Связанные молчанием

Иван прижимает к себе Тилла так, будто вернулся из ада, будто прошли тысячи лет прежде, чем они вновь могли увидеться. Он скользит по его оголенным плечам пальцами так сильно, что остаются белоснежные полосы, которые медленно исчезают вслед за новым касанием. Иван утыкается носом в ложбинку между ключиц и вдыхает его запах, чтобы убедиться в том, что он его еще помнит. — Хватит вести себя как маньяк, это странно, — Тилл шипит, словно уличный кот, и ладонью на лбу отодвигает от себя голову Ивана. Бесполезно — тот стискивает за оголенную талию сильнее, прижимая к себе. Смеется. Тилл улыбается. Ивана выписали из больницы не так скоро, как он надеялся. Его ухо теперь украшает один из новейших слуховых аппаратов, которые поначалу жутко раздражали. Было неудобно, даже больно. Но не больнее, чем его разбитое сердце при мысли о том, что с музыкой ему нужно закончить. К сожалению, добавил тогда врач, но Иван правда пытался держаться стойко, не показывать вид, что его это задело сильнее, чем если бы это был проваленный экзамен, или если бы его отец заявил, что не собирается оставлять ему ничего в наследство. Это все тоже было бы тем, что ничего не значит для Ивана. Но музыка… Это другое. Благодаря музыке он смог обрести дом. Тилла. Некоторых друзей, успевшими стать близкими. Он смог обрести себя. Быть услышанным, когда другие демонстративно закрывали руками уши и отворачивались от него. Музыка не только растапливает холодные сердца (кроме его отца), но и позволяет творить настоящие чудеса. Иван тогда улыбнулся врачу, слабо кивнув в ответ. Да, доктор, конечно, я все понимаю, ведь современной медицине виднее. Настолько современной, что она не в силах исправить это… недоразумение. Как только врач покинул его палату, бросив что-то еще из рекомендаций напоследок, Иван остался один, в этой оглушающей тишине, которая давит на мозг сильнее, чем любая ломка. Он опускает голову вниз и начинает плакать так, будто попал на собственные похороны, стоя напротив гроба. Суа навещала его два раза в неделю. Могла бы и чаще, как она говорит, но ее отец не позволяет пропускать расписание ни на минуту. Приставил к ней еще одну из своих помощниц, как те, что ходят хвостиком за Уншой, цокая каблуками по полу, с квадратными ногтями, покрашенными в какой-нибудь бордовый цвет и обязательно собранным в высокий хвост, волосами. Так и получилось. — У тебя милые друзья, — сказала она однажды, заправляя идеально прямую прядь волос за ухо. Она принесла ему свежий букет цветов из белых роз. Минималистично, не притягивает к себе большого внимания. — Да, — только ответил Иван. Настроение не подходящее для того, чтобы поделиться своими чувствами и мыслями по поводу людей, с которыми ему еще предстоит тяжелый разговор. — Когда я снова пришла, неподалеку стоял… Тилл? Я верно назвала его имя? Иван, услышав знакомое имя так четко отозвалось в его новом ушном динамике, что перестает разрезать яблоко на равные дольки. Тоже принесла Суа. До этого он лишь следил за ее движениями и губами, пытаясь привыкнуть к ее четкому голосу, который он может теперь расслышать заново, не ссылаясь на язык тела. Но за те несколько недель, что он восстанавливался и прожил все это время в удушающей тишине — привык настолько, что ему кажется, оглохни он на второе ухо — не сильно расстроился бы. — Он что-нибудь говорил? — старается показать вид, будто ему безразлично, кто там мог стоять часами перед больничными дверьми, дорезая наконец-то яблоко. Сладкая мякоть остается блестеть на кончике ножа. Суа качает головой и протягивает к нему руку, чтобы взять с тарелки одну из долек яблока, отправив ее сразу в рот. Прожевав, она говорит вновь: — Я предложила ему зайти вместе, но он отказался. Пытался быть вежливым, но только пытался, — она улыбается уголками губ, и Иван ловит себя на мысли, что его это раздражает. — Скажи, у вас… Точнее, между вами что-то