сияние лапы

      У Лапы недобро сверкают глаза. Лапа смотрит из-за компьютера на то, как весело Коля щебечет с Русланом, как его губы изгибаются в искренней и счастливой улыбке, как он по-свойски хлопает Тушенцова по плечу, когда Руслан склоняется и шепчет ему что-то на ушко. И это бесит. Бесит невероятно, так сильно, что хочется размозжить кому-нибудь нос. Желательно Руслану, чтобы пирсинг больно врезался в хрящи, протыкая кожу, чтобы хрустнуло и залило красным его ебаную белую футболку. Еще можно въебать самому себе, потому что Слава безвольный червяк, блять. Какой олух вообще назначил его главной личностью?       Сука, ну вот есть же у человека блага: у него восемьдесят процентов от всего времени, проводимого у руля, у него искренняя и нежная дружба с Колей со своими подъебками, приколами, весельем, у него и доверие, и харизма, и возможности. А нет, блять, вцепился с руками и ногами в свою ненаглядную Сашеньку и не отпускает, гнида, хотя и ежу понятно, что они с Лапой один человек, и даже если характером они отличаются, то вот сердце у них одно. Лапа, если честно, никогда не влюблялся: пока Слава носился за девчонками, кутил, покуривал косячки, просыпался день ото дня с разными, Лапа только носом воротил. А потом появилась Саша, и, если честно, разделиться на два разных тела захотелось ещё сильнее. В те редкие дни, когда Лапа просыпался у руля, его откидывало на кровати, как испуганного кота, а потом он долго шарахался по квартире, пытаясь залезть обратно в сознание, или сбегал от греха подальше. Саша ненавидела, когда он вылезал. Саша капала Славику на мозг, заставляла ходить к психиатру, грозилась уйти, если так дальше будет продолжаться, но все равно какого-то хуя оставалась. Саша скандалила, а потом гладила Славу по голове и причитала о том, какой же он у нее бедный и несчастный, раз страдает от такого недуга. А недуг злобно ворчал в башке, кроя (к сожалению) их общую девушку хуями, а заодно и Славу, за то что мямлит и не может дать отпор       А потом в жизнь ворвался Коленька, и вот тогда сердечко ёкнуло. Лапа сначала заинтересованно принюхивался изнутри, не пытался сразу выскочить и напугать, чтобы потом угарать над тем, как мало людей вокруг воспринимают Славяна адекватно. Более того, он не вылез ни на вторую, ни на третью встречу, только глазел незаметно, подслушивал, смеялся и забирал на себя все импульсы из их общего тела. Чтобы Славян не накосячил. А потом однажды утром, после очередной пьянки, проснувшись у себя на хате, Лапа громко материл Славу за жесточайшее похмелье и где-то разъебанные локти, когда на кухню вывалилось крашенное недоразумение.       — Че ты орешь, блять?       Тогда Лапа так и замер с блистером в зубах и открытым краном, из которого лилась вода прямо в заляпанную кружку. Кружка совсем скоро переполнилась, и теперь вода стекала прямо под рукав лонгслива, но у Лапы, если честно, все первобытные инстинкты обострились, как у маленького оленёнка, так что он пялился добрую минуту, пока Коля продирал глаза и недовольно моргал.       — Славян, я тя спрашиваю, хули разорался?       — Я не Слава, — по привычке оборвал его Лапа, и тут же прикусил себе язык. Ёб твою налево.       — У тебя че, белка? — Коля не особо хотел включаться в диалог, только подошел, вырубил воду и нагло отхлебнул из кружки.       — Нет, раздвоение личности.       — А-а-а, нихуя. И как тебя зовут, вторая личность?       — Ну, по-разному. Слава меня зовет Воровской Лапой. Я себя также.       — Приколисты, — Коля шмыгнул носом, но комментировать ситуацию не стал. — А пожрать чего-нибудь найдется?       И когда вернулся Слава, он не поднимал тему. А потом Лапа робко вылез наружу как-то на студии, и Коля спокойно завел с ним разговор. Так, как будто раздвоение личности — это абсолютно нормально. Как будто каждый второй его знакомый имеет альтер-эго. И тогда сердце застучало быстро-быстро, Лапа едва хвостиком не вилял, что к нему, вроде, как к Славе, но всё-таки как к отдельной личности, которая не просто имеет право на существование, но еще и отличается, и эти отличия принимали.       Коля тогда был смешной и круглый, постоянно красил волосы, одевался так, что бабушки крестили его у парадной, пытаясь изгнать беса, который сидел внутри. Только Колин бес не хотел изгоняться, просто постепенно нырнул в другое русло. Теперь Коля исхудал, подсушился в спортзале, сменил имидж уже несколько раз, сейчас возводя себя в ряды секс-символов русского рейва. Если Давид специально делал из себя наполовину русского мафиози, наполовину гопника, то в случае с Колей изменения неожиданно скакнули в абсолютный гранж, и теперь Лапа мог наблюдать эпатаж в лице человека. Сейчас, например, он цеплялся взглядом за кофту-сетку, надетую поверх черной майки, из-за чего участки кожи, не скрытые тканью, мелькали при каждом движении. Коля красивый. Коля безумно красивый, и смех у него заразительный, и стесняется он мило, так, что щеки розовеют вместе с кончиками ушей, Коля умеет включать стерву, когда это нужно и не нужно, а еще Коля стал ужасно кокетливый.       И вот это напрягало, потому что отдавать Ромадова кому-то еще не хотелось, а Слава бездействовал, сидел на жопе ровно и наблюдал за тем, как весело Коле с кем угодно, но не с ним. Наверное, Лапа забрал на себя слишком много ощущений и импульсов в голове, потому что даже еблан сквад умудрился подружиться с Колей так, чтобы без проблем сгонять с ним в отпуск, а этот дурак звал только на студию и иногда снисходил до поиграть с Ромадовым в шахматы в гримерке на концертах. Лапа пускал слюнки уже очень давно, поэтому стал всё чаще вылезать наружу, чтобы не упускать драгоценных моментов вместе. Слава, конечно, всё знал. Слава чувствовал, как выпускает коготки вторая личность, когда в поле зрения маячит блондинистая шевелюра, и на зло избегал, не давал возможности набедокурить. С какого-то рожна он решил, что один-единственный имеет право на счастье, и вот тогда скандалы в голове участились. Чаще всего Лапа избирал только одну тактику: обиженно замолкал и уходил глубоко в подсознание, а там копил силы и вырывался в самый неподходящий момент, и вот тогда драгоценная Сашенька могла звонить сколько угодно, но дома он не появлялся минимум четыре дня. Или появлялся, но устраивал скандалы, закрывался в комнате и вылезал только за доставкой или сотой кружкой кофе. Так что со временем вдвоем ютиться в одной башке стало просто невыносимо, особенно когда оба хотят диаметрально противоположного. Противоположных людей.       — Ты в норме? — прямо над ухом раздается Колин голос, и Лапа вздрагивает, смахивая набок мешающую челку. Задумался так сильно, что не заметил, как и Руслан куда-то свинтил, и Коля заметил его отсутствующий взгляд, подошел, даже ладони на плечи положил. Коля вообще тактильный до ужаса, только это благо распространяется не конкретно на их персону, а вообще на всех. Не ревновать не получается: даже Илья, который никаких поползновений кроме, разве что, дружеского чмока в щеку, не совершает, вызывает иррациональное раздражение. О Максе и Руслане говорить вообще нечего, они тоже Колю знают уже слишком долго, а потому совсем не стесняются распускать руки. Даже когда кругом дохуя людей, даже когда они на концерте или под прицелом камер.       Слава тоже тактильный, вон, Даньку не зассал поцеловать прямо на сцене, к другим ребятам лезет, тех же Руслана с Ильей как только не пожамкал, а с Колей ничего. Лапа однажды выбил у него несколько выступлений, очень хотелось постоять рядом, спеть, посмотреть на Колю в лучах софитов вблизи, и когда они вместе пели «Гав-гав», у Лапы так сладко замирало сердце, что тело само начало работать только на Колю. Он так романтично пел ему «я люблю твои тупые песни», а Коля так мило улыбался, что его повело, и он шагнул слишком близко, почти коснулся губами нежной щеки, и Ромадов ведь подставился, он был, сука, согласен, но ебучий Слава не позволил. Дернул за нейроны, и в самый неподходящий момент его лицо отвернулось, сводя всё в шутку. Как же было обидно потом, что романтичный момент был сорван, Лапа даже не рискнул снова нарушить дистанцию, только облизывал Ромадова взглядом издалека и всё думал, как бы сдвинуть их взаимоотношения с мертвой точки. А теперь вот, забуксовал на ровном месте, не знает, как подступиться, как преодолеть преграду из другой личности в голове и барьеров, которые эта же другая личность навязала Коле за годы знакомства.       — Лап? — Коля разворачивает его к себе на стуле и щелкает пальцами перед лицом. — Эй, приём, ты здесь?       Его обжигает взглядом больших голубых глаз, его неминуемо тянет на дно, рядом с Колей хочется встать на задние лапки и умолять о внимании, которым его незаслуженно обделяют из раза в раз, но внутри кипит злоба и ревность. Это Слава во всём виноват. Недоумок. Придурок. Тормоз.       — Ты спишь с Русланом? — срывается с его языка быстрее, чем он успевает подумать.       Дело в том, что у Лапы с контролем эмоций изначально хуйня. У него и социализации почти никакой, только глупые попытки подшутить над своим братом по несчастью, закованным с ним в одном теле, да глупая влюбленность в кудрявого ангелочка, которая абсолютно точно не перекликается с планами основной личности. Он просто не умеет иначе, и хоть Коля совсем не виноват в том, что он себе напридумывал, а слова вылетают пулемётной очередью без шанса на осмысление.       — Чего? — Коля моргает осоловело, его глаза, обрамленные стильным смоки, округляются, и он делает шажок назад.       — Спрашиваю, спишь с Русланом? Ну, он тебя только что всего облапал, а ты и не против, — голос ровный, жесткий, тон нехороший, не такой, каким обычно Лапа разговаривает с Колей. — Только с ним, или с Максоном тоже? Или там длиннее список?       — Какого хуя? — Коля от такой откровенной наглости и хамства совсем теряется, с губ пропадает расслабленная и игривая улыбочка, брови сдвигаются к переносице.       — Ну, а чё? — Лапа ловко открывает пачку стиков, вставляет один из них в айкос и поднимается с места, в два шага преодолевая расстояние между ними. Коля пятится, Лапа наступает снова, пока за спиной не оказывается диван, о который Лида благополучно запинается и приземляется прямо между мягких подушек. Лапа ставит ногу на обивку прямо между Колиных ног, не особо беспокоясь о чистоте студийной мебели. — Я сначала думаю, чё ты вдруг стал прихорашиваться, шмоток накупил, красишься, на диетах сидишь. А потом посмотрел, как ты с пацанами общаешься, и всё понятно стало. Только интересно, я в этом списке есть? — он затягивается айкос и выдыхает прямо ошарашенному Коле в лицо. — Если есть, ты скажи на каком месте и через сколько очередь подойдёт, чтобы я готов был.       Он тянется ладонью вперёд и захватывает подбородок Коли большим и указательным пальцем, ведёт по нижней губе, слегка оттягивая ее вбок, пока его собеседник молча охуевает от происходящего. Лапа делает это с почти садистским наслаждением: дорвался, можно прикоснуться иначе, чем просто целомудренно к плечу, волосам или локтю. У Коли теплые мягкие губы, слегка обкусанные от вечных стрессов и напряжения во время работы, у Коли мягкая гладкая кожа, дыхание ощущается прямо на пальцах, и так тянет пересечь черту. Лапа хочет сцеловать, слизать сладкую гигиеничку, которой Ромадов с методичностью мажется каждый час, и он уверен, что это будет лучший вкус в его жизни. Только вот глаза Коли темнеют, и он больно ударяет его по ладони, а потом, пользуясь заминкой, выбирается из капкана и, схватив свою сумку, сбегает, даже не обронив ничего на прощание. Рассудок возвращается позже, когда Лапа остаётся один на один со своими маниакальными желаниями и осознанием произошедшего. Нет, кажется, часть Славкиного идиотизма всё-таки сидит в нём прочным стержнем.

почему у этих кис

на сиднея гиперфикс?

      Вот и Лапа не знает. Девчонки тащатся по Коле до звёздочек перед глазами, они готовы отдать любые деньги, только бы Коля Лида удостоил их одним взглядом, расписался на плакате, лице, в паспорте, улыбнулся, сделал фотку. Лапа на это всё презрительно фыркает. Все эти девчонки и в подмётки ему не годятся. Самая преданная фанатка Коли Лиды — он. Он знает, что Коля ненавидит ранние подъемы, что ночью ему творить проще, чем днём, что он обожает ягодный адреналин, что в ванной теперь у него куча баночек для кудрявых волос, что Коля обожает красить ногти, старомодно записывает тексты в заметки и на бумаге, а ещё обожает комплименты, только если они действительно искренние и, желательно, адресованы ему близкими друзьями.       Волосы у Коли пахнут каким-то маслом, которое делает его кудряшки мягкими и рассыпчатыми, пахнут вкусно, так, что обнимая его Лапа против воли вдыхает поглубже, чтобы точно запомнить; глаза часто прячутся за очками, особенно когда нет настроения или не выспался, а смеётся он заразительно, обнажая ровный ряд белых зубов и щуря глаза. Лапа залипает каждый раз, безбожно виснет, старается зафиксировать на подкорке каждую мельчайшую подробность и, кажется, скоро он сможет воспроизвести Колин портрет с закрытыми глазами.       Только вот Лапа жесточайше проебался, поэтому сегодня на студии Коля сидит молча, и у него такое лицо, как будто в самом деле кто-то умер. Например, его вера в Лапу и в его дружбу. Коля приехал на студию после съемки, и он снова десять из десяти (вообще-то он всегда десять из десяти, уж для Лапы точно), у него прекрасный, выверенный до мелочей образ, шикарный ненавязчивый мейк, но кричащий смоки, у него кольца на руках, шипастый браслет, такие же шипастые очки на голове, кофта-сетка, кожаные штаны и массивные ботинки. Признаваться даже самому себе страшно, как не хочется, чтобы Колю Лиду видел таким кто-то кроме него. И дело не в том, что Лапа ханжа, но рано или поздно найдется тот, кто оценит эту неземную красоту и у него точно будет достаточно смелости, чтобы забрать Колю к себе и никуда не отпускать. Лапа злился, кололся, но сделать ничего не мог. Слава, едва между ними заходила речь о Коле, сворачивал лавочку и на длительное время прекращал с ним разговаривать. Если честно, Лапа не мог понять, почему всегда лояльный и стремящийся попробовать всё Слава так резко реагировал на факт его влюбленности.       Во время работы Коля выглядел как ёбаное совершенство. За компьютером он сидел с особенной сосредоточенностью, задумчиво кусал свои губы, раз за разом просматривал все звуковые дорожки, то тянул наушники на голову, то с головы, что-то накидывал на бумаге и нервно затягивался одноразкой. Сейчас Коля ощущался яркой горящей звездочкой, которая мерцала беспрестанно, была то тут, то там, оставляла после себя след, который не рассеивается годами; он писал альбом, параллельно писал “Сапсан”, параллельно переделывал себя под новую версию Лиды под названием “Сидней”, параллельно согласовывал тысячу вещей, мультик, тур, обложку, фотосессии для продвижения. И Лапа восхищался, таскался к нему зачем-то каждый день, хотя, конечно, помочь толком ничем не мог. Обычно Коля благодарно улыбался, тратил несколько минут своего времени на диалог с ним и потом с удовольствием делился процессом, заглядывая в глаза и ища одобрения. И, конечно, он всегда его получал.       Но сегодня было иначе. Сегодня Коля с ним не поздоровался, сегодня Коля даже не поднял глаз, а когда приехал Ваня Марголдин, излишне активно включился в разговор с ним, будто и не было тут больше никого. И это было обидно, потому что он есть, он здесь, рядом, и это он, а не Ваня день ото дня пасет Колю на студии и предпринимает попытки разнообразить его досуг. Тут, конечно, тоже есть некоторый корыстный помысел, ведь в первую очередь именно Лапе необходимы эти взаимодействия, именно у него чешутся загребущие ручонки, только бы кудрявая голова маячила где-то рядом, но откуда бы Коле об этом знать? Лапа снова смотрит издалека и снова злится: если бы мог, он бы позвал Колю не свиданку, но, к сожалению, такой большой кусок биографии утаить от Славы никак не получится, а они, вроде как, только-только пришли к хоть какому-то мирному соглашению. От мысли, что это тело каждую ночь обнимает другого человека, хочется залезть в душ и соскрести с себя фантомную грязь мочалкой.       Сегодня у него не получается ничего: Коля игнорирует его существование, Марголдин, будто почувствовав своей подлой душонкой, что что-то не так, использует его внимание по полной. И если Слава бы просто пожал плечами, потому что ему на чужих тараканов похуй, то Лапа готов башку ему открутить за надменный взгляд и неуместные шутки. Придурок, блять, и нахуя Коля с ним помирился? Ему надоедает через несколько попыток поймать взгляд Коли, потому что тот усиленно делает вид, что Лапа — это элемент мебели, а у Лапы, если честно, самоценности никакой, но и терпение не железное. Он выскакивает на улицу, сует в рот сигарету и в отражении луж больше напоминает себе воробья, взъерошенного и недовольного. Решения этой проблемы у него нет. Проще на некоторое время отдать управление Славе.

