Человеческое божественному не чуждо

Белые простыни щекотали кожу, надуваясь пузырями от ветра, что прямо влетал в комнату через открытое окно. Мальчик потянулся на кровати, невольно кряхтя. На нём были одни штаны, верхнюю часть одежды он стянул во сне, и теперь она валялась где-то на полу, как ему казалось. Скосив взгляд вбок, обнаружил футболку, сложенную на тумбочке. — Стенли! Малыш, вставай, пора кушать! Мальчик зевнул и босыми ногами опустился на деревянный пол. Прохлада прошибла тело, и теперь он окончательно проснулся. Рядом на кровати лежали игрушки, сшитые бережной, нежной рукой. Глазки-пуговки у мишки, носик из пуговки поменьше, улыбающийся рот. Стенли обнял медведя и вместе с ним пошёл вниз. Высокая беловолосая женщина стояла у плиты. Она напевала какой-то весёлый мотив, поглаживая свой большой живот. Мальчику уже объяснили, что у мамы внутри живёт его сестричка или братик, совсем скоро они встретятся, поэтому он всегда, когда видел свою маму, обнимал и шептал какие-то глупости животу. Иногда ему даже отвечали несильными пинками. — Зайчик, я приготовила тебе твой любимый штрудель. Но сначала каша! Помнишь, что папа говорил? Нужно много есть овсянки, чтобы вырасти большим и сильным, прямо как он. Женщина мягко улыбнулась сыну. Её лицо будто отражало свет. Красивое, гладкое, с красивыми ямочками на щеках и чётким контуром красивых, налитых розовым губ. Её нежные руки погладили сына по макушке, зарываясь в густые белые волосы. Стенли моргнул, улыбнулся и сел за стол. На соседнем стуле сидел мальчик постарше, он что-то рисовал на бумажке. — Мама, мама! А папа выше тебя или ниже? Сесилия театрально задумалась, приложив руку к подбородку. — Выше. А зачем тебе, Стенфорд? Мальчик прижал бумажку к себе. — Секрет, мама! Скоро увидишь. Стенли смотрел на это всё каким-то потерянным взглядом. Всё же хорошо? Мама, брат, сидящий рядом, мамин беременный живот. Самому ему шесть лет от силы, он сейчас будет кушать кашу, а потом вкусный яблочный штрудель со сливочной шапкой сверху. Что-то не давало покоя. Шум птиц за окном стих, шуршание деревьев тоже. Сесилия повернулась к нему. Брат продолжал молча рисовать, подрыгивая ногами, недостающими до пола; он будто не обращал внимания ни на что вокруг. Женщина молчала, глядя Стенли прямо в глаза. Не было ни улыбки, ни тепла в её глазах. Лишь грусть. — Проснись. Ты уже не вернёшься. Проснись, Стенли, хватит. Шнайдер распахнул глаза, чувствуя, что он задыхается. Мокрая от холодного пота одежда неприятно липла к пояснице. Мужчина выдохнул, потёр лицо в раздражении. Он не помнил, как уснул. Встав и подойдя к зеркалу, Стенли вперился в своё лицо взглядом. Острый разрез глаз, пухлые губы, ровный нос без горбинки. Идеальные пропорции, ни шрамов, ни родинок. Эталон. Сколько раз его называли самым красивым мужчиной поколения, сколько женщин, мужчин оборачивались на него, стоило ему зайти в помещение. Все ловили его взгляд с восхищением, каждый был готов поклоняться ему. У всей этой красоты было одно «но». Из зеркала на него смотрело лицо матери. Сколько жила Сесилия, столько лет с момента рождения второго сына ей говорили, как они похожи. И улыбка одинаковая, и глаза, и даже цвет кожи. Полная идентичность, будто бы она родила себя, только мальчика. Сколько зеркал он перебил после её смерти. Долгое время Шнайдер отказывался от писания картин. Даже его коронация не была запечатлена на холсте: он не мог смотреть на своё лицо, ему было так горько и плохо. Сесилия жила в нём. В его длинных пальцах, в его ключицах, в его узких бёдрах и худых плечах. Остальным детям повезло больше. Его старший брат был похож и на мать, и на отца. Стенфорд рано повзрослел, вытянулся, точно как Альфред в своё время. Широкоплечий, с длинными ногами и руками. Глаза отца, нос деда, губы матери. Он ни секунды не страдал от своего отражения. Сёстры тоже все в отца, лишь самая младшая взяла глаза матери. Один Стенли до двадцати лет ловил слёзы на своих щеках, стоило кому-то упомянуть их с матерью сходство. Он всегда был привязан к ней. В детстве часто спал с мамой, ведь стук веток о стекло всегда пугал, не давая уснуть. Сидел у неё на руках, не отлипал от неё. Казалось, никого важнее, чем эта женщина, не существовало. Мамины мягкие руки с такой нежностью гладили его лицо, легонько