происходит? Еще одна вещь, почти незначительная, но которая тоже может раздражать Ивана – это излишняя наблюдательность Суа. Она с детства была такой. Молчаливой, скромной, но только на первый взгляд. Ивану всегда казалось, будто у нее с детства в голове припрятан мощнейший компьютер, помогающий ей анализировать информацию со скоростью света. Наверное, именно это и послужило их молчаливому состязанию по учебе между собой. До тех пор, пока их пути не разошлись в разные университеты. Унша всегда стоял на том, чтобы Иван поступил туда же, куда и Суа, чтобы “стать ближе” и “укрепить союз”. Но чтобы он, этот “союз”, действительно уже был давно запланирован за него он отказывался верить до последнего, пока не столкнулся с жестокой реальностью с глазу на глаз. — Почему ты так думаешь? — Иван наконец-то поднимает голову и смотрит в чужие глаза напротив. Он переворачивает маленькую рукоятку ножа в сторону своей будущей жены, чтобы та не поранилась, а сам пальцами крепко держит лезвие. Крепче. Крепче. — По Тиллу видно, что он из тех, кто не умеет скрывать свои истинные чувства, — она осторожно забирает нож и будущего мужа, не подозревая, что однажды она схватится за эту рукоять с такой силой, готовая нанести удар. — Мы вместе учимся в университете. Вместе играем… Играли… Играл, — Иван наконец-то исправляется до нужного слова. Он еще не принял тот факт, что с музыкой все кончено. С таким слухом ему не только медведь на ухо наступил, но еще и попрыгал. — Я играл с ними в группе, но больше пел, если быть точнее. Мы с Тиллом в близких отношениях. Суа осторожно кладет нож на пластиковый больничный поднос с едой, что стоит на широкой тумбочке у кровати и поджимает нижнюю губу. Иван знает это ее движение — она думает над ответом, который должна дать прямо сейчас. И этот ответ либо сделает больнее его сердцу, либо отрезвляюще ударит по лицу. — Настолько в близких отношениях, что он ни разу тебя не навестил? Он не знает, что из двух больных вещей она только что сделала. Наверное, все вместе. Иван крепче сжимает Тилла в объятиях, несмотря на то, с каким рвением тот пытается выбраться, шипит, ругается. Кажется, будто все как раньше, кроме пробела разлуки, что они не виделись. Университет уже давно начался и Тилл пытался влиться в новое для него окружение, когда как Ивану нужно было наверстать упущенные лекции и как можно скорее появиться на парах. С пропущенным материалом у него никаких проблем не было, учеба всегда давалась ему легко, чем он не мог не гордиться, преподаватели так же пошли ему навстречу, когда Иван позвонил своему куратору с просьбой прислать ему в больницу по возможности лекции за последние недели, что он пребывал в больнице и этим же вечером он лично явился в Ивану в палату, чтобы принести ему все необходимое. “Кроме Тилла”, не переставая думает Иван даже сейчас, после долгих и жарких поцелуев, одного оргазма и на полную мощность включенного слухового аппарата, который способен, кажется, уловить движение воздуха в легких Тилла. — Почему ты не навестил меня? — он не хотел спрашивать, боясь узнать ответ больнее, чем сам этот факт. Больница давно позади, рекомендации получены, более новый аппарат у него уже в ухе, он даже говорить начал более четче, после нескольких дней молчания и отказа от еды в первые дни. Все это казалось таким же больным, как и отсутствие Тилла в стенах его палаты. Ни сообщения. Ни звонка. Тилл передергивает плечами в его объятиях, но молчит. Кажется, будто комната с каждым выдохом Ивана становится меньше, а ожидание томительно и медленно убивает без оружия. Молчание — тоже действенное орудие убийства, иногда бьет сильнее любого ножа. Иван ослабляет хватку на талии и Тилл предсказуемо отстраняется, накинув на плечи мягкое одеяло. Он не смотрит в глаза, не пытается ответить сразу, просто цепляется глазами за любой предмет в комнате Ивана, когда он сам смотрит прямо на ускользающие от его взгляда