в мою бошку вкручен штопор

и ты на него надавишь

      Внутри их общего сознания вполне неплохо. То, что их два, это определённо не нормально, но Слава говорил, что он благодарен существованию только одной личности, хотя Лапа убежден, что будь вместо Славы Валентин Дядька, ему было бы гораздо проще. Лапе кажется, что Слава слабак, но он совершенно не хочет признаваться самому себе, что в этом есть и его вина: когда жизнь покатилась совсем под откос, он осознанно забрал на себя некоторые потрясения, тяжёлые мысли, переживания и страхи. Тогда это казалось правильным, теперь кажется просто гиперопекой, и если бы Лапе сказали такое некоторое время назад, он бы точно охуел.       Но сейчас он сидит в пустоте, среди белого пространства, грызет яблоко и черкает по бумаге карандашом. У них скоро «Оттенки Барда», а у Славы, внезапно, на собственную работу нет времени. Чем он там занимается, Лапа не знал, тратить силы на подглядывания хотелось меньше всего, поэтому он занялся делом. И, надо сказать, шло весьма неплохо.       — Ало, долбоеб, ты где? — раздался голос, точь в точь как его собственный, и Лапа едва не подскочил на месте. Они редко связывались днём, только если что-то очень срочное и одному без другого не обойтись, поэтому Лапа никак не ожидал, что его одиночество прервут так беспардонно и грубо. — Оглох что ли?       — Да тут я, тут, — пришлось подняться и приложить некоторое количество сил, чтобы позволить Славе обнаружить себя. Он появился перед ним через секунду, обернулся через плечо и встал напротив, идентичный Лапе, будто в зеркало смотрелись. Только если у Лапы лицо было как у человека, которого застали врасплох, то Слава был зол и напряжён. Волоски на затылке зашевелились. Сейчас будет скандал.       — Хули. Ты. Сделал? — таким голосом Слава говорил очень редко, когда Лапа действительно сильно проебывался. Не сказать, конечно, что они редко ссорились, просто обычно Слава был сдержаннее, говорил, что тратить свои силы на такого уебка, как Лапа, бессмысленно. Лапа, в целом, был с ним солидарен, только в обратную сторону.       — Я два дня не показывался наружу, — лениво парировал Лапа. Терзать яблоко он не прекратил, потому что на нормы приличия ему было похуй и в уважаемом обществе, а при Славе их вообще не существовало. — Так что либо у тебя пиздец тормозит реакция, либо ты долбоеб. В целом, и первое, и второе в точку, — и посмеялся как придурок, нервно, всё-таки ощущая тревогу. Всё-таки они один человек, а если говорят напрямую, то чуйка никуда не девается.       — Щас по ебалу отхватишь, серьёзно, — Слава его веселья не разделял. — Хули ты Коле сказал?       Коля.       Его упоминание заставило ехидную улыбочку сползти с лица, а сердце испуганно замереть. С Колей они не виделись с того самого дня, когда Лапа сбежал со студии. Примерно тогда же он почти перестал выползать наружу за ненадобностью, только иногда перехватывал место у руля, когда Слава не справлялся, но, кажется, и это было только пару раз на несколько часов. Выходит, Слава увиделся с ним только сегодня и… что Коля сделал или не сделал? Лицо искажается непониманием: кажется, Ромадов был единственным, кто действительно относился к ним как к отдельным личностям, разграничивал и понимал, что один за другого даже если и отвечает, то не полностью. Тогда почему проеб Лапы переложился на Славу? Неужели ситуация настолько дерьмовая?       — В смысле?       — Не строй из себя тупого. Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю, — Слава не отъебется, слишком серьезное у него лицо, слишком хорошо он знает, как важен Коля для Лапы. — Просто хочу сообщить: твоя выходка привела к тому, что Коля не общается даже со мной. Я приехал к нему записывать парт для «Сапсана», и всю запись со мной неловко разговаривал Гоэль, а Коля просто залипал в телефон. Так что я тебя поздравляю, ты конченный долбоеб.       Да, и в этот раз Лапа был с ним абсолютно согласен. Он бы сам себе сейчас с удовольствием вмазал. Подобные перемены в собственном поведении ему были непонятны: к Коле Лапа всегда относился трепетно, осторожно, чтобы не задеть ненароком, не расстроить, а в последнее время глухое раздражение и совсем явная агрессия перевернули всё так, что яд вместо других полился на Колю. Обычно Коля отличал их безошибочно, вглядывался в радужки при встрече, и если они были голубыми, то обнимали Славу, а если шоколадными, то все равно обнимали Славу, но в душе оба понимали, что Коля узнал и понял, что на его месте Лапа. Сейчас Коля даже не смотрел. Сердце болезненно сжалось от мысли, что теперь ему всё равно.       — Как давно Коля знает, что нас двое?       И вот тот самый вопрос, из–за которого мог случиться новый скандал. Было у них ещё одно негласное правило: Слава сам решает, кто знает о второй личности, а кто нет, и список этих людей был до того ничтожно мал, что приходилось изворачиваться и каждый раз притворяться Славой, даже если отчаянно хотелось побыть собой. Закатывать истерики Лапа не любил, у него вообще было очень расхлябанное и свободное мироощущение, которое пошатнулось с появлением в жизни Коли Лиды, но в остальном он был таким же. Только вот в этой ситуации было не до смеха.       — Давно. Почти сразу, как вы начали тусить вместе.       — Странно, он никогда ничего не говорил по этому поводу.       — Мы, типа, обсудили на берегу, и я сказал, что тебе лучше не знать.       — А если бы я знал, такой хуйни бы не было.       — Если бы ты знал, то Коли в моей жизни тоже бы больше не было, — Лапа не очень хочет спорить. Ему впервые не хочется спорить вообще.       — Правильно, потому что ты абсолютно не умеешь общаться с людьми.       — А у меня, типа, так дохуя возможностей? — Лапа взрывается. Его вымораживает Слава, вымораживает его выражение лица, вымораживает сложившаяся ситуация. — Ты же, блять, не позволяешь мне адекватных коммуникаций. Пока ты живешь, знакомишься, дружишь, встречаешься, я тусуюсь в подсознании и бережно ловлю всё хуёвое, что с тобой случается, складываю в сундуки и охраняю, как ебучий Кащей. В моей жизни нихуя нет, кроме твоего недовольного ебала, недовольного ебала твоей телки, стрессняка и работы. А Коля, — имя слетает с его губ тихо, нежно, почти любовно, — Коля принял меня, понял и относился иначе. Так что да, я проебался. И я знаю, что у нас нихуя, кроме дружбы, не выйдет, потому что ты не позволишь, — потому что Лапа ему не нужен в том ключе, в каком ему нужен Коля, — а теперь даже дружбы не выйдет.       На глазах злые слёзы, снова хочется съездить по ебалу, хочется, чтобы Слава ощутил, каково ему, каково не иметь ничего своего, даже тела, даже одного-единственного человека. Ещё больше хочется закопаться глубоко-глубоко и больше не вылезать. Пусть Слава ебется как хочет.

обведи меня белым мелом

это искусство

      Слава, после их недавнего разговора, наблюдает за Колей слишком пристально, и ему удается выяснить несколько вещей, которые раньше были вне его поля зрения. Во-первых, Коля Лида нихуёвый такой пиздабол. Если раньше Славе казалось, что он абсолютен в своём чсв, что Коля искренне верит в то, что делает, доволен и гордится собой. Раньше он смотрел на разворот плеч, кокетство, смену стилей одежды, похудение, смотрел, как Коля дует губы, как на стримах пытается подражать то ли бимбо, то ли каким-то похожим словам молодежи, и был уверен, что это просто очередная сторона Коли. Он и сам бывает разным, тогда чему удивляться, если кто-то другой столь же многогранен. Однако всё обрело несколько другой смысл, когда состоялся и с Лапой разговор. Очнувшись в такси, Слава прокрутил в голове весь день, вспомнил запись и осознал, что Коля вёл себя странно даже для обиженного человека. Лицо у него было какое-то уставшее, измученное, одежда, обычно открытая или облегающая, сменилась на более мешковатую, время от времени он подвисал, а потом, будто спохватившись, снова возвращался к работе. Тогда Слава не придал этому значения: у Коли сейчас забот столько, что можно позавидовать его выдержке, не мудрено, что синяки под глазами и отдает предпочтение комфорту, а не стилю. Это нормально, Коля просто взрослый человек, который умеет расставлять приоритеты и думать головой.       Но потом, на тусовке, он вдруг заметил, что Коля не стремится найти себе компанию, а отсиживается в углу. Один, без былого гранжа, в огромном худаке и с кислой миной. А потом, на концерт Мазелова он пришел в ещё более безликом, долго ждал, пока все свалят из гримерки и переоделся, неожиданно, совсем не в один из своих разъебных луков, а в простой адидас костюм, ещё и шапку себе на голову нацепил нелепую-нелепую. Смеяться бы, но Славу он снова упорно игнорировал, хотя он честно пытался обратить на себя внимание. Попытки понять, что такого могло произойти между ним и субличностью, не дали результатов, и Слава вдруг с удивлением для себя обнаружил, что хоть и считает Колю другом, но очень давно не говорил с ним на глубокие философские темы. Пиздострадальцы они оба ещё те, раньше любая тусовка заканчивалась на кухне в пять утра за сигаретой в форточку и неторопливым разговором, теперь оставались только молчаливые шахматы в гримерках на концертах и редкий бессмысленный треп. Кажется, Лапа действительно преуспел в этом больше.       В пространстве внутри сознания сегодня было серо и холодно. Слава поёжился, переступая с ноги на ногу: гад, блять, нельзя было хандрить в другом месте? Иногда становилось интересно, что происходит в голове у здоровых людей, которых не постигло счастье заиметь себе в башке дурацкий бонус в виде отдельной и вечно недовольной личности. И тем не менее, иногда его искренне удивляло, почему Лапа так открыто и настойчиво не хочет принимать правила игры, почему отвергает Сашу, почему пытается напакостить и постоянно напомнить о себе. Кажется, раньше с этим было проще, и за неимением альтернатив Лапа кусался, рычал, но быстро уползал в подсознание, не желая дальше усугублять и так подвешенное положение. Но потом, когда медленно, но уверенно в разговорах с Лапой стало мелькать одно-единственное имя, закусывания и стычки стали агрессивнее, будто бы он понял, что Слава не непреодолимая преграда. Будто бы у него появилось то, за что действительно хочется сражаться.       — Эй, — голос эхом раскатился по пустоте черепушки. — Куда ты опять делся?       Глобально не произошло ничего, но Слава понимал, что если раньше Лапа рвался на волю, пакостил и уходил обратно, оставляя его расхлебывать заваренное дерьмо, то теперь его поведение стало более аккуратным, словно ценность заключалась теперь в другом. С другой стороны внутри клокотало странное чувство. Слава чувствовал, что что-то идёт не так, что-то не правильно в складывающейся ситуации, и игнорировать эту ссору Коли и Лапы он не должен. Лапа чувствовал любые мельчайшие изменения в нём, а Слава был глух, ему никогда не удавалось постичь ничего из того, что ощущал второй, только если столкнуться лицом к лицу, только если прочитать в глазах, и это было странно, потому что разве не должны они находиться в этом теле на равных условиях? И если да, то всё ли Слава делает правильно, когда не позволяет Лапе существовать самостоятельной личностью, а не придатком?       — Э-эй! Ну харе, реально, вылезай.       Тихо. Тихо как в гробнице, как в пустом заброшенном доме, по затылку бегут мурашки: их сознание обычно пестрело разноцветными графити, матерными надписями, пустыми банками из-под энергетиков и пива, скомканными листами бумаги, потушенными сижками, разбросанной одеждой, клочками кошачьей шерсти и, конечно, стеклами, по которым приходилось ходить босиком. Сейчас ничего, только лужи, холод, туман и сумрак. Никаких подъебок. Никакого угара и содомии.       В самом центре (хотя центр, конечно, понятие относительное, так как сознание не имеет ни конца, ни края, и может меняться от состояния носителя) безвольным грузом лежало тело. Тело живое, слава богу, но явно не сильно радостное этим фактом. Взгляд Лапы был пустым, отсутствующим, если вообще можно отсутствовать в собственном подсознании, Слава даже присел неподалёку, заглядывая ему в лицо. Ничего. Абсолютно ничего.       — Хули тебе ещё нужно от меня? — и вдруг, как из под толщи воды голос, но тело не шевелится, только губы слегка приоткрываются, как липсинг оффниц. Слава знает, что после их крайнего разговора Лапа метался по сознанию загнанным зверем, крушил, ломал, знает, потому что голова раскалывалась в этот момент страшнейше, но боль стихла также внезапно, как и началась. И после ничего. Затишье, которое почти наверняка предвещало бурю. Только вот буря впервые коснулась лишь одной личности, а потому было ебануто страшно представить, какие процессы сейчас протекали внутри Лапы и что с ним происходило. Слава неловко отвел взгляд и плюхнулся на задницу. Прямо в лужу.       — Ладно, — он мог бы разразиться сожалениями, поделиться наблюдениями за колей, рассказать, что с ним какая-то хуйня, что нужно что-то придумать и исправить их общую его ошибку, что нельзя оставлять Колю и Лапу тоже в таком состоянии, но это тоже было бы странно. В голове крутилось: их уровень взаимоотношений не соответствует тому, что хотелось сказать. — Хуй с тобой, я не буду препятствовать вашему с Колей общению. Но чтобы без хуйни, понял меня? И свой проеб будешь сам исправлять, я не полезу.       И можно было обойтись без этого тона, который и без слов скажет «кусок долбоеба, делаю тебе одолжение», и можно было просто сказать «ты прав, я не имею права тебя так ограничивать», но признать чужую правоту сродни расстрелу. Только, кажется, Лапу формулировка нисколько не смутила, потому что он вскочил так стремительно, словно и не было вот этого оцепенения в несколько дней. «Ты еще хвостиком повиляй, долбоеб» — Слава закатил глаза, но стал заметно спокойнее. Если субличность хоть как-то реагирует, значит, всё не так плохо.       — Куда ты собрался? Мы сейчас дома, и пусть очень беспокойно, но все-таки спим. Через пару дней у Коли концерт, нас, на удивление, позвали, вот там и объяснишь свои странные мувы. Только, бля, умоляю тебя, давай после сцены, а не до и не во время. Пожалей Колины нервы.       Крутящийся волчок из сумбура и импульсов удивительно быстро уловил суть сказанного, остановился и пришел практически в такое же безмятежное спокойствие, что и сам Слава, Лапа несколько раз заторможенно кивнул головой. Мыслями он был не здесь. Слава догадался: с Колей.       — А ты чё? — будто вспомнил о недавней неосторожно брошенной фразе о сне он. — Случилось чето?       Слава снова сделал для себя открытие: Лапа спрашивал о его делах и проблемах регулярно, а он, кажется, не интересовался этим никогда.       — Забей, — ровно, почти безэмоционально, потому что сейчас грузить своими проблемами кажется жестоким. Он не может себе объяснить, откуда в нём столько великодушия и почему оно возникло только сейчас, было ли то спровоцрованно траурным настроением Коли или звенящей пустотой изнутри. Он поднял голову. Холодная дымка постепенно рассеивалась, уступая мягкому лижущему свету. Слава не любил мыслить метафорами, если дело касалось их «внутреннего мира», но, кажется, это был луч надежды. Буквально.

ты прислуга, падай в ноги,

неси господину воду, оу-е.

полируй мою корону,

на колени перед боссом.