щипали за нос. Губы ласково сцеловывали солёные капельки, что катились из глаз после падения и крови на коленках. Когда она лежала в белых цветах, его слёзы было некому смазать с его лица. Стенли ходил на могилу каждый день на протяжении многих лет. Среди смертных ходила легенда, что их злой бог так долго плакал над землёй, в которой лежала нежная Сесилия, что она пропиталась его болью и на том месте выросли яркие синие цветы. — Тебе тоже мама снилась? Он повернулся на знакомый голос. Разумеется, Шнайдер заметил краем глаза сидящую в кресле девушку, но, поскольку она не представляла опасности, не придал ей значения. Сюзанна сидела, закинув ногу на ногу. Её платье аккуратно подчёркивало элегантные икры, точёную фигуру. Белоснежные волосы волнами лежали на хрупких плечах. Взгляд, пустой и явно расстроенный, был направлен в стену. — Да. И Форд. Она зажмурилась, растёрла лицо руками. Повернувшись к нему, девушка посмотрела ему прямо в глаза. Так умела лишь она — заглянуть в душу своими пронзительными небесными радужками. — Брат, что происходит? Лёгкие шаги до кресла. Стенли опустился на пол рядом с ней, виском потёрся о коленку, прикрыв веки. Она зарылась в его волосы пальцами, массируя кожу головы. У них была особая связь. По большому счёту, она была ещё ребёнком для него. Ей всего семнадцать, она была воспитана им. Сюзанна родилась в тёплом мае. В январе её родителей уже похоронили. Она помнила мать лишь из сновидений, что являлись коллективной памятью всех членов семьи. Для Стенли она была светом. Из-за неё он не опускал руки, ведь ему нужно было строить государство, в котором маленькая сестрёнка будет счастлива. Её улыбка, её смех, её слёзы. Всё это отражалось на нём самом: в моменты ярких всплесков эмоций он будто сливался с ней. Широко улыбался или расстраивался. В моменты, когда Стенли было особенно плохо — неважно, из-за чего, из-за ранений или душевных мук, — она была рядом. Всегда выслушает и никогда не осудит. — Не знаю. Ксено сказал готовиться к войне, но вот с кем — пока не совсем понятно. Но ты будешь в безопасности. Я позабочусь об этом. Сюзанна вздохнула, тяжело и глубоко. Поглубже зарылась плечами в кресло и отвела взгляд от брата на потолок. Ей хотелось курить, нещадно сильно, но при брате она не могла себе этого позволить. Из уважения и из-за того, что он не одобрит. — Ты хотел поговорить. Пару дней назад писал мне. Собственно, я поэтому и здесь. Он угукнул, будто снова засыпая. — Асагири предложил идею объединения Европы с Южной Азией. Индией и Китаем. В целом одобряю, Ишигами тоже одобрит. Надо только объединиться ещё и физически. Мужчина поднял свой пронзительный взгляд на неё. — Ты выйдешь замуж за Рюсуя? Звук дыхания перестал быть слышен в комнате. Девушка замерла, так и оставшись смотреть в потолок. Она то ли была шокирована, то ли расстроена. Помолчав с минуту, она всё же опустила глаза на брата и улыбнулась. — Рано или поздно это должно было произойти. Мне повезло, я по крайней мере с ним знакома. Некоторых хотят совсем уж за незнакомцев неприятных отдать. Накрутив его чуть волнистые волосы на палец, девушка подпёрла рукой щёку. — Ну конечно, я выйду за него. Я же говорила. Своему королю я верна больше, чем себе. А вы, ваше величество, не желаете мне зла. Она улыбалась ему, делая вид, что всё в порядке. Внутренне Шнайдер чувствовал её надрыв, неприязнь и непринятие такого предложения, но ведь она действительно не могла отказать. В семье было четверо детей. Два мальчика, две девочки. Старший ушёл из семьи рано: Стенли не было даже двенадцати, когда Стенфорд швырнул в отца оскорбления и хлопнул дверью, даже не попрощавшись. Сесилия пролила столько слёз, что казалось, она потеряла всякую волю к жизни с уходом своего первенца. И ведь она не была причиной отречения старшего сына, вовсе нет. Более того, она поддерживала своих детей во всяких идеях, но в том случае она не смогла переубедить своего мужа. Стенфорд влюбился. Безумно, быстро, сильно. Эта девушка была пределом его фантазий — умная до скрипа, колкая, образованная. Красивая в конце концов. Только в одном ему не повезло. Её фамилия была Хьюстон Уингфилд. Амалия была первым ребёнком в этой семье. Подающая надежды девочка быстро стала востребована среди наследников других семей. Как только ей исполнилось