Sel et Vent

Энид шла по разгромленной палубе, словно в тумане. Ноги в новой, но уже снова промокшей одежде скользили по мокрым доскам, усеянным обломками. Матросы, оставшиеся в живых, бросали на неё тяжёлые взгляды, но никто не посмел приблизиться — слово капитана всё ещё имело вес даже после шторма, да и работы было по горло. Джон слегка подтолкнул её в спину у двери каюты, при этом предупреждающе скосив взгляд на вновь воспрявшего в боевой дух Аякса. Парень был настроен защищать дочь своего господина насмерть, даже так бездумно. — Иди. И не вздумай дерзить, девочка. И удачи. Дверь за ней закрылась с тяжёлым, влажным скрипом. В каюте было сумрачно. Единственный фонарь раскачивался на крюке, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Пахло мокрым деревом, порохом, солью и чем-то ещё — едва уловимым под слоем морской сырости. Капитан Уэнс стояла спиной к двери у небольшого сундука. Она уже успела сбросить тяжёлый промокший камзол — тот лежал на полу чёрной бесформенной кучей. Тугие косы, обычно строго заплетённые под повязкой, были распущены, и мокрые чёрные пряди тяжёлыми локонами падали на обнажённые плечи. В момент, когда Энид тихо вошла, Уэнс как раз стягивала через голову мокрую рубашку. Грубая ткань медленно ползла вверх, открывая гладкую, загорелую кожу спины, пересечённую несколькими старыми шрамами — тонкими, белесыми линиями, словно кто-то когда-то пытался вырезать из неё жизнь. Дверь скрипнула. Уэнс замерла. Рубашка так и осталась наполовину стянутой, руки подняты над головой. Она медленно, очень медленно повернулась через плечо. Это было бы комично в любой другой ситуации, если бы не взгляд. Взгляд её был убийственным — холодным, как сталь клинка, готовым вонзиться и выпустить кровь. В такие секунды она действительно могла убить им. Губы приоткрылись, обнажая зубы в беззвучном рыке. Но вместо ожидаемого матроса или наглеца перед ней стояла Энид. Девушка замерла у порога, прижавшись спиной к двери, с широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом. Щёки её пылали — то ли от холода, то ли от стыда. Она не могла отвести взгляд. Не от шрамов. Не от крепких, жилистых линий тела, закалённого годами на море. Не от того, как вода стекала по коже капитана, поблёскивая в тусклом свете фонаря. Несколько долгих, тяжёлых секунд в каюте висела тишина, прерываемая только далёким скрипом корабля и плеском волн за бортом. Уэнс фыркнула. Коротко, почти презрительно. Одним резким движением она стянула рубашку окончательно и швырнула её на койку. Не спеша, без тени смущения, она повернулась к Энид полностью. Руки скрестила на груди, но не для того, чтобы прикрыться — скорее, чтобы подчеркнуть, кто здесь хозяйка. — Что ты здесь делаешь так рано? — голос был низким, бархатным, с той самой хрипотцой. Опасным. Но от него у Энид внезапно закружилась голова. — Я сказала Джону привести тебя потом. А не послать самостоятельно бродить по кораблю. Энид судорожно сглотнула. Голос отказывался повиноваться. Она пыталась смотреть в глаза капитану, но взгляд то и дело соскальзывал ниже — на ключицы, на тёмный след старого ожога под ребром, на напряжённые мышцы живота. — Я… Джон сказал… сразу… — наконец выдохнула она едва слышно. — Что здесь безопаснее. Матросы… Уэнс прищурилась. Медленно подошла ближе. Босые ноги оставляли мокрые следы на тёмных досках. От неё веяло холодом моря и чем-то горячим, живым — яростью, усталостью и той первобытной силой, которая только что победила шторм. — Безопаснее, значит, — повторила она, останавливаясь в шаге от девушки. Теперь Энид