      Может и хорошо, даже очень правильно, что Лапа не видел масштабов трагедии в такой продолжительности, в какой видел Слава, потому что его обычно цепкий взгляд точно бы почуял неладное, увидел бы пустые глаза и чуть ссутуленные плечи. Но Коля великолепный артист, поэтому сегодня, на концерте, он себе этого не позволяет, и в гримерке крутится у зеркала так, будто от этого напрямую зависит уровень всего мероприятия. Может и так, думает Лапа, когда смотрит на оголённые плечи, плотно прилегающую к телу черную майку и оаровательные завитки на голове. Коля ёбаное совершенство, и если глаза ещё не превратились в пару ярко-розовых сердечек, то за это точно нужно благодарить бога. Или физиологию, хуй его знает. Коля его тактично игнорирует, как и в прошлый раз, как и Славу до этого, но Лапа точно видел, как он скосился на него в отражении зеркала и на секунду мазнул по глазам. Значит, всё не так плохо. Коля ещё не до конца потерял интерес. Интересно, было ли видно в полумраке карие радужки, или яркий свет от лампочек удачно оттенил его фигуру? Лапа чувствует себя маньяком, когда наблюдает издалека, пока Лера недовольно скребет ногтем по столу (видимо, накладки с организацией), пока недалеко лениво листает ленту Макс Шабанов, пока остальные приглашенные гости негромко переговариваются между собой. Слава не вмешивается и не пытается отбить у него контроль. Отлично, хоть тут можно не торопиться.       На начало концерта, конечно, никто и не думал вываливаться из гримерки. Обычно все гости выходили ближе к середине, к своим выходам на сцену, иногда перебирались в випку и куковали там, болтали, фоткались с фанатами, просто смотрели концерт, но за сценой людей было минимальное количество. Так что, когда Колю позвали организаторы, он двинулся вместе с Лерой. Что ж, это тоже было Лапе на руку: Лера очень скоро упорхнет подписывать важные бумажки, чтобы оставить артиста наедине с собой и шумом зала перед выходом. И пусть Слава заклинал не подходить до конца концерта, Лапу это мало волновало. Потому что в отличие от Славы, он чувствовал напряжение между ними слишком отчетливо, видел, как напряглись плечи Коли, когда он вошел в гримерку, и больше всего на свете ему не хотелось, чтобы тот жил с мыслями о том, что Лапа действительно считает так. Потому что та хуйня, которую он сморозил, была не больше чем слабость перед собственной беспомощью. Потому что все могли, а Лапа нет, потому что хотелось отвоевать своё. Потому что Коля ему действительно нужен больше, чем другим.       Он стоит и смотрит, как поднимаются и опускаются плечи в черной майке, как Коля сжимает в своей руке блядские шипастые очки, в которых у него лицо, как у куколки, как обтягивают зад черные джинсы, расширяясь в ногах, как он опускает голову то вправо, то влево в попытке расслабить шею, трясет кистями, и, наверняка, кусает губы от напряжения. Зал гудит, подпевает песням из диджей сета для разогрева, с замиранием ждёт, когда их суперзвезда выйдет к ним, а суперзвезда в глазах Лапы вдруг ощущается таким крошечным, как котёнок из мема, который пытается поднять штангу. Лапа знает, что Коля справится со всем, но всё равно шагает ему за спину и опускает ладони на напряжённые плечи. Коля вздрагивает и оборачивается. На губах Лапы безмятежная теплая улыбка.       — Иди. Снеси им ебало.       Лапа подмигивает. Колино лицо из охуевше-возмущенного становится каким-то растерянным, но он, несколько секунд переваривая сказанное, всё-таки улыбается, благодарно сжимает его руку и тянет микрофон к лицу. Лапа не уверен, что это обозначает конец войны, но знак точно хороший. Можно было добавить банальное “у тебя получится” или “я в тебя верю”, но почему-то Лапа по Которым глазам увидел, что тот и без слов всё понял.       — Я могу ещё посидеть в гримерке? Что-то вы дохлые совсем.       Зал визжит, перекрикивая музыку, на разные голоса слышится «нет», «Коля» и «выходи». Лапа выглядывает из-за Колиного плеча, хотя конечно же он не увидит ровным светом ничего. На губах улыбка: эти люди — следствие побед и долгого, упорного труда. Так что да, Лапа пиздец им годится. Больше, чем кем либо, тем более больше, чем собой. Коля улыбается ему в ответ. У него в глазах искорки-зайчики, хитренькие, яркие, и вот Коля снова наполняется жизнью. Такого Колю он любит еще больше.       — Так-то лучше. Ща иду, — непринужденным голосом, как будто не он только что переживал и долго собирался духом. А потом, закрыв микрофон ладонью, уже Лапе. — Ну, я пошел. Хочешь со мной?       — Не, они тебя ждут, — Лапа качает головой, — тебе в этот момент нужно принять фанатскую любовь полностью. Я потом обязательно присоединюсь.       Лапа провожает его с легкой улыбкой и стремительно ныряет в коридор, который ведет в випку. Ему нужно видеть это своими глазами. Визг зала, когда Коля выходит на сцену, Лапа слышит в коридоре так, как будто стоит среди этой толпы. Из колонок льется мотив “new rock`a”, и приходится немного ускориться, чтобы не пропустить такое зрелище. Колины бесы слишком прекрасны, чтобы остаться равнодушным.       Он успевает как раз вовремя и замирает у небольшого ограждения, как загипнотизированный глядя на сцену. В голове нет шума толпы, только Колин голос, который льется из колонок и врезается в самое сердце. Блять, как же ему идет черный цвет, как ему идет это развязное поведение, сердце готово остановиться только от вида оголенных плеч, от игривого покачивания бедер вперед-назад, от взлетающих то и дело кудряшек. Он ставит ногу на сценические экраны, Лапа даже через расстояние видит его острые коленки, и его непринужденный кайфующий вид вызывает улыбку. Красивый. Он выдает какие-то совсем неприличные элементы, которые девчонки в стрипухах обычно исполняют у шеста или на приватных лэп-дэнсах, опускается вниз, не обращая внимания на девчонок, которые лапают его за колени. Они в восторге. Лапа тоже. И если откинуть весь тот бред, который он наговорил тогда, на студии, Лапа прекрасно понимает, зачем Коля так упахивается в зале. Потому что когда он подпрыгивает, ударяя тяжелым ботинком воздух, его нога взлетает так высоко, что Лапа вообще не думал, что он так умеет. Потому что Коля крутится по сцене юлой, не выдыхается, показывает свой стройный живот, шаффлит, и выглядит он просто охуительно, если честно. Лапа залипает одну песню, другую, стойко выносит испытание Марголдиным, подпевает на треке «Евробит», когда его осторожно трогают за плечо и приглашают спуститься. Через две песни он тоже выходит на сцену.       Зал встречает его восторженным визгом, Коля встречает его улыбкой и налетает с объятиями. Как будто он не обидел его не так давно, как будто они не виделись буквально полчаса назад, как будто он действительно рад, что Лапа стоит с ним на сцене. И, блять, как же хорошо, что можно не играть на публику ничего, потому что Славян ведет себя всегда по разному, но неизменно ебануто. Он поднимает Колю над полом, стискивая его в объятиях, пока вокруг раздается радостный лай их трека. И как же хорошо, что это действительно их трек.       «У тебя бы и на собаку встал.»       О, у него бы точно встал, только не на абы кого, а на одного конкретного человека. Вблизи Коля ещё красивее, и как же пиздато, что можно прыгать вместе с ним, ходить совсем рядом, время от времени обмениваясь взглядами, а на той самой строчке признания в любви стоять близко-близко, на расстоянии вытянутой руки, петь эти слова глаза в глаза, как тогда, когда ему сорвало башню. Но ещё лучше, когда Коля тянет руку навстречу, обхватывает его ладонь и сжимает пальцы, когда он чуть склоняет голову в сторону и улыбается до того трогательно, что бедное сердце может не выдержать такого испытания, оно просто треснет от Колиного высокого голоса, от визга зала при каждом их контакте, от тепла пальцев, оставшегося на ладони.       — Лап, — Коля легко обхватывает его локоть, как только звучат последние аккорды, отодвигает микрофон и тянется к уху. — Останешься спеть со мной «Звездопад»?       Сердце беспощадно разлетается на куски.

и я ловлю гиперфикс

на красоте твоих ресниц

на красоте твоих волос

малышка, я спускаюсь вниз

      Наверное, тусоваться после такого мероприятия сам бог велел, тем более клуб позволил остаться подольше, пока не отгремят поздравления. Коля опять прыгнул выше головы, и все, кто наблюдал за этим со стороны, понимали, сколько сил вложил Ромадов в произошедшее. Лапа, конечно, к тусовке относился скептически, потому что Коля к финалу концерта был уж слишком измотан, и первый порыв был сгрести его в охапку, посадить в такси и увезти домой, чтобы выспался и позволил себе отдохнуть. Но Коля и тут оказался супергероем, потому что его лучезарная улыбка не сходила с лица, он стоически принимал поздравления и пил. Пил много, даже неприлично много.       Лапа мерно цедит свой коньяк. Один на весь вечер. И смотрит, смотрит внимательно, чтобы ничего не пошло не так. Коля иногда смотрит в ответ, улыбается ему, даже подмигивает, или Лапе просто кажется, но не подходит. Сидит с другими. И когда Лапа уже собирается все-таки выйти покурить, его тормозят за локоть. Он оборачивается. Коля расстроенно смотрит своими пьяными глазами.       — Ты что, уходишь?       Лапа, вообще-то, очень трезвый. Вообще-то он почти не пил сегодня. Именно поэтому он тянет Колю в соседнюю комнату, именно поэтому замирает, едва дверь за спиной закрывается,и смотрит на то, как очаровательно Ромадов прижимается спиной к стене.       Он приближается, помутневшим взглядом скользя по мраморной коже, и тумблеры отключаются напрочь, когда ресницы у Коли подрагивают до того очаровательно, что устоять просто невозможно. Костяшки ласково касаются щеки, напряжение взрывается искрами, кажется, вот, оттолкни, вмажь по яйцам, по ебалу, да как угодно. Но вместо этого Колины ресницы снова вздрагивают, глаза распахиваются широко-широко, так, что Лапа легко может прочитать в них всё. Коля выпил больше нужного. У Коли охуенно пухлые губы с блядской белой полоской зубов и мелкими трещинками. У Коли снова эта майка, в которой видно изгиб шеи, плеч, мышцы груди без единого волоска. Коля идеален, как мраморная статуя, как самый желанный подарок на новый год или день рождения, как музыка сфер, только золотого свечения не хватает. Подобраться так близко еще никогда не удавалось, это всегда было что-то сугубо дружеское, но никогда вот так, интимно, наедине, в звуке чужого дыхания. Лапа проводит языком по нижней губе. Лапа тянет вторую ладонь к Коле, чтобы уложить её на бок, и она так идеально входит в изгиб, что можно захлебнуться слюной. Интересно, что сейчас у него в голове? И как же хорошо, что в его голове Слава даже не подозревает, что он вытворяет. Он впивается в Колины губы плавно, но резво, как пантера, как хищник, который кружит у своей добычи в попытке усыпить бдительность, и в ушах взрываются фейерверки: губы у Коли приоткрыты, они до умопомрачения мягкие, алкогольные, точно останется послевкусие виски, которое будет приятно напоминать о том, как закончился этот вечер, только вот Коля почти не шевелится, и это пугает. Каким бы не был Лапа, ему совсем не хочется так, силой, единолично, почти актом насилия. Колю он обожает. Колю он боготворит. И даже если Колей хочется обладать от тела, до мыслей хотя бы на секундочку, он не позволит себе такой роскоши без согласия. Потому что если Коле не нравится, то он будет чувствовать себя отвратительно. За мыслями, что нужно набраться смелости и сделать шаг назад, извиниться, списать на алкашку, на эйфорию после концерта, да на что угодно, только бы не увидеть отвращения на любимом лице, Лапа не сразу чувствует, как робко приоткрываются губы и на затылок ложится прохладная ладонь. Он допускает ошибку: губы отстраняются, глаза в глаза, у обоих испуганные, ожидающие колкого выпада, удара под дых, только язык прилипает к нёбу, и даже при огромном желании сказать ничего не получится. А вот поза говорит за них: Лапа, который осторожно придерживает Колю чуть ниже уха и за талию, и Коля, с блестящими глазами, путающий пальцы в отросших патлах на затылке.       — Можешь мне дать по лицу, — хрипит Лапа и сам себе удивляется, как вообще получилось что-то сморозить и как можно было сморозить такую хуйню.       — Могу просто дать, — голос у Коли тоже надорванный. И он тоже несет полнейшую хуйню.       Впрочем, Лапе хватает и этого, чтобы глаза снова потемнели, чтобы рвануться вперед и уже смелее обхватить его губы своими губами, прижаться грудью, ладонями повести по телу, чтобы убедиться, что Коля наощупь такой же охуенный, как выглядит визуально. В награду ему достается ответное движение, мычание в губы и пальцы, сжимающие затылок. Лапа бы усмехнулся, да рот занят: если Коля в самом деле боится, что он отстранится, то ему очень жаль его разочаровывать. Это попросту невозможно. Глаза слезятся от экстаза, грудь сжимает, дышать нормально и ровно не получается, слишком сильно торкает от осознания, что это может быть реальностью, что Коля действительно в его руках, отзывается, льнет ближе, и воздух вокруг них разгоряченный. Руки Ромадова сцепляются за шеей, этого достаточно, чтобы удостовериться в происходящем. Лапа мажет ладонью по спине, ныряет под майку и ведет пальцами по животу, который восхитительно вздрагивает и поджимается, но снова не встречает никакого сопротивления. В голове пульсирует, в штанах тоже, потому что если, зажимая Колю, о том, что вообще он творит, Лапа не думал, то о последствиях своих действий он не думал тем более. А последствия были приятными. Пиздец приятными.       В голове не укладывается, что Коля не просто не против, он желает этого точно также, как и Лапа, и в эту секунду совсем не важно, какие причины у этого желания. Лапа, если честно, вообще представить себе не мог, что когда-нибудь сможет себе позволить что-то подобное, поэтому его сердце стучит часто-часто, а в голове только мысли: вот бы запомнить, вот бы насладиться этим моментом сполна. Кто знает, что будет завтра? С тихим выдохом он скользит дыханием по подбородку, его жадные поцелуи отпечатываются на шее, а Коля подставляется, задирает голову, прижимаясь затылком к стене, и с его губ срывается такой умопомрачительный звук, что по коже бегут мурашки. Конечно, Лапа много раз слышал его, Коля постоянно «стонет» в своих треках, это что-то вроде его фишки, которая, если честно, работает всегда безотказно, но в этот раз звучит иначе. Искренне, надорвано, загнанно, с такими сладкими нотками удовольствия в голосе, что хочется слизать их языком прямо с горла, оттуда, где эти звуки и рождаются. Лапа не отказывает себе в удовольствии.       — Сука, какой же ты охуенный, Коля, — он что, говорит это вслух? — Взгляда оторвать невозможно, — да, кажется, вслух, между поцелуями-укусами, между Колиными высокими стонами и вздохами, чтобы недостаток кислорода не отправил кого-нибудь из них на тот свет раньше времени. Он вскидывает голову, чтобы посмотреть в глаза: у Коли раскраснелись щеки, его губы чуть приоткрыты и покраснели от поцелуев, на глаза пелена то ли от алкашки, то ли от происходящего безумия. Язык продолжает жить своей жизнью. — Коль, я…       — Мужики, ну вы чё?       Две охуевшие пары глаз синхронно оборачиваются на вальяжно прижавшегося к дверному проёму Руслану. Он цокает, закатывает глаза, но, почему-то, улыбается. Становится неловко.       — Вас там Лера ищет. Давайте, я скажу, что вас тут нет, но вы выходите побыстрее, а то мы одни не справимся.

ты самый лучший сорт

самых лучших цветов, о чёрт.

я хочу быть с тобой.