светлые глаза. — Ладно, не бери в голову, зря я это спросил, — уголок губ сам тянется вверх в кривой усмешке, которая явно дает понять, что не все в порядке, и для Ивана это действительно очень важно. Он в отчаянии. — Прости, — еле слышно говорит Тилл, и Иван не совсем улавливает, что он сказал. Щурится, пытаясь разглядеть полюбившиеся черты лица, о скулы которого можно порезаться. — Прости, — уже более четко добавляет Тилл. Иван молчит, потому что ему нечего сказать. Он слишком сильно любит, чтобы не почувствовать, что прощение действительно искреннее, потому что Тилл — именно такой. Искренний во всем, чтобы он не делал, несмотря на его, порой, чрезмерную эмоциональность, которую он пытается скрыть под хмурым взглядом и громкими ругательствами. — Это может прозвучать по-идиотски, потому что мои чувства, по сравнению с твоими, — это ничто. Ты… мог умереть, или, не знаю. Стать овощем и не узнать меня, или кого-нибудь из ребят и провести всю оставшуюся жизнь в больнице, и я просто… Испугался. Это правда звучит по-идиотски, я знаю. Я должен был быть с тобой рядом, несмотря ни на что, и как только я узнал об этом, мы все поехали туда, к тебе, пытались выяснить у всех медсестер, что с тобой, жив ли ты, что происходит, но нам никто ничего не говорил, понимаешь? Ожидание было слишком убийственным. А потом эта девушка… Суа, кажется, сказала, что ты больше ничего не слышишь, и это добило меня. Нет, я не хочу сказать, что мне было хуже, чем тебе, пока ты там находился, что переживал и как восстанавливался, просто я… Я не знаю. Я пытался. Я приходил почти каждый день к дверям больницы, но натыкался либо на нее, либо на твоего отца, который явно был не рад тому, что я там нахожусь и пытаюсь договориться с самим собой, чтобы сделать первый шаг навстречу тебе. Я трус. Прости. Тилл выдает это почти на одном выдохе, и, когда заканчивает, наконец-то смотрит Ивану прямо в глаза впервые за все время, как они увиделись спустя столько времени. У Ивана в какой-то момент начинает кружиться голова от такого резкого потока из слов. Это в порядке, что Тилл еще не привык говорить иногда четче, чем нужно, он это понимает, сам ведь до сих пор не привык жить с портативным компьютером в ухе, который каждый раз нужно настраивать под себя и окружающую среду. Иван не знает, нужно ли просить Тиллу прощения за то, что он испугался, когда он сам был слишком испуган после осознания происходящего. Они оба никогда не сталкивались с чем-то подобным, и такая реакция, кажется, вполне очевидной, но сердце Ивана все равно обливается кровью от обиды, но он слишком сильно любит, чтобы не понять. Он так сильно жаждал утешения Тилла, когда находился в больнице, а в итоге он сейчас сам утешает его, когда протягивает вновь свои руки к его плечам, спрятанные под белоснежным одеялом и крепко обнимает. Он давно уже простил, просто хотел услышать прощение лично. Впервые в жизни. Тилл все еще шепчет слова извинения ему куда-то в шею, и Иван в который раз понимает, насколько сильно он хочет быть рядом с этим человеком, несмотря ни на что. Его плечи все равно остаются напряженными не зря, когда Тилл продолжает: — Кстати, насчет той девушки… — М? — Иван знал, какой вопрос должен последовать еще очень давно. Знал и о том, какая была еще причина того, что Тилл решил закрыться от него, несмотря на тяжелое состояние, в котором находился Иван первые недели в больнице. Единственное, чего он не знает точно — почему продолжает делать вид, будто не понимает, о чем речь. Потому что он тоже боится, что пугающая реальность, предписанная заранее его отцом – сбудется. — Кто она? — Мы дружим семьями уже очень давно, — и это именно та правда, которую Иван может поведовать Тиллу, пока проводит пальцами по его плечу, собирая редкие рассыпанные родинки. — М, — мычит Тилл ему в шею, не решаясь продолжить. И только спустя несколько лет Иван поймет, что, если бы они продолжили