пятнадцать, её отец, выбрав среди всех кандидатов самого порядочного, умного и, на его взгляд, приятного парня, со спокойной душой подписал брачный контракт. Знал бы Уильям Хьюстон Уингфилд, что старший сын его лучшего друга, Альфреда Шнайдера, влюбится в его дочь — ни за что бы не подписал ни одной бумаги. Но судьба, как обычно, распорядилась иначе. Бескомпромиссный и строгий отец сразу расставил точки над i и, разумеется, сказал Стенфорду забыть о ней и никогда более не упоминать её имя в этом доме. Парень вёл переговоры и с Уильямом, и с отцом того, за кого Амалия должна была выйти замуж. Всё безрезультатно: контракт нельзя было разорвать, все дела уже были улажены. И в ночь, когда Альфред не стерпел очередного хамства сына и ударил его, Стенфорд ушёл, оставив после себя плачущую мать и брата, который пытался понять, что происходит. Он появлялся иногда, проводил время с матерью, с братом и сестрой, но с отцом разговаривать отказывался. До того дня, пока не стало слишком поздно. Альфред всегда был тем, кого называют жёстким, собранным, серьёзным. Каменным. Он никогда не улыбался, не давал поблажек, не шутил и не потакал своим желаниям. Идеальный наследник, идеальный правитель и идеальный жестокий бог, что внял лишь самым рациональным молитвам. Но была у него лишь одна слабость. Сесилия. Девушка, названная в честь цветка. Девушка, чья красота впоследствии стала самой большой диковинкой и самым большим достоянием тогдашнего поколения Шнайдеров. Этот мужчина растворялся в ней, тонул. Он был готов положить перед ней любые богатства и подарки, а она лишь улыбалась, гладила его по любимым белым кудрям и говорила, что дороже его едва заметных веснушек для неё ничего нет. В тот день, когда Сесилия родила первого сына, Альфред наконец познал суть того, что называют любовью. Понял, что это что-то мягкое, тёплое, трепетное и нежное. Прямо как его первенец. Она тихо плакала, зашивая его раны после страшных сражений, не ругалась, зная, что всё это он делает для неё и ради неё. Он вытирал её слёзы кровавыми поцелуями, оставляя на нежных щеках медную сухую крошку. Умирала Сесилия мучительно, долго, держа Альфреда за руку, смотря своими васильковыми глазами в его тёмно-синие. Не плакала, не показывала боли, зная, что её страдания становятся и его страданиями тоже. Он смотрел на неё, и внутри всё скручивало в сильнейшей судороге от понимания, что счёт идёт на секунды. В любой момент она закроет глаза, и у неё перестанет болеть. Пока её глаза открыты, у их детей ещё есть мама. Альфред Шнайдер покинул этот мир спустя пару дней после смерти своей драгоценной жены. Как подмечал Уильям Хьюстон Уингфилд, ранее в сражениях Альфред боролся со страстью, с ненавистью. В последний же его бой в нём не было ничего, кроме огромного смирения. Он умер быстро, не в пример своей возлюбленной. Ранение было серьёзным, он заснул и уже не проснулся. Стенли зашёл к нему утром и обнаружил, что отец не дышит. В тот день все дети были вместе. Стенфорд и Шарлотта, держащая полугодовалую сестру на руках, зашли внутрь на окрик брата. Тот склонился над Альфредом и лихорадочно пытался его разбудить. Стенли боялся, его трясло. За четыре дня они потеряли обоих родителей, в голове крутились шестерёнки, он не понимал, что делать дальше. Отвлёк его брат, подошедший ближе. Взял руку и поцеловал костяшки, вставая на колени и сгибаясь в поклоне. Шарлотта, хлюпающая носом, повторила жест, склоняясь рядом. — Да здравствует его королевское величество. Сестра вторила ему, дрожащим голосом проговаривая клятву вечной верности. А Стенли смотрел на это, и ему становилось всё хуже и хуже. Он был бел, как холст, но лицо его ничего не выражало. Отныне он король. Создатель из утробы своей явила своих Первых Детей. Богов, что первые ступили на землю Небесной Столицы. Со временем они завели семьи, детей, вот только смерти найти не смогли. Их души были бессмертны. Когда-то давно душа самого первого Шнайдера обрела свою вторую жизнь в теле его сына. И с тех пор она была внутри каждого наследника, являясь его Истинной Божественной Сутью. При рождении того, кого в семье считали продолжателем рода, душа должна была его выбрать. Похороны состоялись после передачи Первой Души. Не было показательных надрывных рыданий, не было помпезности и общей