      — Ну и какого хуя?       Лапа отрывается от бездумного скроллинга ленты и поднимает глаза. Коля стоит напротив, скрестив руки на груди. На шее у него еще остались следы их недавней слабости (а слабости ли?), и поэтому он выглядит слегка нелепо, когда смотрит на него вот этим суровым взглядом. Может быть поэтому Лапа даже не пугается.       — О чём ты?       — Не прикидывайся, — как хорошо, что сейчас рядом ни души. Вообще-то, они приехали за город, чтобы собраться всей компанией, пока не начались бесконечные туры, концерты, перелеты, но уж так вышло, что часть людей еще не доехала, другая занималась подготовкой к вечеру, а Лапа вот помогать не собирался, поэтому просто развалился на диванчике. В последнее время Слава сильнее устает, если долго находится у руля, поэтому на сим празднике жизни отдуваться приходилось ему. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю, — меж тем продолжает Ромадов. — Ты тогда ничего не сказал, просто проигнорировал ситуацию, решил и теперь точно также поступить? Сначала несешь обидную хуйню, потом лезешь сосаться. У твоих поступков вообще есть логика?       Лапа слабо прикусывает язык и отводит взгляд. Он не ожидал, что будет так в лоб, к объяснениям надо хотя бы подготовиться. Потому что некоторые свои поступки он и сам не может себе объяснить.       — Понятно, — выдыхает Коля через некоторое время и собирается уходить к ребятам. Отпускать нельзя. Лапа уебок, но не настолько.       — Стой, — телефон блокируется, Лапа позволяет себе короткое нервное движение по волосам и хлопает по месту рядом. — Сядь. Пожалуйста.       Коля послушно усаживается рядом. Даже если он оскорблен или обижен, ему интересно, так что у Лапы есть немного времени. Собрать свои мысли тяжело, ещё тяжелее быть искренним, особенно когда нет четкого понимания, что будет дальше и как ему быть со всей кашей, что он заварил. На подкорке всегда крутится, что есть Слава, который пусть и нихуя не знает, но вечно от него скрывать точно не получится. Где-нибудь да проебется.       — Я… блять, — иногда нужно придумать, что будешь говорить, прежде чем открывать рот. — Коль, прости меня, я невыносимый ебанат. Тогда на студии… я не хотел, короче. Я так не думаю. У меня просто хуево с коммуникациями, у нас за это Славян отвечает, он, вроде как, рулевой, хотя, конечно, он тоже как начнет что-нибудь пороть, уши вянут, — всё не то, не о том он говорит. — Просто мы с тобой давно знакомы, я вижу, что ты меняешься, что у тебя появляется много друзей, связей, что твоя карьера идет в гору, и я очень рад, честно, ты этого заслуживаешь, но ты мне пиздец как нравишься, уже очень давно, и мне просто было страшно, что однажды я тебя увижу…       — Погоди, что?       — Я говорю, мне было страшно…       — Нет, я не про это, — Коля выглядит удивленным, как будто это не было написано у Лапы на лице долгие годы. — Я тебе нравлюсь?       — Ну да, — Лапа заторможенно моргает. — Давно уже.       — А почему ты… ну, почему ничего не сказал, не сделал? Я думал, что у вас Саша, и, типа, вы счастливы…       — Саша только у Славы, — Лапа раздраженно прикрывает глаза. Ну вот опять. — Я к этому не имею никакого отношения. Меня вообще не сильно устраивает, что он решает за двоих, но Слава, вроде как, основная личность, поэтому приходится мириться. Именно поэтому я даже не пытался. Ну, до того раза.       Они сидят, каждый думает о своем, но так или иначе друг о друге. Лапа поджимает губы: если бы у него была хоть капля свободы, если бы он хотя бы имел свое собственное, отдельное от Славы тело, он бы уже давно пригласил Колю на свиданку, подарил бы какой-нибудь букет цветов пошикарнее или, может, цацку, чтобы потом наблюдать за тем, с каким удовольствием Ромадов носит ее куда попало. Всё было бы иначе, и Коля заслуживает куда более красивой истории, чем просто пьяные зажимания по углам.       — То есть, — прокашлявшись, Коля продолжает, уже не так смело, как подходил к нему за объяснениями, но и запала прежнего у него нет. Скорее легкое смущение, — тогда, после концерта, это было не минутное помутнение и не алкоголь?       — Нет, конечно нет, — Лапа хватает Колю за руку как-то слишком порывисто, не успев взвесить в голове все «за» и «против», просто потому что страшно не хочется, чтобы Коля думал о себе плохо. Он и минутное помешательство? Скорее уж помешательство на всю жизнь. — Я не был уверен, что именно делаю, но это стопроцентно то, чего я хотел. И хотел очень давно.       Лапа осторожно сжимает его ладонь, и Коля дарит ему такую же осторожную улыбку.       — И что теперь? — спрашивает он, но руки не убирает. И это действительно хороший вопрос, потому что Лапа не знает.       — Ну, — раз уж он начал откровенничать, то нужно продолжать. Это будет справедливо по отношению к Коле, — если Слава узнает, что мы сосались, и что я признался тебе в любви, мне, скорее всего, пиздец, а тебя он будет избегать, либо сделает так, чтобы ты сам нас избегал. Он хорошо к тебе относится, но принять то, что воля может быть не только у него, не хочет. А я бы очень не хотел терять тебя навсегда.       — А если мы ему ничего не скажем? — вдруг спрашивает Коля, и Лапа смотрит на него пораженно. Значит, ему не только хотелось того же, что и Лапе, тогда, но и в целом Коля… разделяет его чувства?       — Рано или поздно он всё равно узнает, — Лапа печально поджимает губы. — Вечно скрывать не получится. Но до тех пор я бы, может, успел сводить тебя на свиданку как минимум. И, может, еще раз спеть что-нибудь вместе на сцене.       Коля понимающе кивает, и, наконец, высвобождает свою руку из ладони Лапы. Он встает, поправляет белую футболку и направляется в соседнюю комнату, туда, где девчонки колдуют над ужином.       — Если что, я сто лет не был в кино. Ну это так. На всякий случай.

мне осталось от тебя

в сердце двести тысяч ран

и весь мир оттенка blud

будто лопнул капиляр

      У Коли Лиды жизнь яркая и насыщенная. Сколько он себя помнит, так было всегда. Карьера не всегда шла в гору, было время, когда ни концертов, ни фестивалей, ни денег не было, были только юношеские амбиции и взгляды на мир с такой наивностью, как будто в глаза вместо зрачков вставлены розовые линзы. И даже тогда он умудрялся проводить каждый день в эйфорическом ударе, правда, преимущественно с помощью дури и колёс. Потом эти времена прошли, и Коля с ужасом обнаружил себя на дне, на страшном днище, оплывшего, ленивого, мерзкого. В этот день родилось в его душе чувство, схожее с самокритикой, но страшнее в разы. Коля до сих пор не может дать ему имя, потому что на ненависть оно не похоже: когда он скинул вес, покрасился, удалил лишнюю растительность и стал ухаживать за собой, отражение в зеркале перестало вызывать отвращение. Но внутри что-то клокотало, бурлило, было недовольно, и вскоре, оглянувшись, Ромадов осознал, что он абсолютно одинок. Была Лера, которая о нём заботилась, создавала иллюзию того, что Коля примерный семьянин, но на деле была лишь его менеджером, были друзья, но никого, кто по-настоящему был бы с ним, не было. И в один прекрасный день, когда Лапа заботливо позволил ему лечь себе на плечо после тусовки в такси, он понял, что торкнуло. И вот тогда Коля начал меняться, быстро, неумолимо, ломая прежние привычки и по кирпичикам выстраивая себя нового. Он стал заниматься спортом, ограничил себя в алкоголе, стал больше читать, отказался от курения, пошел на вокал, нанял стилиста. Ему стало казаться, что он приблизился к совершенству, но всё равно каждый вечер придирчиво оглядывал себя в зеркало и кривил губы.       Коля точно не знал, нравится ли ему Лапа, или Слава, или оба сразу. Это было странно: они, вроде как, один человек, но между тем совсем разные, и Ромадов терялся: Слава относился к нему спокойно, не чурался контактов, но первым инициировал что-то редко, а Лапа всегда был рядом, смотрел своими черными дырами прямо в душу и молчал, но заботился, помогал, оказывал странные знаки внимания. И в какой-то момент Коля совсем запутался.              В тот день, когда Лапа так неосторожно обронил свои обвинения, его будто окатило холодной водой. Он смотрел в глаза, которые раньше всегда светились чем-то теплым и не узнавал этого человека. Каждое слово больно било под дых: вот, значит, что он о нём думает? Тогда на языке крутилось очень многое, что он, вообще-то, только ради него так старался, что если бы Лапа раскрыл глаза, он бы увидел, как переглядываются ребята, когда они стоят вдвоем, что он конченный еблан, если не видит очевидного. Только вот Коля ничего не сказал, молча выслушал сумбурный поток мыслей, который неожиданно четко изложился в речь, а потом сбежал, трусливо поджав хвост. Потому что слезы пекли глаза. В такси он держался, но, только переступил порог дома, сполз по стенке и завыл, как побитая псина. Это событие подкосило и так расшатанную нервную систему, и истерика не прекращалась долгое время. Было противно от самого себя, и хоть подсознательно Коля понимал, что всё сказанное никак не сочетается с реальностью, но на некоторое время показалось, что Лапа прав. Ночь протекла спутанно, тяжело, он проснулся с опухшим лицом на полу и впервые не нашел в себе силы привести себя в порядок. Без разбора залез в старые оверсайз шмотки, нацепил очки и поехал работать. Потом еще, еще и еще, и пусть кенты старались выяснить, че такого с ним приключилось, Лида не отвечал. Все догадывались, что дело в Славе, вот только Слава был действительно не причём. Это Лапа. И оттого было больнее.              Он избегал, прятался, молчал, на сцене чувствовал себя некомфортно полураздетым и даже всерьез думал о том, что это с ним что-то не так. Ведь если тело красивое, то никто, особенно близкие люди, обычно не распыляются на такие «комплименты». Думал даже над поведением, но ничего такого за собой не заметил. Кокетничали все вокруг, тогда почему Лапа вдруг высказывает претензии только ему?       Лапа смотрел, Слава тоже смотрел, но Коля уже прочно убедил себя в том, что его презирают. Всё-таки, они крутятся в одном кругу, совсем не контачить не получится, поэтому нужно просто перетерпеть. Пройдёт. Только вот ночами всё-равно бесконечно долго сверлил зеркало глазами и ненавидел себя всё больше с каждой секундой.              А потом перед концертом Лапа подошел и посмотрел так искренне, что он на некоторое время совсем потерял связь с реальностью. Его накрыло волной спокойствия, когда ладони осторожно коснулись плеч, а улыбка Лапы показалась такой теплой, что он мгновенно простил всё на свете. Он в ту же секунду забыл о том, что ему наговорили, обо всех своих ночных истериках, о тяжести на душе, и, если анализировать теперь, повел себя как тряпка без чувства собственного достоинства. Но тогда, почему-то, искренне хотелось, чтобы он был рядом. Пошел с ним на сцену, желательно, весь концерт был рядом, чтобы Коля мог оборачиваться и всегда натыкаться на него взглядом. Это высшее проявление любви и привязанности — позволить разделить с ним такую ответственность как концерт, отдать частичку внимания аудитории и поставить вровень с собой в этот день. Только Лапа отказывается, и Коле бы оскорбиться, но он снова почему-то спокоен. Он просто верит, что Лапа действительно хочет, чтобы этот момент стал особенным. А когда он видит Лапу на вип-балконе, неотрывно глядящего на него, всё встает на свои места. Своё поведение на совместном треке он почти не контрулирует. И как же хорошо, что Лапа соглашается остаться на песню «Звездопад».              После концерта происходит то, что происходит. Коля устал, и он пьет. Вокруг много людей, они шумные, они тоже пьют, а Коле хочется снова ощутить ту безмятежность, которая накрыла его, когда Лапа был рядом. По-настоящему. Он ищет его глазами, натыкается, снова ловит долгий пронзительный взгляд. Зачем он это делает?              И, словно прочитав его мысли, Лапа поднимается с места, направляясь к выходу. В горле, неожиданно, бьётся тревога. Он уходит? Совсем? Даже не попрощается?              Коля догоняет его в коридоре, и вот тогда всё превращается в одну натянутую струну, и в себя Коля приходит лишь тогда, когда губы Лапы накрывают его собственные, когда они сплетаются с странном и не до конца понятном танце тел, который, вполне возможно, перетёк бы в нечто весьма конкретное. Их прервал Руслан, и хоть ситуация мгновенно стала неловокой, они даже улыбнулись друг другу, вышли вполне спокойными и разошлись по разным углам. Лапа с ним попрощался, и Коле даже показалось, что обнимал он его сегодня несколько иначе. Именно поэтому он ждал объяснений. Именно поэтому разозлился, когда не получил объяснений. Но сердце забилось быстро-быстро, когда Лапа честно сказал, что влюблен. Влюблен. Коля едва сдержался, чтобы не ответить взаимностью моментально. И дело было даже не в том, что присутствовала какая-то гордость, её, кажется, рядом с Лапой и в помине не было. Но это было страшно, довериться кому-то, открыть своё сердце, было не просто, и поэтому Коля не торопился. Дал намёк и ждал.              А сегодня они совсем по-киношному сидели на заднем ряду, в 3-d очках, пили газировку и смотрели фильм. И фильм, честно говоря, был весьма посредственным, но Коля чувствовал, что они соприкасаются локтями, и только ради этого смотрел бы все прокаты этого вечера. Только к середине фильма Коля чувствует, как осторожно Лапа обхватывает его ладонь своей. Коля сжимает его руку в ответ. Легкая улыбка расцветает на губах.              — Я тупее ничего в жизни, кажется, не смотрел.              — Ага, — губы сохнут от волнения. Давно Коля вот так невинно не проводил вечера. А в животе стайка разноцветных бабочек.              — Хуйню какую-то выбрал, думал, будет интересно.              — А мне интересно, — как минимум потому, что в зале они совсем одни, и Коля не знает, то заслуга Лапы, который выкупил весь зал, или просто счастливое стечение обстоятельств.              — Реально? Фильм же полная хуйня, — Лапа даже очки с носа стягивает и вопросительно косится на Колю. Чего это он? А Коля хлопает ресницами, смеется, кокетничает, как будто всё очевидно, и это просто Лапа дурачье. По сути, так оно и есть.              — Ага, полнейшая хуета, — соглашается он, а потом снова слегка сжимает чужие пальцы. — Но мне очень интересно.              И скашивает взгляд на Лапу, который, кажется, только теперь понимает и слегка конфузится. Это выглядит мило, потому что, кажется, Коля еще никогда с ним не заигрывал. Ромадов улыбается уголками губ: а ему так хотелось, хотелось бесчисленное количество раз, просто не сосчитать сколько. Только вот беда, он совсем не знает, с кем именно ему хотелось флиртовать. То ли с Лапой, то ли со Славой. Наверное, сейчас это не имеет значения.                     — А… — начинает было Лапа, опомнившись от оцепенения. Бедный, в самом деле никто не научил как реагировать, когда к тебе по-хорошему, — … ты потом домой?                     — Ну конечно, а куда еще? — Коля сверкает на него глазами. Смешной, иногда решимости столько, что деваться некуда, а иногда вот такие глупости спрашивает. — Или у тебя есть предложения поинтереснее?              И по глазам видит, что есть, причём вариантов у Лапы, судя по всему, очень много. От самых невинных до совсем уж неприличных. Только он, почему-то молчит, сверлит глазами в ответ, но молчит. Коля решает не выебываться: в конце концов тяжело тут не только ему.                     — Ну, — попкорн летит в рот, Ромадов особенно не церемонится, делает непринужденный вид, как будто ему эти слова даются проще, чем Лапе, — или мы могли бы сгонять ко мне в кальянку. Что скажешь? Давненько тебя там не было.                     И слава всему, что правит их судьбами, что улыбка на лице Лапы становится такой яркой, что не получается не улыбаться в ответ. Спасибо, что он не отпускает его руки, только легко кивает и переводит взгляд на экран. Сюжетная линия фильма уже давно утеряна, фильм с треском провалился под лед их незаинтересованности, но надо отдать ему должное: на его фоне очень удобно наблюдать друг за другом, а не за сменяющейся картинкой. Коля даже позволяет на секунду прикрыть глаза, чтобы вдоволь насладиться ситуацией. Они вдвоем, в кино, держатся за руку, едят попкорн и, кажется, лучше этого не может быть ничего на целом свете. Сколько бы не было у них денег, Коля, наверное, ни за что бы не согласился провести этот вечер за более дорогим занятием. Разве что прокатиться на тачке. Кстати об этом.                     — Я придумал, куда ты можешь пригласить меня в следующий раз.              — А? — Лапа снова очаровательно зависает. Вообще-то, они и правда не говорили о втором свидании, но чем черт не шутит?              — Б, — Ромадов зачерпывает горсть попкорна и бпспардонно пихает её в рот своему спутнику. — Говорю, в следующий раз хочу на тачке покататься. Ну, знаешь, ночной город, музыка, скорость. Романтично, да?              — Ага, — будь на месте кто-нибудь другой, Коля бы уже разозлился. Больше всего на свете он не любил идиотов и тугодумов. Но Лапа совершенно не такой, просто... Взгляд снова неторопливо скашивается на экран. Вообще-то, он и сам сейчас слегка обескуражен. Одно дело представлять, как они могли бы пойти на свидание, говорить о чувствах, оставаться наедине и доверчиво смотреть в глаза, но совсем другое, когда это происходит на самом деле. И пусть Лапа жестко накосячил, Коля не обижается. Гораздо приятнее знать, что он в самом деле ему нужен. Может, не до конца, раз Слава всё еще с Сашей, но хотя бы какой-то части.       Кудрявая макушка дергается к трубочке, а потом неторопливо опускается на чужое плечо. Что ж, если Лапа в самом деле его любит, у Коли нет ни одного повода отказать.              

      хочешь только мы с тобой между небом и землей?

      хочешь убежим от них? я возьму тебя с собой.

      за руку меня возьми и не думай ни о чем.