тогда, если бы оба не боялись своих слов, чувств, любви друг к другу, то все могло бы быть по-другому. Наверное. От Ивана пахнет крепким алкоголем, но он не пьян, как бы сильно не хотелось напиться. Время на часах далеко за полночь, и, возвращаясь домой, он надеялся, что заставит Суа уже давно спящей. Он мог бы найти утром оправдания, почему не лег с ней в одну постель, почему приехал так поздно, почему все еще выглядел раздавленным. Отец, отец, это все отец, понимаешь, Суа, такая утрата для компании и для многих людей. Даже твои родители и те переживают до сих пор (или из-за его денег), так почему бы мне тоже не побыть немного “не в своей тарелке”? Но на тарелке оказывается не только вся обида, злость, и давно разбитое сердце, а то, что обычно подают на десерт — желание, контроль и любовь. Суа стоит в темном коридоре, одетая в черную атласную ночнушку, босыми ногами твердо стоящая на кафельном полу. Единственный источник света — огни ночного города из панорамных окон позади нее и белоснежная луна, пытается внести свой вклад в этот разноцветный источник света. Суа медленно протягивает руки вперед, будто зазывает Ивана в свои объятия, несмотря на большое расстояние между ними. Ивану кажется, что она тянет свои худые руки только для того, чтобы пальцами сдавить его шею и задушить. Наконец-то. Но никто никого не душит, и Суа скользит сначала пальцами к одной тонкой бретеле на плече, освобождая одну руку, затем проделывает тоже самое со второй, после чего, покачивая бедрами, будто в танце, с нее медленно падает ночушка, под которой ничего не оказывается. В ночной темноте можно рассмотреть ее влажные волосы на лобке, немного хмурые брови, и мурашку на бедрах, которые начинают накрывать ее от беззащитного холода; взгляда Ивана или отсутствие одежды. Он смотрит ей прямо в глаза, и это напоминает ему то время, когда оба в школе и на мероприятиях, устраиваемые родителями, молчаливо состязались между собой: лучший учащийся в школе, лучший ребенок в семье, лучший меценат, лучший… Лучшийлучшийлучшийлучший. Победитель за сердце Ивана? Которое никогда не принадлежало даже ему самому. Суа давно перешла в другую игру, когда впервые увидела Тилла в больнице — она молчаливо начала соревноваться с ним за Ивана, и все правила она придумала сама. И вот сейчас, она стоит перед ним совершенно обнаженная, беззащитная и даже в этот момент ему кажется — она ненастоящая. — Я сегодня говорила с Тиллом, — говорит она, поджимая губы. Иван не понимает, в отвращении ли это, или наоборот – в сожалении, но когда он слышит знакомое имя, наконец-то моргает несколько раз, будто загипнотизированный все это время. Суа это замечает и криво улыбается уголком губ. — Кажется, теперь я точно все поняла. — Поняла что? — Иван, наконец-то, снимает с себя ботинки и он бесшумно скользит по полу, навстречу Суа, сжимая в одном кулаке свой пиджак, а в другой — монетку в кармане с такой силой, будто кажется, что, еще немного, и она расплавится у него в руке от напряжения. — Что ты имел в виду тогда, когда говорил, что “вы в близких с ним отношениях”. — она не двигается, не сводит внимательного взгляда с Ивана, который становится к ней вплотную. Он выше нее на голову, но Суа не поднимает взгляд, чтобы снова встретиться с его глазами, а наоборот — опускает ниже, в пол. — Ты поэтому не смотришь на меня так же, да? Иван молчит, как и все вокруг, будто кто-то выкрутил громкость на приемнике на самый минимум. Даже снаружи не слышны редкие проезжающие машины в такой поздний час, а весь жилой комплекс уже наверняка давно спит. Он шумно вдыхает носом воздух, улавливая запах шампуня от влажных волосы Суа, который напоминает ему голубику вперемешку с личи. Ей подходит. Но выходит, что она проиграла в первый раз тогда, в больнице, дав небольшую отсрочку для ни с Тиллом. Побыть еще вместе, чтобы попробовать насладиться этим искренним чувством, которое оба испытывали, когда