Змеиная кожа

Ночь в Слизерине была тихой. Не спокойной — именно тихой. Такой, где слышно, как где-то за каменными стенами движется вода, как скрипит дерево старой кровати, как кто-то вдалеке смеётся, а потом резко замолкает. Гермиона сидела на широком подоконнике спальни, подтянув колени к груди. На ней — огромная чёрная футболка, спутанные волосы, сигарета между пальцев. Третья за вечер. Или пятая. Она уже сбилась. Окно запотело. Холод шёл от стекла. Внутри — наоборот. Слишком много мыслей. Слишком много памяти. Слишком много вещей, которые никак не замолкали. Дверь открылась тихо. Без стука. — Если ты собираешься трагично смотреть в окно до рассвета, предупреди заранее. Я принесу вино и саркастичные комментарии. Гермиона чуть улыбнулась. Совсем уголком губ. — Поздно. Пэнси вошла внутрь с двумя кружками и пледом, накинутым на плечи. Без макияжа. С растрёпанными волосами. Сонная. Живая. Настоящая. Не Пэнси Паркинсон, перед которой половина школы держит осанку. Просто Пэнси. Она подошла ближе. Замерла. С секунду смотрела на Гермиону. Потом спокойно забрала сигарету из её пальцев, затянулась и сказала: — Ты ужасно куришь, кстати. — Спасибо. — Всегда пожалуйста. Протянула кружку. — Чай, — коротко сказала Пэнси. — Не смотри так. Я иногда бываю заботливой. Это отвратительно. Гермиона тихо хмыкнула. — Ты скрываешь это талантливо. — Репутация сама себя не поддержит. Она устроилась рядом. Так близко, будто это уже привычка. Поджала ноги. Накинула плед сразу на них обеих. Просто потому что холодно. И почему-то Гермиона не отодвинулась. Даже не подумала.  Несколько минут они просто молчали. Курили. Смотрели в окно. Иногда самое интимное — не разговор. А возможность молчать рядом. — Знаешь, — вдруг сказала Пэнси, — меня это бесит. — Что именно? — Что ты всегда сидишь одна, когда тебе больно. Гермиона коротко усмехнулась. Грустно. — Привычка. Пэнси посмотрела на неё долго. Слишком долго. — Дурацкая. Тишина. Потом Пэнси вдруг тихо спросила: — Можно честно? — Когда тебя это останавливало? Уголок губ Пэнси дрогнул. Но глаза остались серьёзными. — Я боялась тебя. Гермиона повернулась. — Меня? — Да тебя, господи. Пэнси закатила глаза, будто злилась на собственные слова. — Ты вообще понимаешь, как выглядела со стороны? Умная до невозможности. Собранная. Красивая. Талантливая. Всегда будто знаешь, что делать. И эта ужасная привычка спасать людей. Она отвела взгляд. Голос стал тише. — Рядом с тобой я всё время чувствовала себя… недостаточной. Гермиона моргнула. — Пэнси. — Нет, дай договорить. Потому что я впервые это говорю и уже ненавижу себя. Она нервно усмехнулась. Затянулась сигаретой. Медленно выдохнула дым. — Я всю жизнь дружила через страх. А с девушками не дружила вообще. Не верила в женскую дружбу. Страх быть ненужной. Лишней. Недостаточно интересной. Недостаточно красивой. Недостаточно умной. Недостаточно хорошей, чтобы кто-то выбрал меня просто так. Без выгоды. Без удобства. Гермиона молчала. Потому что… неожиданно больно. Потому что в Пэнси было что-то слишком знакомое. Пэнси чуть сильнее подтянула плед. Смотрела теперь в окно. Не на неё. Будто боялась. — Знаешь, почему я такая громкая? Такая язвительная? Такая… Пэнси? Пауза. — Потому что если ты смешная и красивая, никто не замечает, что тебе страшно. Тишина. Она сглотнула. Раздражённо. Будто ненавидела собственную искренность. — Я помню, тот день в большом зале, как подумала тогда: «Либо кто-то сейчас обнимет эту идиотку, либо она просто рассыплется». Гермиона нервно