                    Постепенно это стало приятной закономерностью. Да, конечно, приходилось быть чересчур осторожными, видеться удавалось редко, потому что Слава всё ещё существовал, претендовал на главенство, но тем не менее очень скоро оба осознали, что чем чаще происходят их встречи, свиданки и зависания, тем невыносимее становится в разлуке. Лапа был абсолютно прав, когда говорил, что им не нужно даже пытаться, потому что этот союз заранее обречён на провал, но Коля, прыгнув в воду, уже не хотел пытаться выплыть. Оставалось тонуть вместе, пока совсем не достигнут дна.              Луна кокетливо гуляла по бульварам, по набережным и дворам, путалась в зеленых листьях деревьев и, наверное, мурлыкала бы, если бы могла. Город остался где-то за спинами, его суета смолкла под неудержимым натиском нетронутой человеком природы, и только мотор гудел над ухом, впрочем, неплохо вписываясь в их сегодняшний вечер. Коля сидел на капоте машины, беззаботно глядя в небо и кутаясь в спизженный у своего путника худак. Лапа копался на заднем, чем, откровенно говоря, вызывал глухое раздражение: ну вот неужели нельзя просто сесть рядом, не суетиться, не выполнять лишних действий? У них, если честно, и так каждая секунда была на вес золота, а он растрачивался непойми на что.                     — Во, — наконец, поиски окончены, и длинные ноги Лапы растягиваются рядом. В руках у Коли оказывается банка энергетика. — Сначала думал выпить взять, но я за рулём, а одному пить как-то…              — Всё правильно сделал, — кивает Ромадов, щелкая язычком-открывашкой. Раздается шипение, и вскоре на языке пляшут пузырьки воздуха. — Не питейное настроение сегодня, а так вполне неплохо.              На небе россыпь звезд, они подмигивают, так и норовя свалиться с высоты на голову. Когда Коля торчал, ему постоянно казалось, что рано или поздно это произойдет. Теперь Коля не торчит, но от Лапы его штырит не меньше. Они уже привычно сцепляют ладони в единое целое, прислоняются спиной к лобовому, вслушиваясь в стрекотание кузнечиков и щебет птиц неподалеку.              — Наверное, следующие пару дней не появлюсь, — произносит Лапа осторожно, стараясь не нарушить хрупкой идиллии, но понимает, что обозначить необходимо. Ему не хочется, чтобы Коля ждал напрасно.              — Понятно, — Ромадов поджимает губы. — Ну, сегодняшний вечер и так неслыханная роскошь, поэтому… Жаль, конечно, но ничего не поделаешь.              Такой ответ был более чем ожидаем. С каждым днём Лапа всё больше убеждался, что именно он прав в выборе объекта обожания. Пока Славкина Саша закатывала истерики просто из-за наличия второй личности, постоянно выставляла ультиматумы и слышать ничего не хотела о компромиссах, Коля принимал правила игры, понимая, что иначе просто не выйдет. Лапа, конечно, представлял, как тяжело ему быть фактическим любовником, который никогда не станет номер один, но в груди трепетало от мысли, что даже так Коля выбирает его. Вместе с тем сжирало чувство вины, но с этим Лапа не мог поделать ничего.       Коля поднимается, садится и смотрит перед собой, на еле заметно колышущуюся траву и редкие огни светлячков. Лапа приподнимается, обхватывая Колю поперёк груди и оставляя на плече мягкий поцелуй.              — Расстроился?              — Немного, — пожимает плечами Коля, позволяя прижать себя к груди. — Я понимаю, что сделать тут нихуя не получится, так что это как будто даже немного успокаивает.              — Прости.              — Да за что ты извиняешься? — Ромадов оборачивается через плечо, и взгляд у него уставший. — Я просто знаешь о чём думаю?              — О чём?              — Если ты говоришь, что Саша это не по-настоящему, потому что она тебе не нравится, то, выходит, я тоже?              — Чего? — Лапа заторможенно моргает.              — Ну… — Коля снова устремляет взгляд вдаль. — Ты не подумай, я вообще не жалуюсь, но просто если я не нравлюсь Славе так, как нравлюсь тебе, то, по твоей логике, я тоже не «по-настоящему».              — Коль, это другое…              — Нет, это тоже самое, — качает головой Ромадов. — Тут просто вопрос, кто из вас сдастся первым.              — Я не сдамся.              — Тогда вы просто сойдете с ума. Или кто-то из нас с Сашей.                     Повисает молчание, и в этом молчании угадываются общие переживания. Лапа жуёт нижнюю губу, но понимает, что Коля прав. Они со Славой ужасные эгоисты, а он даже сейчас не винит никого, не брызжет ядом в Сашу, не сетует на Славу и не давит на Лапу, хотя стоило, потому что его положение здесь явно не выигрышное. Их нежный и романтичный вечер медленно, но верно скатывался в яму уныния. И это было ужасно, потому что оставлять Колю в таком состоянии не хотелось.              — Ты прав, — никому другому он бы в жизни это не сказал. — Но я не знаю, что с этим делать, — и это тоже.              — Я знаю, — и Коля вдруг улыбается. Легко, печально, но так искренне, что внутри что-то обрывается. — В этом и парадокс: никто не сможет решить эту ситуацию без последствий для других. Это очень больно иногда, — если быть честным, то практически всегда, — но, знаешь, я бы все равно не отказался от того, что есть сейчас. Потому что это лучше, чем совсем ничего. Я бы, наверное, не смог жить, зная, что у нас все взаимно, и при этом даже не попытавшись.              И прежде, чем Лапа успевает что-то сказать, Коля оставляет поцелуй на его щеке. Совсем целомудренный, но обещающий, что его слова — правда.              

      а что ты делаешь сегодня после концерта?

      

             Ох, если бы девочки узнали, чем Коля Лида занимается после концертов, они бы вымерли как вид. Одни от горя, другие от счастья.              Сегодня толпа особенно шумная, они гудят, визжат, скандируют Колино имя, подпевают даже громче, чем сам Коля в микрофон. Коля от этого в восторге каждый раз как в первый. И дело даже не в том, что ему правда вкатывает фэйм, просто жить с мыслью, что ты вдохновляешь тысячи людей на что-то большее, удивительно. В их индустрии порой это единственный двигатель. Но сегодня Колю вдохновляло не только это. Его уже длительное время вдохновляло не только это.              Осознавать, что Лапа ждет его у сцены, всегда было приятно и волнительно. Коля не мог себе объяснить, как именно ему удается договориться со Славой и выходить наружу каждый раз, но постепенно это стало своеобразной традицией. Ромадова это действительно радовало.       Он сбегает за кулисы, разгоряченный и взбудораженный, щеки красные, глаза слегка влажные от накативших эмоций и счастья, а там уже ждёт он. И он тоже улыбается, он раскрывает свои объятия, и Коля попадает в его руки, тёплые, надёжные, которым хочется довериться, раскрыться, в которых хочется остаться на целую вечность. И, пожалуй, это самая лучшая награда.              — Ты как опять выбрался? — Коля довольно скрещивает ладони за шеей Лапы, улыбается, щурит глаза, когда ладони опускаются ему на бока. Рай, не иначе.              — Секрет фирмы, — Лапа, конечно, не будет грузить его тем, что Слава в последнее время какой-то вялый, все чаще сдает свой пост и уходит в себя, заставляя Лапу терпеть Сашины истерики, но позволяя проводить с Колей больше времени. Гораздо приятнее скользнуть пальцем под задравшейся майкой, крепко сжать пальцы, так, чтобы с желанных губ сорвался тихий вздох, а потом прикоснуться к ним поцелуем, еще более жарким, чем сам Коля. Хотя едва ли может быть что-то горячее Коли Лиды.              Они целуются в тени, там, где свет от аппаратуры не достигает внесценического пространства, целуются мокро, горячо и долго. Из-под ног уходит земля от того, как всё правильно, как много удовольствия доставляет размеренный танец губ, Лапа чувствует, как мелко дрожат Колины пальцы то ли от перенапряжения на сцене, то ли от напряжения между ними. То, что между ними искрит, заметно невооружённым глазом.       И уже совсем не страшно сползти ладонями на поясницу, а оттуда широким движением по ягодицам прямо в задние карманы. Убить двух зайцев одним выстрелом: и облапать за задницу, и притянуть ближе к себе, чтобы ни миллиметра не осталось, чтобы дышать одним воздухом и ощущать тепло даже через скудные ткани одежды. От Коли не хочется отходить ни на секунду, если бы у Лапы был хвост, он бы радостно размахивал им каждый раз, когда Ромадов появляется в поле зрения. Он обожал свободу, рвался к ней, грыз зубами преграды, но если бы пришлось добровольно посадить себя на цепь ради того, чтобы Коля был рядом, он бы без раздумий это сделал. Откажи ему Коля тогда, Лапа бы сгнил в подсознании и больше бы никогда не вышел наружу. Одна мысль об этом каждый раз колола иголками их общее со Славой сердце. Но Коля здесь, подставляется под его касания, и румянец на его щеках еще отчетливее, чем минуту назад.                     — Бля, как подростки в пубертате, — хихикает он, когда наступает короткая передышка. Коля комкает футболку на его спине. — Увидят же, потом говна не оберемся.              — По сути похуй, по факту ты прав, — Лапа с особенным наслаждением сжимает его ягодицы в ладонях, прежде чем убрать руки и шагнуть в стороны. — Пойдем.              — Куда?              — У каждого крутого музыканта должна быть хотя бы одна группис в гримерке.                     Это, конечно, громко сказано, потому что, кажется, в этой ситуации всё в точности наоборот. Едва за спиной хлопает дверь и поворачивается замок, как Коля оказывается зажат между ближайшей стеной и Лапиным телом. Повезло, что Колина гримерка пустовала, обычно таких чудес, конечно, не случалось. Губы быстро находят друг друга, руки уже смелее скользят везде, где только захочется, уже не нужно так осторожничать, хотя, конечно, некоторые вещи, которые они могли бы себе позволить дома, все еще оставались недоступными. Ловким движением Лапа подхватывает Колю под бедро и вклинивается между его ног, ловя вздох с приоткрытых губ. Кондиционер, конечно, сейчас был бы очень кстати.                     — Пиздец пытка каждый раз сдерживаться, глядя на тебя, — шепчет Лапа, утыкаясь лбом в лоб и позволяя паузу. Опрометчиво, потому что шансы, что их не хватятся, не так велики.              — Результат должен компенсировать затраченные усилия, разве нет? — светлые глаза всегда такие невинные, что каждый раз обманываешься, забывая, на что способен их хозяин. — Шоу закончилось, но для моего самого любимого зрителя предусмотрено афтерпати.              И пока Лапа пытался понять, с чего он больше охуел, то ли с того, что Коля назвал его «любимым», и не важно, что зрителем, то ли с его напора, Ромадов воспользовался замешательством. Оттеснив Лапу вглубь гримёрки, он надавил ему на грудь, заставляя упасть на пошлый бирюзовый диван. Судя по всему, сегодня он станет пошлее, чем его цвет. Коля расставляет руки по обе стороны от головы охуевшего Лапы и наклоняется ближе, но не целует, только лижет чужие губы.              — Два правила: руки не распускать, пока я не разрешу, и делать всё, что я говорю, — интимным полушепотом, змей-искуситель с ангельскими глазами.              Коля с ухмылкой протягивает ладонь, запускает ее в чужую шевелюру и с наслаждением гладит кожу головы, а потом также ловко отталкивается ладонями от дивана, чтобы выпрямиться в полный рост и обойти диван неторопливо переставляя ноги и покачивая бёдрами в кожаных штанах.              — Наслаждайся.               Ладони ложатся на плечи, и пальцы скользят к шее, а оттуда к лицу, медленно и игриво ведут по челюсти, зарываются в отросшие волосы, и Коля нагибается дыша ему на ушко. Лапа тяжело сглатывает.                     — Я люблю дразниться, так что придется потерпеть. но ведь так даже интереснее, да? — Лапа думает, да ради бога, только бы никто не нагрянул в самое неподходящее время. За такое и душу можно отдать, не важнокому.у                     Кончик языка медленно касается мочки, Коля воодушевлен такой игрой, властью над процессом и над Лапой, он бесстыдно соскальзывает ладонями на чужую грудь, пока острые клыки прикусывают ухо. Кожу опаляет горячее дыхание. Лапа чувствует, как в животе всё сжимается и не распускать руки даже на этом этапе совершенно невозможно. Он хочет было потянуться, чтобы коснуться кудрявой макушки, но Коля ловко перехватывает его руку и припечатывает к подлокотнику.              — Я что сказал? Пусть она пока тут полежит, хорошо? Где твое терпение, серьезно.              Ромадов коротко хмыкает. Лапа сжимает зубы, но больше не рыпается. Времени мало, а зрелище слишком охуительное, чтобы потом обломаться. Коля оказывается перед ним, взглядом скользит по серебряной цепочке на шее и ловко цепляется за нее пальцем. Удобно. В приглушенном свете гримерки еще и очень горячо. Особенно когда он дышит в губы, смотрит в глаза, целует несколько раз коротко, дразняще, развязно. Лапа смотрит на него как на божество. Коля отпускает цепочку и, перекинув ногу через бедра, усаживается сверху.              — Не трогать. помнишь, да?              Игривая ухмылка трогает губы, ладони развязно скрещиваются за шеей Лапы, и он двигается на чужих коленях вперед-назад, иммитируя толчки, прикусив губу и откидывая голову назад. Пальцы Лапы до побеления вцепляются в подлокотники.              — Нравится, когда хорошие мальчики сидят у тебя на коленках?              – А ты хороший мальчик? — и голос позорно сдает, сипит, а радужки совсем не видно из-за расширенных зрачков. — Бля-ять.              — Ну, судя по тому, какой ты сегодня послушный, хороший мальчик тут ты, — Ромадов подмигивает. Он доволен тем, что вытворяет. Ему нравится смотреть за тем, как медленно, но верно сдает Лапина выдержка, как сбивается дыхание, как твердеет под его бедрами член. Да, Коля собой очень доволен. А у самого глаза хитрые-хитрые, когда нагибается ближе, чтобы прикоснуться грудью. Лапа тогда пользуется моментом и проводит языком по открывшейся шее, но это Коля тоже просчитал. Спровоцировал.              Коля приподнимается на коленях, снова становясь выше Лапы на голову, широко ведет ладонью по его шее, обхватывая затылок, а другой рукой приподнимает свою сетчатую кофту и тянет вверх, оголяя небольшой участок плоского живота.              — Руками еще нельзя, попробуй как-нибудь иначе, у тебя получится.              Белоснежные зубы закусывают край одежды, и Коля выгибается навстречу, параллельно тянет Лапу за голову к себе, позволяя упереться носом в гладкий живот. Это похоже на влажную фантазию, только вот это реальность, и в реальности Лапа с упоением припадает губами к открывшейся коже, несколько раз влажно целует, чувствуя, как от каждого касания Коля вздрагивает и роняет короткие вздохи. Язык ведет вдоль живота и выше, к ребрам, и тогда вздохи сменяются одним протяжным мычанием. Ромадов тянет его ближе, держит за голову напряженными пальцами. Лапа знает, что Коля тоже возбужден, слышит по издаваемым звукам, чувствует по вздрагивающему животу, а потому совсем скоро ведет носом вниз, к ремню, и самонадеянно пытается подцепить толстую кожу зубами. Сверху слышится смешок.              — Продолжай, и разрешу использовать одну руку.              Коле приходится помочь себе одной рукой, чтобы рот снова был свободен, а другой провести пальцем по щеке Лапы. Эта властность и нежность контрастируют и создают еще более крышесносный эффект. Лапа знает, что это лишь небольшая игра, но вот реальные чувства Коли обнажаются в таких мелочах. И это заставляет его стараться сильнее. Его ангел блестит голубыми глазами сверху и легко поддевает пуговицу пальцами, чтобы облегчить работу, а потом тянет с себя сетчатую ткань, позволяя поглазеть на подтянутое тело. Лапа не медлит ни секунды. Он припадает губами к Колиной груди, как только тот снова опускается ему на бедра, целует, кусается, потому что наконец-то дорвался, потому что раньше мог только представлять и мечтать, а теперь получает. И это невозможно описать словами.       Светлая кожа манит своей доступностью, Лапа, кажется, не чувствует руки, так сильно они сжимают обивку дивана. Хочется. Сука, как же хочется прикоснуться.              Лапа использует запрещенный приём. Он тянется к Колиному лицу, вовлекает того в такой голодный, отчаянный и жадный поцелуй, что Ромадова ведет, и он даже теряется на некоторое время, послушно приоткрывая губы. Они лижутся, кусаются, мычат друг другу в губы, Колины ладони скользят по плечам и шее, пока Лапа не отстраняется.                     — Можно? — севшим голосом спрашивает он, поднимая глаза на Колю и осторожно отрывая ладонь от подлокотника. Пока не трогает, но надеется на милость.                     Коля приоткрывает мутные глаза. Лапа помнит те времена, когда они юзали. Тогда Коля был круглее, но выражение лица было примерно похожим.              — Одну руку.              Коротко, лаконично, по делу, зато весьма ясно и четко. Он даже сам берет ладонь Лапы и опускает себе на живот, ведет ей выше, к груди, а потом отпускает, позволяя свободно действовать самому. Можно было бы сразу опустить на ягодицы, обтянутые кожаными штанами, но он оставляет такую роскошь Лапе, пока сам снова опускается ему на колени и повторяет недавний ритуал, двигаясь вперед и назад, а голубые глаза гипнотизируют, провоцируют. Лапа поддается на провокацию. Лапа ведет ладонью по боку, скользит к груди и выше, потом снова вниз, чтобы обхватить поясницу, впиться губами в плечо, в шею, оставить несколько красных полос от зубов, вызывая дрожь по телу и первые несдержанные звуки на грани со стонами. Коля, надо отдать ему должное, весьма неплохо держится.              — Всё еще нельзя? — спрашивает Лапа, а сам нагло отрывает и вторую ладонь.              — Попробуй, и узнаешь, — Коля кусает свои губы, в ангельских глазах пляшут черти. Лапа скалится. Зеленый свет. Можно. Вторая ладонь ложится на молочную кожу, Лапа обхватывает его бока своими руками, с наслаждением скользит ниже, к ягодицам. Главное все сделать правильно. Так, чтобы его ангелочку понравилось.       Звонкий шлепок по ягодицам заставляет Колю высоко простонать, прогибаясь в пояснице, и он затыкает свой рот ладонью, испуганно округляя глаза, пока второй ладонью сжимает затылок Лапы.              — Какой громкий котёнок. Не переживай, думаю, музыка еще достаточно громкая, чтобы никто снаружи нас не услышал.              Он не сопротивляется, вопреки недавней неосторожности, льнет ближе и дышит в губы горячо, глядя в глаза. Пальцы щекочут шею. Коля накрывает его ладонь своей рукой и позволяет сжать себя за ягодицы ещё раз. Хорошо он придумал с этим правилом, думается Лапе, когда он явственно ощущает возбуждение. И свое, и Колино.       Коле нравится спонтанность сложившейся ситуации, еще больше, кажется, нравится, что Лапа теперь тоже предпринимает активные действия. Тем более, что ладони неторопливо пробираются под резинку белья, и Лапа хищно скалится ему в губы, а говорит только интимным полушепотом.                     — На тебе слишком много одежды.                     — А на тебе?              Коля абсолютно невинно вскидывает брови, как будто не он тут вытворяет непотребства уже продолжительное время, и Лапа смеется. Он сам тянет с себя футболку, и вот теперь они на равных, теперь Коля ведет пальцами по оголенной груди, смотрит довольно, как будто всё еще ведет. Наверное, Лапа позволяет ему сликом многое.                     — Ты охуенный.                     — Нет, это ты охуенный, Коль.                     Шептать вот так, в губы, не прикасаясь, но опаляя дыханием и заставляя мозг туманиться — пиздато. Еще лучше, когда Коля бесстыдно лапает грудак и царапает по нему короткими ногтями.                     — Мне кажется, времени у нас всё меньше и меньше.              — Да, — как бы не хотелось растянуть ласку, а все-таки Ромадов прав. Беспорядочно целуясь, они избавляются от остатков одежды, Лапа валит Колю спиной на мягкую обивку и смотрит сверху, довольный открывшимся видом.              — Как думаешь, сколько людей до нас тут трахались? — абсолютно обыденно спрашивает Коля, как будто интересуется тем, сколько ложек сахара положить Лапе в чай.              — Фу, Коля, — он даже морщится, — это один из тех редких случаев, когда гадости из твоего рта не звучат сексуально. Скажи лучше, у тебя есть смазка и гандоны.              — Смазка есть, в сумке у дивана валяется, а гандон тут только один, и он только что меня раздел, облизал и облапал, — коля смеется, но получает шлепок по ягодице, и его шутливость куда-то испаряется. — Там же. Давай быстрее.                     Когда Лапа отстраняется, Коля может только осоловело моргать и фокусироваться взглядом на потолке, но картинка плывет, и он кое-как выжидает, когда Лапа вернется обратно. А дальше схема весьма понятная, как будто коля делал так несколько раз именно с ним: развести пошире ноги, согнуть одну в колене, пока ладонь удерживает Лапу за затылок, чтобы целовал дольше, глубже, развязнее. Пальцы внутри доставляют слабый дискомфорт, скорее от чувства заполненности, чем от какой-то реальной боли, и в этом плане Коля доверяется. Мычит Лапе в губы, вжимается в них сильнее и просто ждет. Какое-то время на растяжку понадобится, но Коля терпеливый, а Лапа и правда очень осторожный.              А потом Лапа снова отстраняется, Ромадов стонет, когда чувствует пустоту, но мутными глазами наблюдает. Наблюдает, как Лапа разрывает зубами квадратик презерватива, и это пиздецки горячо, как снова нависает сверху, размазывает смазку по стоячему члену, а потом проникает, снова накрывая Колины губы своими. Лапу накрывает такой волной экстаза, что кончить можно только от того, что он внутри, что всё наконец-то принимает именно такие обороты, потому что с Колей хочется и телесно, и духовно. Он издает нечленораздельные звуки прямо Коле в губы, наконец, проникая полностью и замирая так на несколько секунд.                     — Блять, Коля, Коленька, какой же ты охуенный, сука, мне крышу рвет.                      Сдерживать стоны невозможно, да и не хочется, Ромадов закрывает глаза, тянет Лапу ближе, хватаясь за его плечи, и часто дышит, когда тот замирает. Слушает комплименты, а в ушах гул.              — Блять, — полузадушенно хрипит он, кусая губы. Лапы много, он везде, и, если честно, этого все еще недостаточно. Хочется дышать ему на ухо и шептать туда всё, что придёт в голову. — Взаимно, Лап. Я щас с ума сойду, двигайся, пожалуйста.              И Лапа двигается, неторопливо набирает темп, кусает чужую шею, лижется, старается переключить внимание с возможного дискомфорта на себя, на ласку. Только Коле похуй на дискомфорт, он слишком размазан ситуацией, он самозабвенно цепляется пальцами за чужие плечи, царапается, кусает губы и стонет звонко и высоко, часто вздымая грудную клетку. Гиперболизация не всегда плохо, и поэтому он с удовольствием поддается бедрами навстречу, чтобы толчки были еще глубже, еще длительнее, и на первых порах его потряхивает от того, насколько хорошо и правильно ощущается угол проникновения. А потом Лапа начинает вдалбливаться в него мелкими толчками, и Колю совсем размазывает. Он царапает чужую спину до красных полос, опускает руку себе на член и начинает надрачивать в такт толчкам. Язык развязывается, хотя когда он у коли вообще был завязан?                     — Лап, блять-блять-блять, сука…                     По руке прилетает шлепок, и Коля осоловело моргает.                     — Не трогай.                     Толчки рваные, грубоватые, но Колю мажет каждый раз, когда Лапа попадает по простате, его вышибает дугой, с губ один за другим слетают стоны, а тут ещё и не дает к себе прикоснуться. Коля почти не слышит, интуитивно понимает, что от него хотят, только низкий урчащий голос мурашками под кожей.              — Какая же ты сука, — шепчет он беззлобно, но в следующую же секунду скулит: Лапа фиксирует его руки над головой, хватка на запястье сильная, другой рукой хватается за его бедро и, блять, как хорошо, что он не останавливается.              — Хочу кончить с тобой в одно время, так что пока придется потерпеть, — Лапа тоже умеет командовать. А еще он умеет выбивать из Коли совершенно умопомрачительные звуки, от которых всё внутри сжимается, колотится, скулит от счастья. И Коля тоже скулит, порнушно прогибаясь в спине. Лапа чувствует скорую разрядку и помогает ему рукой.              Через некоторое время они, изнеженные и обессиленные, лежат на диване (Лапа на диване, а Коля на его груди), прерываясь на короткие ласковые поцелуи. Совсем скоро нужно будет возвращаться к прежней жизни, но пока они не потревожены никем, и могут продлить эти минуты, когда они предоставлены только друг другу. Коля водит пальцем по его обнаженной груди, они молчат, и в этом молчании чувствуется спокойствие. А потом Коля поднимает голову, хочет что-то сказать, но его безмятежное выражение лица меняется на испуганное. Он даже отскакивает на другой конец дивана, а прежнюю безмятежность сдувает ветром.              — Ты чего, котёнок? — Лапа и сам пугается.              — Почему у тебя глаза Славины?              Лапа оборачивается на зеркало. И правда, глаза голубые, не его. Обычно так бывает, когда он теряет силу, и Слава упорно лезет наружу. Лапа прислушивается к себе. Ничего. Тишина.              — Джетлаг, — первое, что приходит ему в голову. Нужно успокоить Колю, а с этой хуйней они потом разберутся. — Так бывает. Ну ты чего испугался, иди ко мне.              Лапа даже не думает о последствиях. Сейчас Слава дремлет где-то глубоко в подсознании, а он с Колей. Остальное не важно.                     

