, которая обычно делала его похожим на древнего мудреца.

Всё не то... Это не поможет мне убить его...

У меня не так много времени...

Повелитель, ответь же мне верному твоему рабу, как мне убить его?!

...

Verdammt, du bist ein Trunkenbold, damit man dich so an der Brille herumkurvt und das ganze Gefängnis dort vorbeizieht!

В тот день няньки, как обычно, вывели Гзунгора в сад, но не в парадную часть, где ровные аллеи и подстриженные кусты напоминали о порядке и власти рода, а в дальнюю, заброшенную, куда редко ступала нога человека. Там буйно разросшийся плющ оплетал остатки старых беседок, дорожки давно скрылись под слоем опавших листьев, а воздух пахнул сыростью и временем. Няньки держались поближе к границе ухоженной части сада, болтали о своём да время от времени окликали мальчика, чтобы убедиться, что он неподалёку, а Гзунгор, уже умевший ходить уверенно и быстро, то и дело сворачивал с тропы, заглядывал за поваленные колонны, трогал шершавую кору деревьев и будто прислушивался к чему-то, чего никто другой не слышал. Так он и наткнулся на склеп, сперва он заметил лишь провал в земле, прикрытый полусгнившими досками и густыми зарослями кустарника, но его взгляд, всегда цеплявшийся за то, что ускользало от других, выхватил из хаоса листвы и веток чёткие линии каменной кладки. Он пробрался сквозь кусты, отбросил в сторону трухлявые доски и перед ним открылся низкий тёмный вход, над которым ещё угадывались обломки резного герба. Внутри было сыро и тихо, пахло холодной пылью и камнем, который веками впитывал в себя мертвую тишину этого места. Гзунгор не испугался, он стоял на пороге, вглядываясь в полумрак, будто узнавая что-то давно знакомое, потом сделал несколько шагов вперёд, осторожно переступая через обломки, и в луче света, пробившемся сквозь щель в своде, заметил среди камней небольшой предмет, тускло блеснувший металлом. Это был перстень. Не богато украшенный, не сверкающий драгоценностями скорее скромный, потемневший от времени. Но гравировка на нём была такой чёткой, будто её нанесли вчера: череп, окружённый ломаными линиями, похожими на трещины. Гзунгор поднял перстень, повертел в пальцах, поднёс к глазам, ему показалось, что линии на металле чуть шевелятся, словно рисунок жил собственной жизнью. Когда он вернулся к нянькам, перстень был зажат в кулачке, а лицо оставалось таким же серьёзным и спокойным, как всегда. Одна из нянек заметила блеск металла и ахнула: - Откуда это у тебя, дитятко? Ты где был? Гзунгор молча разжал ладонь. Женщины переглянулись, и в их глазах мелькнул суеверный ужас, они тут же схватили мальчика и поспешили в замок, бормоча молитвы и стараясь не смотреть на перстень дольше, чем нужно. Весть о находке быстро дошла до графа Зигфрида, он как раз обсуждал с управляющим вопросы обороны дальних рубежей, когда в зал вбежала одна из нянек, бледная и запыхавшаяся. Граф сразу понял по её лицу, что случилось нечто серьёзное, он велел привести Гзунгора и показать то, что он нашёл. Когда перстень оказался у него в руках, граф побледнел так, что даже шрам на его щеке стал отчётливо виден, он долго смотрел на гравировку, будто пытался прочесть в ней приговор, потом резко сжал пальцы вокруг перстня, так что металл, казалось, скрипнул. - Никто не должен знать об этом, - произнёс он глухо, и в его голосе прозвучала такая непреклонность, какой не слышали от него даже в самые суровые дни осад. - Ни слуги, ни приближённые, ни тем более чужие люди. Если кто-то спросит то мальчик просто нашел ржавое кольцо. Вы поняли? Няньки торопливо закивали, опустив глаза, а Граф унёс перстень в свои покои и спрятал в тайник за массивным шкафом с доспехами, туда, где хранились самые важные и опасные реликвии рода, пожелтевшие письма с печатями давно умерших королей, сломанный клинок предка, покрытый загадочными символами, и несколько небольших шкатулок, ключи от которых были только у него. Задвинув потайную панель на место, он на мгновение прислонился лбом к холодному дереву, словно пытаясь остудить жар тревоги. Вечером, оставшись наедине с графиней Аксис, граф наконец заговорил о том, что тяготило его. - Это перстень одного из наших предков, - сказал он, глядя в огонь камина так, будто видел в пламени не искры, а тени прошлого. - Его имя давно вычеркнуто из родовых книг. Он занимался вещами, которые род предпочёл забыть. Говорили, что он искал власть над границами между мирами, пытался заставить мёртвых служить живым, этот перстень знак его пути. Графиня побледнела, но голос её остался ровным: - Что нам делать? - Ограждать его, - ответил граф твёрдо. - Находить ответы на его вопросы так, чтобы они не вели к запретному и следить, чтобы прошлое не дотянулось до него своими холодными пальцами. Тем временем Гзунгор, не понимая всей тяжести случившегося, лишь недоумевал, почему отец так резко забрал перстень и почему в замке после этого снова повисла та самая настороженная тишина, от которой у него иногда шумело в ушах. Старая Ирма, заметив перемену, однажды присела рядом с мальчиком на каменную скамью в той части сада, которая оставалась ухоженной и безопасной. - Ты не виноват, что нашёл то, что было спрятано, - сказала она тихо, глядя куда-то вдаль, поверх крон деревьев. - Иногда вещи сами ищут тех, кто может их услышать, но не всякая