усмехнулась. — Очень поэтично. — Я слизеринка, не жди от меня стихов. Пауза. Дым медленно растворялся в воздухе. Пэнси вдруг тихо добавила: — А потом ты пришла. К нам. И я поняла странную вещь. Гермиона подняла взгляд. — Какую? Пэнси пожала плечами. Слишком небрежно для человека, у которого дрогнул голос. — Что иногда человек становится важным раньше, чем ты успеваешь это заметить. Тишина. Только где-то далеко шумела вода. — Ты начала смеяться, — тихо продолжила Пэнси. — Спорить. Закатывать глаза. Орать на Тео. Подкалывать Блейза. Смотреть так, будто наконец разрешаешь себе жить. Уголки её губ дрогнули. — И я вдруг поняла, что если кто-то снова причинит тебе боль… Она выдохнула. Криво усмехнулась. — Ну, мне, вероятно, придётся спрятать тело. Гермиона неожиданно рассмеялась. Тихо. Почти со слезами. Потому что это было смешно. И больно. И невозможно тёпло. — Ты сумасшедшая. — Да. Пэнси вдруг осторожно толкнула её плечом. Совсем легко. Почти по-девичьи. — Но теперь ты моя девочка. Гермиона вдруг тихо сказала: — Пэнси, я… я замечаю. Пэнси резко замолчала. Медленно повернула голову. — Что? — Я замечаю, когда тебе страшно. Когда ты шутишь сильнее обычного. Когда начинаешь говорить громче. Когда цепляешься к Тео, потому что нервничаешь. Когда злишься не на людей, а на себя. Пэнси смотрела долго. Очень. И впервые за всё время выглядела… маленькой. Беззащитной. — Это ужасно нечестно, — тихо сказала она. — Что? Голос Пэнси предательски дрогнул. — Что ты видишь меня. И всё равно остаёшься. Тишина. Большая. Живая. Гермиона осторожно потянулась. Коснулась её руки. Легко. Тепло. — А ты думаешь, я не боялась? Пэнси нахмурилась. — Чего? Гермиона тихо усмехнулась. — Что вы однажды поймёте, насколько я сломанная. И уйдёте. Пэнси резко выпрямилась. — Гермиона. Настолько серьёзно, что та даже замолчала. — Послушай меня внимательно. Она развернулась к ней полностью. Колено к колену. Так близко, что невозможно соврать. — Я видела тебя разбитой. Злой. Испуганной. Молчаливой. В панике. В крови. В слезах. И знаешь что? Голос стал тише. Теплее. — Мне всё равно. Не потому что мне плевать. Потому что ты всё ещё ты. Понимаешь? Ты не становишься менее достойной любви, когда тебе плохо. У Гермионы резко защипало глаза. Пэнси тяжело выдохнула. И вдруг очень осторожно — будто спрашивая без слов — коснулась её волос. Убрала прядь за ухо. — Эй. Не прячься. Голос стал совсем тихим. Девичьим. Мягким. — Ты теперь не одна, ясно? И это прозвучало так просто. Так честно. Что у Гермионы впервые за долгое время что-то болезненно надломилось внутри. Она закрыла глаза. И вдруг просто уткнулась лбом Пэнси в плечо. Сама. Без разрешения. Без объяснений. Пэнси замерла на секунду. Потом только тихо выдохнула. И обняла. Крепко. Тепло. По-настоящему. Не жалея. Не ломая. Просто держа. — Вот, — тихо пробормотала она. — Так уже лучше. Гермиона тихо рассмеялась сквозь подступающие слёзы. — Ты ужасно заботливая. — Никому не рассказывай. Убью. Они ещё долго сидели так. Под одним пледом. Деля сигареты. Чай. Молчание. Страхи. Пока дверь вдруг не открылась. Джинни замерла на пороге. Поздняя. Уставшая. С кружкой в руках. С каким-то странным выражением лица. Посмотрела на них. На Гермиону. На руку Пэнси в её волосах. На близость. И тихо спросила: — Можно? Пэнси сразу напряглась. Гермиона медленно подняла голову. И кивнула. — Заходи. Джинни вошла. Села напротив. Долго молчала. Слишком долго. Потом подняла глаза на Гермиону. И тихо, почти сломанно спросила: — Почему ты решила, что я тебя оставила?