      почему мне грустно? снова слился с тусы.

      ничего не чувствую. ничего не чувствую.

                           Славы не было на поверхности (в сознании) давно. Он, конечно, вылезал, но на какие-то совсем короткие промежутки времени, а потом уползал обратно. Кутался в тёплые недра сознания и дремал. Находиться у руля в последнее время было совсем невыносимо, никакой радости от жизни он не ощущал: вроде вылезает, на душе легкость и эйфория, а потом, буквально спустя жалких полчаса, снова пустота. Отвратительная, гнетущая, разъедающая сердце и душу, капающая на мозг. И он правда пытался поменять хоть что-то, проводил время с Сашей, с друзьями, садился за музло, гулял по любимым питерским улочкам, ел вкусную еду, вот только еда вся была какой-то пресной, питер казался самым обычным городом в провинции, музыка не писалась, с друзьями было скучно, а от Саши вообще хотелось сбежать куда подальше. Слава ощущал себя как в новой песне Дани Кашина. Типа ходячий труп. Ему было всё равно, что происходит на поверхности, пусть даже Лапа бы сменил место жительства, род деятельности, подстригся бы налысо. Его не ебало. Ему было спокойнее внутри, чем снаружи. Но так, к сожалению, не может быть всё время.              Его выкинуло наружу резко и грубо. Он уверен, что это не было делом рук Лапы, потому что тот недовольно заурчал, а потом совсем затих. Слава огляделся по сторонам. Он на студии, отлично, значит хотя бы Лапа занимается музыкой, а не прозибанием за какой-то хуйнёй. Он за компом, на компе открыта музыкальная дорожка, а на студии совсем никого. Демка называлась «Мы живем за это». Красиво. Только вот Слава абсолютно не имеет представления, что она из себя представляет.              — Прости, пробки ебейшие, — Коля влетел в студию маленьким ураганом. Его волосы были взъерошены, беспорядочными кудряшками торчали в разные стороны, а на губах улыбка. Виноватая. — Ты записался уже?              Слава кинул взгляд на монитор. Голоса еще не было. Что они вообще пишут?              — Нет, — и прозвучало это как-то совсем странно, не то холодно и отстраненно, не то расстроенно. Пиздец, совсем из жизни выпал. Теперь даже не в курсе, что за музыку Лапа пишет.              — Ну ты чего, злишься? — Коля поджимает губы и лезет обниматься. Он теплый и от него приятно пахнет. Кажется, что-то подобное он ощущал там, в подсознании. А потом теплые губы касаются его щеки, и вот тут Слава совсем охуевает. Что, блять, происходит? — Ну прости, я правда очень торопился, на Ланском простоял полчаса.              Коля берет его лицо в свои ладони и разворачивает на себя. Смотрит внимательно, потом хмурится.              — Опять джетлаг? — он вздыхает. Слава перестает понимать происходящее окончательно. Сны при температуре сорок. — Разобрался бы ты уже, чет слишком часто в последнее время. Ну все, родной, не злись. Иди лучше записываться, я понаблюдаю.              А Слава не ебет, что они собирались записывать. Он не имеет ни малейшего представления, а позориться перед Колей почему-то не хочется. Пиздец. Нужно срочно что-то придумать.              — Я не злюсь, — Слава медленно моргает. — Я хочу еще текст перечитать. Иди первым.                     Коля отстраняется, пожимает плечами и идет в будку. Слава нажимает на кнопку, и музыка льется в наушники. Красивая музыка. У Лапы хороший вкус. А потом Коля начинает петь, и атрофировавшаяся музыкальная жилка вздрагивает. Он очень старается, и высокий голос, которым он часто выдает очередной хэппи-хардкор трек, звучит живо, искренне, берет за душу. У Лапы хороший вкус.                     — Коль, — он останавливает музыку. — Попробуй мелодичнее. Не в рэп, а в лирику.                     И Коля ему улыбается, кивает, а потом действительно делает то, чего он от него ожидает. Припев он пишет первым, а Слава почти не дышит, до того надрывно получается, что даже страшно потом испортить своей читкой. Сердце снова бьется. Бьется часто-часто.                     

      значит, должно быть, произошел перезавоз.