трапезы в попытке помянуть. Был лишь один гроб на двоих, два кольца на окоченевших пальцах и бутон сесилии. Шарлотта рыдала, мёртвой хваткой вцепившись в брата, не могла дышать от горя. Стенли глотал слёзы, не желая показывать слабость. Стенфорд сжимал самую младшую сестру, качаясь из стороны в сторону. И было не совсем понятно, кого он пытался успокоить — себя или младенца, надрывно ревевшего непонятно от чего. Для Шнайдеров это был день, когда всё рухнуло. Всё то, что было для них привычным. Теперь не существовало ничего, на что они могли бы опереться: родителей, дома в привычном понимании, правителя. Семьи. В тот момент они поняли, что лучше держаться вместе, ведь поодиночке каждый сойдёт с ума от боли, которую принесли последние дни. Стенли вышел замуж спустя пару месяцев после смерти старших. Их с Ксено брачный договор был подписан ещё во времена, когда они были совсем маленькими. Родители посмотрели на небо, поняли, что их детям уготована судьба быть вместе, и решили всё за них, не спрашивая. Может, именно такое решение родителей разрушило жизни двоих парней. Между ними не было любви, не было привязанности. Оба не так давно лишились самых важных созданий в их понимании, оба были потеряны и не понимали, что делать. Ради приличия на приданое друг друга купили совместный дом и даже жили вместе какое-то время. Только Стенли не дурак, он всё понимал. Ксено любил другую. Шнайдер не злился на супруга. Их брак был заключён с расчётом на то, что любовь появится впоследствии, сквозь года. И пусть она появилась, да, через столько времени, прожитого бок о бок, не могла не появиться хотя бы привычка. Вот только Стенли видел, что Хьюстон Уингфилд не торопится ставить его на первое место. Он всё ещё иногда позволял себе ночевать не с ним, любить не только его. Можно ли было его осуждать? Мужчина не знал. А спустя годы несправедливо двоякого отношения к себе он встретил его. Гена Асагири. Разумеется, Ген точно не был его первым любовником. Но он был первым, к кому такое слово применялось от значения «любовь». Асагири рядом с ним был открытым, не заставлял в себе копаться, выяснять какие-то стороны или то, что ему нужно. Всегда говорил, если его не устраивает, всегда помогал Стенли справляться с недопониманиями между ними. Глоток свежего воздуха после сложного, агрессивного и высокомерного Ксено. Нежный и искренне любящий. Ох, сколько раз они ругались из-за того, насколько Шнайдер был неприхотлив и непритязателен в отношении к себе. Ген искренне недоумевал, почему такой волевой, сильный мужчина позволяет крутить собой, как вздумается. Разрешает оскорблять в порыве злости из-за ссоры, позволяет игнорировать попытки помириться, терпит чужое самодурство. В глубине души он понимал, что любовь зла. Стенли не виноват, его чувства по отношению к Хьюстон Уингфилду были настолько чистыми и крепкими, что ничего тут не поделать. Да и Асагири понимал, что Ксено тоже, несмотря на всю свою напускную злость, любит его. Но в силу своих внутренних стопоров и попыток зажевать собственное «я» не способен побороть свою гордость и хотя бы поговорить. Эти «двое древних идиотов», как их называл сам Ген, всегда вызывали желание закатить глаза. Но его радовало, что у Стенли ещё не атрофировалась способность к привязанности и заведению каких-либо ещё отношений. Помимо Асагири была она. Луна. Красивая, слегка высокомерная девушка, немногим младше самого Шнайдера. Она появилась внезапно, познакомившись с нужным ей на тот момент Стенли на очередном светском приёме. Подошла, спокойно села рядом, угостила мужчину алкоголем и завела непринуждённую беседу, плавно перешедшую в тему, из-за которой она и побеспокоила его. Она принадлежала к не особо знатной, но всё же довольно известной семье Райт. Те были врачами, что оказывали первую помощь богам, которые сражались на войнах и при зачистке территории от Нежити. Луна довольно искренне, не таясь, попросила у Шнайдера помочь ей продвинуться по карьерной линии и лечить не просто на передовой, а куда более серьёзные болезни, что периодически затрагивали некоторых существ. Девушка показалась мужчине забавной, прямолинейной и слегка наивной. С момента, как Луна стала следить за здоровьем очень важных женщин — наложниц императоров — у них с Шнайдером завязались определённые