вещь должна быть в руках ребёнка, даже если он видит больше других. К третьему году жизни характер Гзунгора обрёл отчётливые, резкие черты словно из мягкого воска, которому поначалу можно было придать любую форму, постепенно высекали твёрдый камень. Он был упрям до невозможности, если что-то входило в его голову как истина, никакие доводы, ни ласковый уговор, ни строгий окрик не могли заставить его отступить. При этом он оставался пугающе наблюдательным, замечал то, на что взрослые и внимания не обращали, дрожь в голосе няньки, когда та пыталась солгать, едва заметную тень недовольства на лице стражника, сбившийся узор на вышивке, будто выдававший чью-то неловкую спешку. Отношение к слугам стало самой болезненной чертой его нрава, для Гзунгора они всё чаще превращались в нечто среднее между живой мебелью и досадной помехой. Если служанка слишком громко шуршала юбкой, проходя мимо, когда он пытался сосредоточиться на книге, он поднимал на неё взгляд, в котором не было ни детской обиды, ни простого каприза, только холодная, взрослая усталость от чужой неловкости. - Ты мешаешь, - произносил он негромко, но так, что у девушки подгибались колени и холодели пальцы. Если же кто-то осмеливался возразить или объяснить, что была нужда пройти именно сейчас, он лишь чуть приподнимал бровь, словно удивляясь, как вообще можно тратить его время на подобные пустяки. Служанки потом шептались в людской, пряча глаза, одни называли его нечеловеческим, другие старым духом в детском теле, третьи просто старались впредь держаться от детской и библиотеки подальше, когда мальчик там. Однажды Марта, кормилица, которая ещё недавно могла одним тёплым словом развеять любую его тревогу, попыталась мягко одернуть его за резкость. Гзунгор как раз отчитал молоденькую судомойку за то, что та поставила кувшин не на ту полку, будто это было не бытовое недоразумение, а сознательное оскорбление. - Ну полно тебе, дитятко, - сказала Марта, наклонившись к нему и стараясь говорить так, чтобы голос звучал ровно, без упрёка. - Девочка ведь не со зла, она ещё мала и руки пока неловкие. - Она мешает порядку, - ответил он спокойно, и в этом спокойствии было что-то куда более пугающее, чем любой детский плач или истерика. - От неё было бы больше проку стань она упырём. Марта растерялась, она хотела сказать что-нибудь, но слова застревали в горле, потому что в его рассуждениях, пусть и странных, звучала своя пугающая логика. Граф Зигфрид, наблюдая за сыном, испытывал смешанные чувства. С одной стороны, в мальчике просыпалась та самая твёрдость, о которой мечтает любой глава рода, умение стоять на своём, не поддаваться на уговоры, держать дистанцию. В будущем это могло сделать его сильным правителем, способным не дрогнуть перед лицом врагов, но с другой эта сила оборачивалась холодностью, высокомерием, неумением видеть в людях что-то кроме их функций. Граф помнил, как сам в детстве бегал со стражниками по двору, как смеялся над шутками конюхов, как учился понимать людей не только по их положению, но и по тому, как они держатся, как говорят, как смотрят в глаза. У Гзунгора же этого навыка словно не было вовсе. - Он не жестокий, - пыталась защитить сына графиня Аксис, когда они вечером обсуждали его поведение. - Он просто не понимает, что слова могут ранить. Для него люди - как страницы в книге, одни важны, другие второстепенны, третьи просто заполняют пустоты между значимыми строками. Граф хмурился: - Но так нельзя. Правитель должен уметь видеть в каждом опору, даже в том, кто кажется ничтожным, враги этим воспользуются. Они будут бить по тем, кого он не замечает, а боль всё равно дойдёт до него, только позже и больнее. Старая Ирма, услышав о том, как Гзунгор отчитывает слуг, лишь тихо качала головой. - Это плата за его зрение, - говорила она, разбирая сушёные травы на кухонном столе. - Когда видишь слишком много линий и связей, люди начинают казаться маленькими шестерёнками. Хочется, чтобы каждая стояла ровно на своём месте и не скрипела, но человек не механизм, ему нужно тепло, иначе он ломается. Гзунгор, впрочем, не задумывался ни о шестерёнках, ни о тепле, его занимали куда более сложные вещи. - Почему, если соединить вот эту руну с той линией на карте, меняется направление ветра? - спрашивал он у управляющего, который пришёл доложить о состоянии мельницы. Управляющий, привыкший говорить о муке, жерновах и дождях, лишь моргал, не зная, что ответить, а потом бормотал что-то про погоду и поскорее уходил, Гзунгор провожал его взглядом, в котором читалось лёгкое презрение к чужой ограниченности. Слухи о высокомерии маленького наследника расползались по замку, смешиваясь с прежними страхами, одни слуги оправдывали его, вспоминая, как он порой замирает, глядя в пустоту, и думали, что такая тяжесть не может не сделать человека холодным. Другие, обиженные его резкими словами, охотно подхватывали старые сплетни о дурном знаке и проклятом даре, а недоброжелатели графа, уловив эту трещину между мальчиком и людьми, начали действовать тоньше, они не нападали открыто, а потихоньку настраивали слуг против семьи, распускали слухи, что наследник не любит свой народ уже сейчас, и ждали, когда эти зёрна дадут всходы.

Почему эти люди так глупы?

Но нет совсем нет - это я должен благодарить их за глупость.