                    Такого сильного похмелья не было со Славой уже очень давно, кажется, несколько лет. Он жмурит и не может открыть глаз: солнце слепит, хули он вчера шторы вообще открыл? В комнате обычно полный блэкаут. С другой стороны вообще, блять, не удивительно. Столько, сколько он в себя вчера закидывал, надо еще постараться выпить. Кажется, вчера опять было очень хуево, кажется, Федос утянул его тусоваться, кажется, он мешал всё, что видел, хотя его несколько раз просили остановиться.              Башка трещит, во рту сухо и тело как будто собрало все лестницы в доме. Если лифт так и не починили, то, скорее всего, так оно и было. Слава кое-как разлепляет в глаза, старается прикрыть ладонью палящие лучи из окна и едва не падает с кровати. Во-первых, он не дома. Во-вторых, эту хату он довольно хорошо знает. В третьих, хозяин этой хаты лежит на другой половине кровати, и они, блять, абсолютно голые. Слава шипит, сильно жмурясь. Какого хуя вчера произошло?       Чтобы понять, что делать дальше, нужно было хотя бы вести себя чуть потише, потому что Коля просыпается от его шипения, лениво потягивается и поворачивает своё заспанное лицо к нему. На губах безмятежная и нежная улыбка, он ещё не проснулся, плохо осознает реальность, но его, кажется, ситуация не шокирует. Или…                     — Блять. Слава?                     И тут словно калейдоскопом воспоминания вчерашнего вечера. Вот он бухает как черт, а Коля весь вечер цедит один стакан и смотрит на него так тоскливо, что хочется подойти и спросить, хули ему надо. Вот вертолеты перед глазами становятся всё отчетливее, он уже плохо стоит на ногах, но очень упорно пытается выбраться на улицу, вот его подхватывают чьи-то руки и тянут к такси, усаживают на заднее, заботливо пристегивают, и он узнает в своем спутнике Колю. У Коли глаза совсем печальные, но он всё равно улыбается. А вот Славе становится стыдно, и он тянется его обнять, бубнит что-то о том, какой Коля хороший, потом провал, видимо, уснул в машине, и снова выныривает из небытия уже у Коли в квартире, когда тот пытается стянуть с него худак. Он очень хорошо помнит, как Коля поднимает на него глаза, и грусть сменяется теплотой. Кажется, в это время его рука почему-то касается щеки Ромадова.                     — Привет, Лап. Твой сожитель набухался как свинья. Завтра хуево будет.                     — Прости, Коль, — почему-то извиняется Слава. Лапы рядом нет, даже как стороннего наблюдателя.                     — За что? — Коля ластится под ладонь. — Так хотел тебя увидеть, просто пиздец. Соскучился.                     И на пальцах расцветает поцелуй. Подушечки покалывает. Коля сидит рядом, гладит по колену, а пьяное тело, почему-то, решает подкинуть новый сюприз.                     — Пиздец, и как у тебя стоит в таком состоянии? — Коля весьма красноречиво смотрит ему между ног. Слава и сам не знает, но, почему-то, никак не дает понять, что это нихуя не Лапа. — Сиди, родной, я помогу. Ты еле на ногах стоишь, что уж ты тут сделаешь?                     И дальше совсем непотребное: Коля опускается на колени, Коля расстегивает его джинсы, Коля скользит языком по его члену, Коля берет за щеку, Коля хихикает на его пьяные бредни, Коля втягивает щеки, Коля перекатывает головку по языку. Коля, Коля, Коля, Коля.       И снова Славу выкидывает в реальность, только теперь прошло буквально несколько мгновений, а Коля смотрит на него так испуганно и потерянно, что слова рвутся с языка сами по себе. Пазл в голове постепенно складывается.                     — Нет, не Слава. Это я, Лапа.                     Коля облегченно выдыхает, и ему на лицо возвращается прежнее безмятежное и спокойное выражение. В глазах вчерашняя нежность, он больше не пытается прикрыться одеялом, потягивается, открывая своё обнаженное тело. Слава невольно засматривается.              — Балу, а ну-ка съебни, — прогоняет пса Ромадов и перекатывается поближе. Его мягкие губы касаются плеча. — А чего такой напуганный?              — Не помню нихуя и башка болит, — Слава не знает, как так умело генерирует ложь, но он благодарен себе. Коля вздыхает и кивает.              — Это понятно, Славян вчера так бухал, что я думал придется откачивать потом, — он обнимает Славу поперек груди, опуская подбородок на плечо. — Не знаешь, че у него случилось?              — Не-а, — почему он врет, почему не скажет правды, почему не тянет сбежать из этого сюрреалистического сна? — Да похуй как-то, — наверное, так бы ответил Лапа.              — Недавно еще переживал, че он не показывается и сидит внутри, а щас уже похуй. Не злись ты на него, ну набухался, откуда же он знал, что ты вылезешь наружу? — Коля ерошит его волосы, а потом тянется к губам и целует так трепетно и осторожно, что сердце пропускает удар. Получается, у них с Лапой так постоянно? Как давно? Почему он ничего не замечал? Почему он не отстранится, почему губы двигаются в ответ, а ладонь осторожно придерживает Колю между лопаток. Кажется, он вчера тоже целовал Колю, после того, как тот отсосал ему, и делал он это тоже по своей воле.       Коля больше не реагирует на его странное лицо, только довольно растягивается на кровати звездочкой и лыбится, глядя в потолок.                     — Представляешь, наше первое утро вместе, — говорит он, и сердце, что только что замирало от поцелуя, падает в пятки. Он украл их первое утро. — Я даже не знаю, чем я вчера думал, — а Коля ничего не подозревает, все лежит и улыбается так счастливо. — Ты был такой уставший и пьяный, что хотелось только уложить спать, чтобы протрезвел поскорее, даже не думал, что будет, если утром проснешься не ты, а Слава. Нам, наверно, пиздец был бы, накрылась наша конспирация. Ой, блять, а че я разлегся-то? У тебя же голова раскалывается, а я тут лежу, пизжу. Щас, родной, подожди, я принесу таблетки.              Коля встает и уходит, видимо, на кухню, сверкая голой задницей, а Славе так паршиво становится, что хочется уползти обратно, глубоко-глубоко, и больше никогда не появляться. Какой же он долбоеб. Коля выглядит таким счастливым, он впервые за долгое время улыбается так легко и просто, потому что он любим и любит. Слава перебирает в голове недавние воспоминания: вот Коля грустный, печально цедит виски из бокала, смотрит на Славу, вот он смотрит на Лапу, и в глазах нежность и любовь. Вот он просыпается утром, видит Славу, и в глазах снова печаль и страх. Вот он говорит, что он Лапа, и Коля щебечет воробушком, ластится, целует, смотрит с таким обожанием, что от осознания, что он лишает его этого счастья, хуже, чем от похмелья. Слава ерошит волосы и смотрит на пустую половину кровати. Это действительно из-за него? Впервые разница между собой и Лапой не радует. Вспоминается, как Лапа шарахался от Саши, как собачился с ней, как устраивал им двоим подлянки. И, если так разобраться, Слава ведь не лучше. Он запрещал этим двоим лаже видеться. Пиздец.              Коля возвращается с бутылкой холодной минералки, с блистером, усаживается на самый край, все еще не удосужившись натянуть даже трусы. Его бедра, подкачанные, но все еще круглые, находятся в непосредственной близости от его ладони, и можно без стеснения положить пальцы, погладить, очертить коленку подушечкой, подарить немного ласки, которую он без сомнения заслужил хотя бы за заботу сегодня и вчера. Коля тянет ему воду, выдавливает таблетку на ладонь и гладит по голове, пока он глотает аспирин. Рука в волосах мягко касается кожи головы, гладит лоб, виски, Коля старается не делать никаких неосторожных действий, а Славу от этой внезапной нежности и заботы накрывает.              — Спасибо, — шепчет он, опуская голову обратно на подушку.              — Сейчас полегче будет, — голос у Коли уже тише, но все такой же осторожный. — Потом еще в душ сходишь, будешь вообще свеженький. Давай немного поваляемся, и пока ты в ванной, я приготовлю нам завтрак?              — Давай, — отказать такому Коле сродни преступлению. Тем более когда у него на щеках ямочки, глаза светятся счастьем, а у глаз собираются забавные морщинки. Коля ныряет к нему под одеяло, обнимает поперек груди, притираясь к ней щекой. Слава неосознанно опускает нос ему в волосы. От Коли приятно пахнет шампунем, у него гладкая, нежная кожа, несошедшие засосы по плечам. Слава знает, что это дело рук Лапы, и это странно осознавать. Тело помнит, куда положить ладони, как устроиться так, чтобы было удобно им обоим, тело само его ведет, заставляя поцеловать в макушку. По крайней мере Славе так кажется.              — Вот бы так каждое утро, — вздыхает Коля, гладя его по спине. — Представь, мы просыпаемся, валяемся вместе, потом идем в душ, завтракаем, занимаемся утренним сексом, едем по делам, вечером вместе готовим ужин или едем в рестик, а потом валяемся и смотрим фильмы. Сегодня ты был пьяный, но мы засыпали вместе, и я все равно был самым счастливым. Никогда не думал, что смогу так влюбиться. Жаль, что это невозможно.              Слава вздыхает и тянет Колю на себя, припадая губами к его губам. Коля не заслуживает такого отношения к себе. Слава не знает, что ему делать.              

      я остаюсь один. болят мои глаза.

      квартиру задымило и не видно потолка.

      я ненавижу мир, в котором нет тебя.

                    Лапа появляется в подсознании поздно ночью, когда их общее тело спит и видит десятый сон. В подсознании пахло гарью и, почему-то, жженым сахаром. Казалось, что здесь, внутри, происходит маленький апокалипсис, ещё немного, и с неба посыплется пепел, подует ветер, обжигающий, палящий, снимет кожу вместе с черепом и оставит тлеть на чем-то похожем на асфальт. Ноги жгло, но Лапа стоически шел дальше, надеясь, что поиск сожителя не займет много времени. Так или иначе, исчезновение Славы начинало вызывать тревогу. Они с Колей говорили об этом очень много, и если сначала Лапа не понимал его беспокойства, то потом вскрылось несколько интересных обстоятельств, и вот это стало вызывать вопросики. Потому что Лапа обнаружил, что он не выходил наружу ни на студии, когда они с Колей записывались, ни во время Славкиной пьянки, ни тем более на утро. Коля, узнав об этом, испугался, но тоже ничего не понял, потому что Слава пусть и вел себя странно, но ни одним словом, ни одним движением мускула не выдал себя. Коля сказал, что ходил перед ним голым и лез целоваться. Коля сказал, что Слава даже поцеловал его сам. Вот тебе и джетлаг, успокоил, блять, ненаглядного.              Слава находится среди этого хаоса, и он, на удивление, апатичен и тих, не бьется в агонии, не крушит всё, что попадется под руку, хотя, если быть честным, крушить тут и нечего. Он, как и Лапа некоторое время назад, сидит с листами бумаги, с цветными карандашами, выводит старательно линии, собирая их в единую картинку. Получается не очень, художественного таланта за ними двоими никогда не наблюдалось, только если искусно пиздеть и лить воду в треках. Слава рисует цветными карандашами, а по листу всё равно расползаются черно-серые пятна. И листы по краям обуглены, как будто их спасали из пожара.              — Привет? — такой неловкой их встреча еще никогда не была. Слава не поднимает на него головы, только кивает. — Тебя давно не было.              — Ага.              — Не хочешь выйти, прогуляться?              — Не хочу, спасибо. Тебе же хотелось быть у штурвала, наслаждайся.              Хотелось. Только вот сейчас Лапе как-то совсем не радостно.                     — А где Саша?              — Уехала.              — Надолго? Я не видел ее вещей.              — Насовсем. Мы расстались.                     Слава не смотрит на него. Слава водит карандашами по листам.                     — Прости, это из-за меня, — пытается вывести разговор на приемлемый уровень Лапа. — Тебя долго не было, и она, наверное, не выдержала. Хочешь, я с ней поговорю?              — Не надо. Это я ее бросил.                     Лапа застывает напротив скрюченного Славы с нечитаемым выражением лица. Это совсем не похоже на Славу. Вообще не похоже. Раньше Слава сделал бы всё, чтобы сохранить свои отношения, раньше Слава пиздился бы с ним до крови за первенство, ногами запинывал бы его в самые недра сознания. Теперь Слава будто добровольно уступал тело и сознание. Отходил на второй план.       — Бля, что происходит? — Лапа дергает носом в нервном тике. — Раньше стоило мне сделать шаг в сторону, ты тут же появлялся и устраивал разборки. Теперь ты съебался в подсознание, предварительно бросив Сашу и успев напиздеть Коле, что это я был в сознании вместо тебя. Ещё и засосал его, нахуя?              Рука Славы замирает над листом. Пальцы нервно сжимаются и разжимаются. Кажется, это не самая простая тема.              — Прости.              — Чего? — Слава никогда не извинялся перед ним. — За что, бля? Объясни, наконец, чё происходит.              — Я просто устал, — честно признается Слава, комкая разрисованный лист в ладони. — Устал, а потом попал в тело не в своё время. Не знаю, что там произошло и почему Коля вдруг подумал, что я это ты, но я не смог сказать ему правду. Почему-то не смог. Получается, воспользовался тем, что он нас перепутал. И вот так, попавшись несколько раз, я понял, что ты был прав. Это не Саша правильный выбор. Коля. Я больше не хочу вам мешать.                     Лапа моргает несколько раз. Кажется, у него даже рот приоткрывается от таких новостей.                     — Серьезно?              — Да, — Слава кивает. — Коля хороший. Очень добрый, заботливый, он понимает, что нас двое, и даже если ему не очень это нравится, он не капает тебе на мозг, не лезет вперед паровоза, он… просто хочет быть с тобой? И даже так он забирал меня, ужранного в слюни, к себе, хотя прекрасно понимал, что я врежу не только себе, но и тебе. Так что да, ты был прав, Саша не абсолют, а вот Коля…              Слава замолкает. Он смотрит на испачканные в саже руки и поджимает губы. Подсознание — это то место, где метафоры становятся реальными, так что легко можно понять, что происходит с человеком. Лапа смотрит на испачканного сажей Славу, и понимает, что его состояние сейчас на грани. Он чувствует себя… каким? Грязным? Прокаженным? Лапа ловит пролетающий мимо лист бумаги. На нем весьма отчетливо читается силуэт Коли.              — Слав, — зовет его Лапа, рассматривая художества. — Тебе… Тебе нравится Коля?              — Да, — кивает Слава, кисло усмехаясь. — Заебись, да? То, что ты мне транслировал столько времени, до меня дошло только сейчас. Блять, какой же пиздец, я невыносимый долбоеб. Коля или смотрит на меня так, как будто я у него силой что-то отобрал, или как будто я его сейчас отпизжу. Он когда утром проснулся, у него такие глаза были, а потом я сказал, что это ты, и он сразу другой стал. Я сначала просто пугать не хотел, а потом…              Лапа вздрагивает. Касание к волосам ощущается так реалистично, как будто Коля стоит рядом.              — О, понятно, — кивает он, осторожно улыбаясь, а потом абсолютно беззастенчиво садится рядом. — А я всё понял, когда увидел его заспанного с похмелья у нас на кухне. Его вообще не удивило, что я — это я. Это был первый раз, понимаешь? Когда кто-то узнал и понял.              — Ты оказался прозорливее, чем я.              — Нет, просто у меня не было никого, так что я ни за что и не цеплялся, — беспечно пожимает плечами Лапа.              — Теперь у тебя есть Коля, поздравляю.              — Почему ты не хочешь поговорить с ним, если он тебе тоже нравится?              — Потому что он с тобой.              — Ой, блять, — Лапа закатывает глаза. — Если я не встречался с Сашей, это совсем не значит, что мы теперь обязаны делить партнеров. Технически, мы все еще один человек.              — Даже если так, отношение к нам у Коли совершенно разное, — Слава смотрит на лист в руках Лапы. С бумаги ему улыбаются Колины глаза.              — А ты попробуй, — Лапа треплет его по плечу. — Только не тяни, а то мы коллективным разумом выяснили, что произошла подмена. Он переживает.       

      я буду рядом с тобой. никто не прервет твой сон.

                    

      

я приеду?

kpsssuka

             

где-то через час. не занят?

kpsssuka

      

      