могла разглядеть каждую каплю воды, стекающую по её коже. — А ты, вместо того чтобы скромно ждать за дверью, вваливаешься и пялишься, как на диковинку в балагане. Воспитание зашкаливает. Щёки Энид вспыхнули ещё сильнее. Она опустила взгляд, но тут же подняла его снова — не могла иначе. — Я не… я не хотела… — прошептала она. — Просто… дверь была не заперта. Уэнс издала короткий, сухой смешок. В нём не было тепла, но и ярости уже почти не осталось — только усталое раздражение и что-то ещё, едва уловимое, словно интерес хищника к неожиданно смелой добыче. — Не заперта. Конечно. После такого шторма мне было не до замков. Она отвернулась, не торопясь, и взяла со спинки стула сухую, хоть и потрёпанную рубаху. Надела её медленно, давая Энид время отвести взгляд — или не отводить. Ткань местами прилипла к ещё влажной коже. — Раз уж ты здесь, — бросила Уэнс через плечо, завязывая шнуровку на груди, — садись. И не дрожи, как осиновый лист. Я не кусаюсь. Энид неловко опустилась на край сундука, прижимая руки к коленям. Сердце колотилось где-то в горле. Страх, смешанный с непонятным, тёплым любопытством, разливался по венам горячей волной. Капитан, только что голая по пояс и совершенно не смущённая этим, теперь стояла у маленького иллюминатора, глядя на потемневшее море, и стряхивала мокрые волосы. — Почему ты не боишься меня так, как должна? — вдруг спросила Уэнс тихо, не оборачиваясь. — Все боятся. Даже мои люди. А ты… смотришь. Слишком открыто. И мне любопытно. Энид молчала несколько секунд, кусая губу. Она не знала, что заставило задать Уэнс этот вопрос, так как виделись они довольно мало, по мнению Энид, чтобы капитан, у которой дела есть поважнее, запомнила столь незначительные детали. — Я боюсь, — честно ответила она наконец. — Но… вы спасли корабль. Всех нас. Уэнс повернула голову. В холодных глазах мелькнуло что-то странное — почти улыбка, но слишком острая, чтобы быть доброй. — Спасла. Пока что. Но в голосе уже не было прежней угрозы. Только усталость и лёгкий, почти незаметный вызов. Уэнс ещё несколько мгновений стояла у иллюминатора, глядя на тяжёлое, свинцовое море, которое всё ещё не могло успокоиться после бури. Волны лениво бились в борт, оставляя на стёкле солёные разводы. Затем она повернулась. Взгляд капитана упал на Энид — долгий, тяжёлый, оценивающий. Такой взгляд, каким она обычно осматривала захваченный корабль: сверху донизу, без спешки, словно решая, стоит ли этот приз усилий. Глаза цвета глубокой бездны скользнули по мокрым волосам девушки, по прилипшей к телу тёмной рубахе, по дрожащим плечам и сжатым на коленях пальцам. От этого взгляда Энид пробрала острая, электризующая дрожь — будто холодная ладонь прошлась по позвоночнику. Но вместо того чтобы съёжиться, опустить голову или отвести глаза, как сделала бы раньше, Энид неожиданно для самой себя выпрямилась. Она устала бояться за эти пару дней. Плечи расправились, спина стала ровной. Она встретила взгляд капитана прямо, не мигая. В её глазах, однако всё ещё полных страха и недавнего ужаса шторма, мелькнуло что-то новое — вызов, любопытство, почти отчаянная смелость. Уэнс хмыкнула. Коротко, низко, с лёгкой ноткой удивления. — Смотри-ка, — пробормотала она себе под нос. Потом, с явным раздражением в голосе, добавила громче: — Сухой одежды матросов можешь не рассчитывать. Эти кобели и себе-то едва найдут, что надеть после такого разгрома. А ты… — она сделала паузу, окинув Энид ещё раз, — в мокром тут сидеть тоже нельзя. Простудишься насмерть. Мне мёртвый груз ни к чему. Она помедлила. Долгая, тяжёлая