отношения. Райт чувствовала, что обязана ему. А Стенли не отличался особой изощрённостью в отношении фантазии на счёт спроса долгов с существ. Поэтому он попросил у неё взамен довольно простую и легковыполнимую вещь. Родить ему наследника. Асагири, когда услышал планы своего друга на эту девушку, недоуменно покачал головой, частично осуждая, но также и понимая чужую нужду. Шнайдер не молодеет, а грядущая война и вовсе ставила под удар его наследие. Он был обязан оставить после себя ребёнка, которого примет Душа. Никто не мог допустить, чтобы такой важный род прекратил своё существование. Луна сперва сомневалась. Стоило ей услышать чужую цену, она побледнела, попросила дать пару дней подумать. А вернулась уже с решимостью на лице. Они условились, что ей позволят принимать полное участие в жизни ребёнка, воспитывать его и быть рядом. Она не была согласна на то, чтобы просто родить и отдать дитя в чужие руки. Стенли лишь кивнул ей, и они пожали руки. Теперь он был спокоен. Проблем у них не было от слова совсем. Луна была приятна в общении, крайне воспитанная, и от Шнайдера она иногда была просто напросто в ужасе. Вместе они не жили, но, помня о том, что эта девушка — целительница, Стенли позволял себе приходить в её дом залитым кровью от головы до пят. Рваные раны, торчащие сквозь мясо кости приводили Райт поначалу в отвращение, а потом она привыкла. Он считал, что ей повезло: поучаствовать в войне ей не довелось, её на фронт лечить не отправили, а после очень опекающие единственную дочь родители запрещали ей помогать тем, кто сталкивается с нежитью ежедневно. Зато теперь опыта у неё окажется в достатке. Ехидничал Шнайдер много, порой откровенно издеваясь над не совсем понимающей тонкостей его работы девушкой. Луна глупой не была, но и особым умом не блистала. Задавая иногда совсем уж бестолковые вопросы, Райт заставляла Стенли прикрывать глаза и стискивать челюсти, лишь бы не пустить обидный для неё смешок. Но отношения у них были… гладкими. Не было той болезненной ненависти, что мешалась с любовью, как в случае с Ксено. Не было и той иногда рвущей его нежности, которую питало его сердце по отношению к Гену. Луна была просто рядом. И это было важно. Птица царапнула когтями по оконной раме. Чёрные маленькие глаза встретились с голубыми. Стенли задумчиво рассматривал ворона, лёжа на кровати. Сюзанна ушла около трёх часов назад, сказав брату напоследок, что она верит каждому его слову и знает, что вреда её решения ей не принесут. Поцеловав мягкую щеку, та шагнула в коридор, не столкнувшись с Райт. Та, поклонившись юной госпоже Шнайдер, юркнула в комнату, устало опустившись на уже безнадёжно измятые простыни. Утянув мужчину на мягкий матрас, улеглась щекой на крепкое плечо, принялась щебетать что-то о том, как ей надоели её родственники, как надоели те ухажёры, с кем она разорвала любые отношения сразу после встречи со Шнайдером. И Стенли слушал, внимательно, задавая вопросы, чтобы она знала, что ему действительно не плевать. Однако хватило её лишь на час. Зевнув, устроившись поудобнее, девушка заснула. Её живот был небольшим. Ранний срок, едва заметная беременность. Но даже сейчас это приносило ей дискомфорт. Она, например, не могла наклониться, чтобы надеть обувь, поэтому иногда это за неё делал он. Луна лежала всё так же, опершись на его плечо, и туда же уткнувшись лбом, сопела, иногда смешно морща носик. Стенли всегда находил её внешность забавной, даже очаровательной. Похожа на куклу, которой ребёнок угольком нарисовал слишком нахмуренные графичные брови. Большая на фоне девушки ладонь накрыла живот. Погладила, ощущая тепло кожи даже сквозь ткань платья. Ребёнок ещё не был развит настолько, чтобы пинаться, но своей высокой чувствительностью Шнайдер ощущал биение маленького, но уже сильного сердца. Совсем скоро он явится на свет. У бога сомнений не было — будет наследник. Сильный, славный, которого примет Душа. Только вот с каждым днём, что приближал их встречу, Стенли понимал, что он не увидит его жизни. Не застанет первую любовь, не будет нянчить внуков, не сможет дать ему важные знания. У его сына останется лишь Луна. Одна. Это вгоняло в несвойственную ему тоску. Она сжимала сердце, щипала в носу, заставляя задумываться о том, о чём думать было неприятно. О правильности их системы.