были молодыми и не задумывались о том, как дальше сложится их жизнь, главное — что вместе. Иван накидывает свой пиджак на плечи жены так, будто перед ним хрупкая фарфоровая кукла на аукционе, за которую никто не хочет бороться, а Иван оказался именно тем, кто проходил мимо, и решил ее забрать с собой, не потому, что он ее хотел, а потому, что ему стало ее жаль. Суа наконец-то поднимает на него удивленные глаза, когда Иван укутывает ее в свой пиджак, после чего проводит пальцами по ее щеке, чтобы убедиться, что лицо сухое, выдыхает: — Разочарована, что проиграла? Суа поджимает нижнюю губу, прикусывает ее изнутри, но больше не старается сдержать первые слезы, которые наконец-то прорываются из плотной дамбы ее глаз. — Повзрослей ты уже, — говорит она тихо, сдавленно, будто кто-то наступил ей на грудную клетку. — Здесь есть мы. Слишком давно, и это та правда, которую ты давно должен принять. Но правда, которую я так долго не принимала, оказалась слишком близко. У нас нет общих детей, потому что — что? Ты так сильно жалеешь о нашем браке? Жалеешь, что я все время была рядом с тобой, и верила всему тому, что ты вешал мне на уши? Что у тебя все хорошо, прекрасно, замечательно, хотя я видела, чувствовала, как из твоего сердца утекает жизнь! И да, она проиграла. Только не говорит об этом вслух. Суа закрывает лицо руками, ее плечи под пиджаком заметно вздрагивают, но она не рыдает навзрыд, как это могут делать другие люди, а просто прячет свое красивое личико под тонкими пальцами, размазывая соленые, как море, слезы по лицу. Иван стоит неподвижно, почти не дышит, и не знает, что сказать. Ему всегда казалось, что это его должны утешить из-за любви к человеку, с которым он все испортил, испугавшись когда-то пойти против воли отца. Действительно ли он боялся? Или просто решил плыть по течению в путь, который ему давно предписали? Или, может быть, надеялся что сможет расположить к себе сразу двоих людей, выбрав ложь? Во благо, разумеется, хоть в нее и не верил никогда. Он смотрит на Суа прямо сейчас и в его голове пусто. Всегда было пусто, когда он оставался с ней наедине. Несмотря на прожитые годы вместе, связанные узами брака, редких поцелуев и нескольких оргазмов – все равно в сердце живет другой человек. — Ого. Впервые вижу, чтобы ты плакала, — только это он и произносит, осторожно подхватывая Суа под бедра, отрывая ее от пола. Она шмыгает носом и быстро вытирает лицо, стирая с него свою личную утрату, и обхватывает Ивана за шею, чтобы удержать равновесие. — Я не плакала. — Ну да, как же, — Иван чуть улыбается уголком губ, после чего целует ее прямо под грудью, слева, прицеливаясь в самое сердце. Суа скользит пальцами по его шее, зарывается в темные волосы, пропуская их сквозь пальцы, осторожно касается слухового аппарата, будто проверяет, на месте ли он. Напоминание о том, что именно после той аварии вся жизнь пошла не по плану. — Наверное, это самое искреннее, что ты мог мне сказать за все то время, что мы женаты, — отвечает она, скованная в его объятиях над полом, после чего наклоняется вперед и осторожно целует. Один раз, второй, будто спрашивая разрешения. На третий раз Иван уже сам отчаянно тянет лицо навстречу, поймав ее губы своими. А перед глазами профиль повзрослевшего Тилла, который он смог сегодня разглядеть настолько близко, что и мечтать об этом не мог. Его острые скулы никак не изменились за все то время, что оба не общались, но его глаза… Все еще траурные, избегающие Ивана до последнего. Но он знал. Чувствовал, видел, как тот разглядывал его в ответ, стоило Ивану сделать вид, что переводит свое внимание на говорящего на другом конце застолья. Скольких же усилий ему стоило, чтобы не повернуть голову в сторону Тилла, поймать его взгляд и мысленно умолять о прощении, которого не заслуживает. Иван крепче сжимает Суа, медленными шагами направляясь в их спальню, не прерывая поцелуй ни на секунду.