пауза. Пальцы капитана невольно сжались на краю сундука. Было видно, как ей не хочется этого делать — делиться чем-то своим, пускать чужую в своё пространство дальше, чем необходимо. Но наконец Уэнс с резким движением открыла тяжёлую крышку сундука. Внутри лежали аккуратно сложенные вещи — немногочисленные, но качественные. Она порылась с видимой неохотой и вытащила пару предметов: тёмную, почти чёрную рубаху из мягкой, но прочной ткани и штаны чуть меньше тех, что носили матросы. Обе вещи явно были её собственными — с едва заметным запахом старой кожи, пороха и той неуловимой горечи, которая всегда сопровождала капитана. Не глядя на Энид, Уэнс швырнула вещи через всю каюту. Они упали девушке на колени. — Надевай, — бросила она отрывисто. — И не вздумай благодарить. Это не подарок. Просто чтобы ты не сдохла у меня в каюте и не воняла сыростью. Энид поймала одежду дрожащими руками. Ткань была сухой, чуть тёплой от лежания в сундуке. Она прижала вещи к груди, всё ещё не опуская глаз. Сердце билось тяжело, часто. Запах капитана, исходивший от одежды, странным образом успокаивал и одновременно будоражил. — Спасибо… — всё-таки тихо произнесла она. Уэнс только фыркнула, отвернувшись обратно и скрестив руки на груди. Но в её позе уже не было прежней каменной жёсткости. Только усталость и то странное, едва уловимое напряжение, которое повисло в воздухе между ними. Энид не стала медлить. Сердце всё ещё колотилось от недавнего взгляда капитана, но странный прилив смелости, который овладел ею, не отпускал. Она быстро отвернулась к стене, стянула с себя мокрую, холодную одежду и торопливо натянула вещи Уэнс. Рубаха оказалась чуть великовата в плечах, но удивительно мягкой и тёплой, штаны пришлось подвязать ремнём потуже. Запах капитана — порох, кожа, соль и что-то горькое, неуловимое — окутал её, словно чужая кожа. Энид провела ладонями по ткани, чувствуя, как тепло возвращается в озябшее тело. Она повернулась обратно, всё ещё не до конца оправившись от неловкости, но голос прозвучал неожиданно твёрдо, хоть и робко: — Капитан… а что за Нассау, в который мы теперь плывём? Уэнс, стоявшая у иллюминатора, резко развернулась. Брови её взлетели вверх — неподдельное удивление мелькнуло в холодных глазах. Она явно не ожидала такого вопроса. Несколько секунд капитан просто смотрела на девушку, словно видела её впервые. — Ты серьёзно? — наконец произнесла она, и в голосе скользнула нотка искреннего изумления. — Не знаешь, что такое Нассау? Энид слегка покраснела, но не отвела взгляда. Уэнс фыркнула, а потом усмехнулась — коротко, криво, с лёгкой, почти презрительной насмешкой. — Ну конечно. Тепличный цветочек. Выросла, наверное, в каком-нибудь уютном поместье, где самое страшное — это испортить платье на прогулке. А теперь плаваешь по Карибам и не знаешь даже названия главного пиратского гнезда в этих водах. Она покачала головой, скрестив руки на груди, и прислонилась спиной к стене каюты. Усмешка медленно сползла с её лица, сменившись привычной усталой жёсткостью. Говорить об этом явно не хотелось, но Уэнс всё же продолжила — с явной неохотой, словно делала одолжение. — Нассау — это порт на Нью-Провиденсе. Бывшая испанская дыра, которую теперь полностью захватили вольные братья. Там правит не король и не губернатор, а те, у кого больше пушек и смелости. Свободный город для пиратов, контрабандистов, беглых рабов и всякого отребья. Там можно продать захваченный груз, починить корабль, найти новую команду… и потерять всё за одну ночь. Уэнс сделала паузу, глядя на Энид уже без насмешки — тяжело и прямо. — Для тебя это будет опаснее, чем мой корабль и тот шторм вместе взятые. Здесь, на «Теневом Клинке», тебя хотя бы охраняет моё слово. А в Нассау… там нет правил. Красивая молодая пленница вроде тебя — это товар. Тебя могут выкупить, могут продать в бордель, могут просто забрать силой в первой же таверне. Матросы там пьяные, злые и без тормозов. Даже мои люди по сравнению с ними — воспитанные джентльмены. Она отвернулась обратно к иллюминатору, но голос продолжал звучать тихо и жёстко: — Так что молись, чтобы твой парень не наделал глупостей, а твой отец или кто там за вас заплатит — быстро нашёлся. Иначе я не смогу тебя защитить. В Нассау, который я посещаю довольно часто, буду слишком занята тем, чтобы не потерять свой собственный корабль. И каждый раз спасать тебя я не смогу. Энид молчала, крепче прижимая к себе сухую рубаху. Слова капитана повисли в воздухе тяжёлым грузом. Тепло чужой одежды больше не казалось таким уютным. Однако внутри девушки страх смешался с отчаянной потребностью понять, как выжить. Она сжала пальцы на краю рубахи Уэнс, которую теперь носила, и, набравшись остатков смелости, тихо спросила: — А… что мне всё-таки делать, если кто-то пристанет? Если ни вас, ни Джона рядом не будет… или вы будете заняты и не успеете сразу отреагировать? Уэнс медленно повернулась от иллюминатора. В её глазах мелькнуло нечто среднее между раздражением и усталым уважением — словно девчонка всё-таки начала задавать правильные вопросы, а не просто дрожать в углу. Женщина прислонилась плечом к деревянной стене каюты, скрестив руки на груди. Мокрые пряди волос, которые она так и не успела до конца привести в порядок, падали на лицо, подчёркивая резкие скулы. — Хороший вопрос, — произнесла она наконец, с лёгкой хрипотцой. — Значит, мозги у тебя всё-таки есть. Она сделала паузу, глядя на Энид сверху вниз оценивающе, будто решала, стоит ли тратить слова. — Если кто-то полезет — кричи. Громко. Так, чтобы весь порт услышал. Зови меня или Джона по имени. Не просто «помогите», а именно нас. Мои люди знают мой голос и мой нрав. Большинство в Нассау тоже знают, что со мной лучше не связываться. Уэнс шагнула ближе. Её босые ноги тихо ступали по скрипучим доскам. — Если крик не поможет — бей. Не по руке, не по плечу. Бей в горло, в глаза, между ног. Всё, что под руку попадётся: кружка, нож, обломок дерева. Главное — сделай больно и сразу беги в сторону моего корабля или туда, где много народу. Не прячься в тёмных углах. Там тебя точно найдут. Голос капитана стал жёстче, почти металлическим: — И запомни: не пытайся быть вежливой или умолять. Эти твари жалость не понимают. Они понимают только силу и страх. Покажешь слабость — сожрут заживо. А если тебя всё-таки схватят… — Уэнс на миг замолчала, и в её глазах промелькнула тень чего-то очень тёмного, личного. — Кусайся. Дерись до последнего. Лучше сдохнуть с разорванным горлом, чем позволить им сделать с тобой то, что они любят делать с такими, как ты. Она отвернулась, но перед этим бросила через плечо: — И всё равно старайся, чтобы до этого не дошло. Держись рядом со мной или Джоном, как приклеенная. В Нассау даже мой авторитет — не железная броня. Особенно после такого шторма и потери половины команды. Но все-таки лучше, чем шастать в одиночку. В каюте снова повисла тишина. Только фонарь тихо поскрипывал на крюке, да за бортом мерно бились волны. Энид сидела, обхватив себя руками, чувствуя, как внутри неё разрастается холодное, тяжёлое понимание того, что ждёт впереди. И все это — не та сказка, о которой она мечтала.