нет, не занят. lilmudota               приезжай. lilmudota                     Вот так просто. Коля не спросил ни зачем, ни кто к нему едет. Как будто это не имеет смысла. Как будто Лапа ведет себя иначе. Как будто Слава бы к нему не поехал. В такси Слава слушает их общий фит. До Коли ему ехать не близко, в пути будет время подумать, осмыслить, только палец сам нажимает на заветный трек. Он боялся слушать его. Было страшно испортить, не услышать симбиоз двух голосов. У Лапы когда-то получилось. Проиграть ему тут было страшно. Возможно, пора перестать соревноваться.              Трек звучит заунывно и мрачно, но неожиданно искренне и правильно. Слава слушает, слушает и внезапно понимает, что симбиоз получился даже лучше, чем мог бы. Они не просто поют, они поют об одном, идеально дополняя бреши друг друга. На припеве по коже бегут мурашки. Все песни о любви в этот момент отсосали и признали свое духовное нищанство. Слава сверлит взглядом обложку. Коля такой же. Коля смеется, но за смехом прячет ранимую и уязвимую душу, Коля умеет искренне, умеет с ебанцой, умеет только так, как может он. Он всего себя положит, чтобы сделать хоть кого-то счастливым своей музыкой. Слава впервые думает о том, сколько людей делают что-то для Коли просто так.              Вжимать дверной звонок страшно. Он мнется у двери некоторое время, набирается смелости, оттягивает момент, потому что абсолютно не знает, зачем приехал. Вернее, он-то знает, увидеть Колю, вот только как обличить это в слова? Как объясниться перед ним?       Тихая трель становится ему приговором. За стенкой раздается лай, Балу кружит на пороге, пока хозяин, наверняка, выбирается из теплых недр комнаты и идет к нему. Слава слишком поздно опормнился: надо было хотя бы цветов купить. Каких-нибудь красивых и нежных, чтобы не с пустыми руками. Ключи поворачиваются в замке, и дверь неторопливо открывается. Коля на пороге такой домашний, в этот раз одетый, на нём растянутая мягкая футболка и шорты чуть выше колена. Слава зависает. Коля зависает тоже.                     — Привет? — неуверенно здоровается Ромадов. — Слава? Или опять джетлаг?              — Нет, это я, — в этот раз смысла врать нет. Конечно можно было насладиться тем вниманием, что обычно достается его собрату, но больше Колю обманывать не хочется. Это нечестно.              — А, — Коля кивает, но Слава уже не может считать эмоций. Слишком волнуется. — Ну проходи.                     И он проходит, неторопливо разувается, потом слишком долго моет руки, будто стараясь оттянуть момент, когда им предстоит остаться наедине, но время идет, и Славе приходится последовать за ним на кухню. Кухня у Коли большая и светлая, уютная, вкусно пахнет чем-то только что приготовленным. Сам Коля себя, кажется, чувствует вполне комфортно, наверное так на нем сказывается домашнее пространство. Слава наблюдает за ним со спины, не может отогнать от себя мысли, что столько времени игнорировал его существование. И привлекательность тоже. Мысли роятся в черепушке: сколько бы он ещё обманывался, если бы не Лапа?              — Голодный? У меня лазанья только приготовилась.              — Да, давай. Спасибо.              — Чай, кофе?              — Чай.                     И снова тишина, только шуршит вытяжка над плитой, щёлкает кнопка электрического чайника, потом кухонная дверца, потом дребезжит ложка в пока еще пустой кружке. Коля кажется даже меланхоличным, непривычно молчаливым, как будто привычная говорливость никогда и не существовала. Но Слава помнит, что Коля может не затыкаться часами. Сейчас он понимает, что любит это до дрожи в пальцах.       Чайник закипает, Коля щедро плещет кипяток в кружку, где уже налит тонкий слой заварки. Не пакетик, какой-то хороший, ароматный чай. Ромадов ставит дымящуюся посудину перед ним и мнется. Хочет спросить, но, кажется, боится услышать ответ.                     — Ты приехал сказать, что лафа закончилась и лавочка прикрыта? — он не смотрит на Славу, он смотрит куда-то мимо, в окно, но Слава готов поклясться, что нечто подобное, происходившее с ним в подсознании, происходит сейчас в сознании Коли.              — Нет, — Слава к кружке даже не прикасается. И, в отличие от Коли, он смотрит прямо. — Я не буду мешать вам с Лапой. Он в курсе.              — А… — реакция похожая на то, что он слышал от двойника. И он точно знает, какой вопрос последует дальше. — А Саша не будет против? Тело-то у вас одно.              — Мы расстались, — Коля поднимает на него глаза. Взгляды, наконец, пересекаются, и больше он не может оторваться.              — Чего? Лапа мне не говорил…              — Он сам узнал недавно, еще просто не успел, — он ожидал от Коли куда более бурной реакции. Радости, блеска в глазах, может даже неуместных благодарностей. Но Коля странный. Коля медлит, жует свою нижнюю губу, а потом подставляет стул ближе к столу и садится рядом.              — И… как ты?                     Это совсем не то, что он должен спрашивать в такой ситуации. Ему бы поинтересоваться, сколько им с Лапой позволено (Слава готов позволить Коле всё), на каких условиях они будут сосуществовать втроем (хоть на коврике, только бы Коля больше не смотрел так испуганно), в чем подвох в конце концов (Слава втрескался, как пацан, повелся на заботу, тепло и ангельские глазки). Но Коля спрашивает про его самочувствие. Лапа чертов везунчик. Слава имбецил.                     — Не знаю, нормально. Это я ее бросил. Так что теперь вам с Лапой ничего не мешает. Я тоже больше не буду.              — Понятно, — Коля вздыхает, трет лицо руками и усмехается. Почему-то не очень весело. — Я… просто хотел узнать, почему ты ничего не сказал. Ни на студии, ни тогда утром. Я лез, клеился, распускал руки, я тебе… — отсосал, да, Коль, можно назвать вещи своими именами. — Ну, просто ты был не обязан терпеть и пережидать, я с вашими «джетлагами» уже начинаю путаться, ты мог просто меня остановить. Я к тому, что вы действительно два разных человека, с разными чувствами и эмоциями, и я не хочу, чтобы ты испытывал дискомфорт. Если я тебе не нравлюсь, не надо делать вид, что все хорошо…                     «Если я тебе не нравлюсь…»                     Эти слова отпечатываются в сознании Славы раскаленным клеймом и оставляют уродливый шрам. Коля не говорит о том, что его, вообще-то, использовали (потому что Слава цеплялся за его волосы тогда с нескрываемым энтузиазмом), не говорит о собственных чувствах. Он снова говорит о них. Даже не о них, а конкретно о нём. Коля думает, что Слава терпит и переживает, а у Славы взрываются фейерверки внутри сердечной мышцы от каждого тёплого взгляда и касания.              Коля тот самый. Слава должен рискнуть.              — …И даже если Лапа будет что-то говорить, не слушай…              — Коль, — он прерывает его сбивчивые объяснения. Коля в самом деле останавливается, позволяет сказать, только вот у Славы у самого вид побитой собаки. Ему кажется, что он ярко ощущает эмоции Лапы, потому что отказа он точно не переживёт. — Вообще-то, ты мне очень нравишься. Я долбоеб, потому что Лапа пытался показать мне это уже очень давно, а я зациклился на другом, возможно, относился к тебе холоднее, чем ты заслуживал… да нет, совершенно точно… но я просто знаю, что ты заслуживаешь гораздо более стабильной и красивой истории любви. И если Лапа тебе нравится, а я нет, я не хочу, чтобы это тебя к чему-то обязывало.              Коля смотрит на него некоторое время. Слава, если честно, уже хочет дать заднюю, потому что молчание давит на мозг, и он чувствует себя маленьким и слабым, не способным на банальные объяснения и распознавание собственных эмоций. Страх липнет к ребрам. Он только что открыл Коле душу, и даже если точно знает, что Коля не посмеётся и не плюнет в нее, но все еще понимал, что может просто не попасть на этот корабль счастья и останется тонуть за бортом в холодном океане. В оцепенении он наблюдается за тем, как губы Коли изгибаются в улыбке, как он тянется ближе, опускает ладони на шею, большими пальцами разглаживает круги под глазами, осторожно и нежно, как делал, когда думал, что с ним не Слава, а Лапа, а потом поддается вперёд и губами касается губ. Коротко, но весьма красноречиво, так, что Слава инстинктивно тянется следом, чтобы продлить мгновение. Коля сверкает своими глазами в ответ.              — Какой же ты всё-таки придурок. Вы оба, если честно, — он вздыхает как-то по особенному и поднимается из-за стола. «Влюблённо,» — прошибает осознанием Славу, и он улыбается в ответ. Коля больше ничего не говорит, только раскладывает лазанью по тарелкам и делает чай на себя тоже, но в воздухе больше нет напряжения. Кажется, Славе тоже повезло. Просто невъебенно повезло.              — Коль, — Слава зовет его по наитию, толком не знает, зачем это делает. Оказывается, слушать себя бывает очень полезно.              — Да? — он оборачивется через плечо.              — Ты такой красивый. Почему я раньше не замечал?              — Неравномерно у вас как-то распределилось, — хихикает Коля, но от дела не отрывается. Скоро тарелки оказываются на столе, и после этого ор осторожно проводит по Славиным волосам, оставляя на лбу мягкий поцелуй. — Взаимно, Слав. Ешь. Еще успеем наболтаться.                     

      положите ее в дурку и ее подругу-суку.

                           Слава впервые оглядывает опустевшую квартиру спокойно. Без страха, без тяжелых мыслей и ощущения, что он устраивает поминки своей жизни. Они с Сашей были вместе очень долго, наверное, слишком долго, чтобы помнить, что может быть иначе. Оказывается, может, и более того это весьма неплохо. Как это часто бывает, осознание масштаба трагедии приходит уже посл трагедии: оказывается, можно не ругаться вечерами, можно приехать домой, достать из холодильника пиво, включить сериал и залипнуть, поглаживая Филю по шерстке и иногда отвлекаясь на телефон. Оказывается, можно не думать о том, что ты как-то не так дышишь, ходишь, существуешь, а просто делать то, что в кайф. Не оправдываться и не отчитываться. Наверное, это и есть свобода.                     

я уже скучаю.

kpsssuka

      

не странно, что я вообще пишу такое?

kpsssuka

      

      не странно)       lilmudota                     я тоже скучаю, слав. спасибо, что сегодня был честен.       lilmudota                            Глупая улыбка теплится на губах. Наверное, стоит немного убраться, посмотреть, что успел натворить в квартире Лапа, пока его не было, но мысли заняты только Колей. Сегодня он улыбался ему, а не Лапе.              — Ну и долбоеб, — раздается на задворках сознания собственный голос. Слава знает, что он ничего такого не думал.              — Блять, хули пугаешь, — хорошо, что он один дома, иначе в самом деле было бы похоже на то, что окончательно слетел с катушек. — Ты откуда это сказал вообще?              — Из башки, конечно, — Лапа цокает недовольно. Слава готов поставить что угодно, что прямо сейчас он закатил глаза.              — Чето раньше ты так нихуя не делал.              — А ты меня раньше дохуя слушал? — пошли взаимные подъебки, значит, все нормально.              — Справедливо.              — Так хули ты от него уехал? Рожа довольная, значит прошло нормально.              — Нормально, — соглашается Слава. — А хули мне было сказать? Коль, можно я на ночь останусь?              — Хотя бы так. А вообще мог нихуя не говорить, он бы не прогнал.              — Знаю. Но это хуйня какая-то, если честно, как будто непоследовательно. Я даже цветов ему не купил, просто приехал, как будто имею на это право.              — А нахуя цветы? Это ж бабская хуйня.              — А ты бы Коле сказал, что это бабская хуйня, если бы он купил тебе красивый букет? — Слава вымученно трет переносицу. Да, этого долбоеба всему учить.              — Ну, нет, но… Ладно, я понял.              — Слава богу, что понял, — одной проблемой меньше. Слава вспоминает недавние сообщения, и губы снова растягиваются в улыбке.              — Хули лыбишься?              — Он по мне скучает, — он делится этим как чем-то очень сокровенным. — Не только по тебе, но и по мне тоже.              — Ясен хуй, — ржет над ним Лапа. — Мы все равно один человек, ебло. Радоваться надо, что Коля любит нас целиком и полностью.                     Слава рад. Лапа машет рукой и уходит на заслуженный покой. Всё-таки так долго тусоваться в одиночку непривычно, стандартного запаса сил хватило едва-едва.              

      и твоя душа, где и моя.

                    Слава бы мог, конечно, позвать Колю к себе, а не приезжать снова самостоятельно буквально через несколько часов, но физически уже наступил новый день, а Коля скучал, тем более что он уверял, будто бы дел никаких на сегодня не запланировал, и будет тухнуть дома так и так.       Слава полулежит на диване. На экране большой плазмы кинчик, где взрываются снаряды, а перекачанный главный герой противостоит толпе мелкосошных врагов, время от времени пыхтя от напряжения и угрожающе сжимая кулаки.                     — Ну и хуйню снимают, да?                     — Вообще пиздец.                     Коля лежит у него на коленях разморенный и довольный, Слава путает пальцы в его кудряшках и гладит по голове. Такая ласка кажется ему самой невинной и уместной в данной ситуации. На столике неподалеку прозрачная ваза с нежно-розовыми бутонами пионов. Коля иногда скашивает на них взгляд, смущенно улыбается и охотнее подставляется под касания. На душе радостно от того, что угодил, хотя в выборе цветов Слава обычно силён не был.                     — Охуеть, ему правда понравилось, — звучит у Славы в голове, и он незаметно кивает. Пальцы соскальзывают к Колиной щеке и мягко проводят по ней. Коля реагирует, оборачивается и дарит ему осторожную, немного смущенную улыбку.              — Попробуй тоже в следующий раз, — Слава надеется, что Лапа тоже услышит его. Пугать Колю внезапным разговором с самим собой не хочется. — Просто выбирай то, что похоже на Колю. Он будет в восторге.              — Слав? — зовет его Коля, перехватывая чужие пальцы.              — М?              — Не уезжай сегодня, ладно? — и голос его звучит так осторожно, как будто он всё ещё не уверен, что его просьбу исполнят. — Если захочешь, конечно…              — Не уеду, — обещает ему Слава и тянет ладонь к лицу, оставляя на тыльной стороне легкий поцелуй.              

      ты сбегала по ночам,

      после этого тебя все искали по ментам,

      по больницам и врачам.

                           Ночью становится холодно. Слава просыпается именно от этого. Он обычно никогда не вскакивает ночами, но даже если просыпается, Коля неизменно дремлет рядом, иногда закинув на него руки и ноги, иногда завернувшись в одеял почти с головой.       Но сейчас Слава переворачивается на бок, хочет обнять Колю, а обнаруживает только пустое пространство слева от себя и смятую простынь. Приходится нехотя разлепить глаза: куда это он намылился посреди ночи? Слава полежал так некоторое время, надеясь, что Коля сейчас вернется, он сгребет его в охапку, и они снова заснут в обнимку как минимум до утра. Но прошла минута, за ней другая, а Коли всё не было. Недовольство зашевелилось в груди. Пришлось пересилить себя и встать на слабые ноги, тело протестовало против пробуждения, глаза никак не могли сфокусироваться на темном пространстве. Слава шагнул из спальни. Из ванной тянулась тонкая полоска света, дверь была приоткрыта, и Слава услышал невнятные звуки. Стало понятно, где нужно искать Колю, он растер глаза ладонями и потянул дверь за ручку. Только к картине внутри он казался не готов.              На полу, подобрав колени к груди, сидел Коля. Он вжимал себя в стенку ванной, сильно оттягивал волосы и прятал лицо в сгибе локтя. Заплаканное лицо. Слезы солеными дорожками струились по щекам, стекали на подбородок и капали на одежду, слезы вымывали цвет из его красивых голубых глаз, слезы заставляли белки краснеть, нос вспухать от влаги. Коля кусал свои губы, стараясь заглушить рыдания.       По спине побежали мурашки. Если быть честным, Слава никогда не видел его таким. Коля был не просто расстроенным, он был сломленным, будто бы разбитым в дребезги. Его прежней силы не было, вместо нее был маленький мальчик, который царапал короткими ногтями свои руки и пытался спрятаться.                     — Коль, — оцепенение отступило и позволило ему сделать шаг ближе. — Коль, что случилось? Кис, малыш, что?                     Слава бездумно упал на колени и потянул к нему руки. Коля их оттолкнул.                     — Уйди, — донеслось из-за его непробиваемой защиты прерывисто и надрывно. Слава охуел. Слава начал судорожно перебирать все свои поступки, чтобы найти возможный проёб.                     — Это зеркало, — устало произнес Лапа в их голове.              — Что? — Слава едва не произнес это вслух, но в реальности просто сидел напротив рыдающего Коли молча и без движения.              — Зеркало, — бесцветно повторил Лапа. — Такая хуйня уже была. Коля просыпается посреди ночи, идет в ванную, видит себя в зеркале, а потом паничка, истерика и невменоз на какое-то время. Я не знаю почему, он мне никогда не говорил. Выяснил только, что пару раз это доходило до вполне реального вреда самому себе.                     Слава сглатывает. Он смотрит на вздрагивающие плечи, слушает приглушенные всхлипы и не знает, что ему делать.                     — Он всегда говорит одно и тоже…                     — Я просто отвратительное уёбище.                     — Блять, не смей его оставить в таком состоянии.              — И не думал.                     У Славы опыта успокаивания паничек хуй да нихуя, только обжабанные друзья, или друзья на отходняках. Он абсолютно не знает, как помочь сейчас Коле, как успокоить и как не сделать хуже. У него по эмпатии твердый троебан, но в таких ситуациях он вряд ли спасёт.       Слава решается действовать. Ещё одна попытка вторгнуться в личное пространство встречается враждебно, Коля отталкивает его руки, мычит, но Слава хоть и дрыщ, но все-таки немного сильнее. Он весьма успешно обхватывает вздрагивающее тело руками, фиксирует запястья и прижимает брыкающегося Колю к себе, губами касаясь виска. Колю бьет крупная дрожь, его руки неестественно сжимаются, нервные тики проходятся по лицу, и он пытается высвободиться, только вряд ли это возможно, когда он потратил столько сил.                     — Коль, это не правда.              — Пусти меня, блять, не трогай.              — Не отпущу. Как ты можешь быть уёбищем, когда ты ебаное совершенство?              — Не успокаивай меня, блять, я не слепой, у меня есть глаза.              — Коль, я люблю тебя, и у меня тоже есть глаза. У нас обоих, — сказал он, имея в виду и Лапу тоже.                     — Молодец, — кивает в подсознании Лапа.              Кажется, эти важные, но до сих пор ни разу не произнесенные вслух, слова, оказались катализатором случившейся бури. Коля не успокоился, но вскинул на Славу глаза, как будто проверяя, пиздит или нет, а потом просто перестал сопротивляться. Позволил обнимать, ласково целовать в висок, гладить по плечам, растирать затекшие ладони, а сам сверли взглядом стык плитки в ванной и смаргивал редкие слезы.                     — Я так больше не могу, — прошептал он, когда истеричные нотки почти исчезли из голоса. — Каждый раз смотрю в зеркало, на открытые части тела, и вижу себя прошлого. Просто кусок жира с ебалом ошибки природы. Сколько бы не упахивался в зале, на муай-тае, сколько бы не мазался дорогущими банками и не ходил по стилистам. Оно не проходит.              — Ты же понимаешь, что это всё не правда? — осторожно спрашивает Слава. — Коль, ты был охуенным, ты и сейчас пиздец какой охуенный. Вес трагедия только для нас самих или для других закомплексованных долбоебов, которым почему-то не похуй на других. У тебя очень красивые глаза, — Слава утирает его слезы подушечкой пальца, — очень красивые губы, длинные ресницы, мягкие волосы. Ты всегда был ярким, эпатажным, от тебя тащатся девчонки. Ну, и мы с Лапой.                     Коля, неожиданно, фыркает и слабо улыбается.                     — Скажи ему, что…                     — Лапа просит передать, что он в тебя влюбился, когда ты с ужасного похмелья проснулся у нас на хате, вышел в трусах на кухню, отжал у него грязную кружку и пил воду из-под крана, — продолжает его мысль Слава. — А я понял, когда ты моё пьяное тело притащил к тебе и выхаживал всё утро. И когда ты на студии пел. Так что если у тебя ещё есть вопросы к твоей привлекательности…              — Это всё очень приятно, конечно, но оно вот тут сидит, — Коля тычет пальцем себе в череп. — И я нравлюсь себе сейчас, когда в сценическом, когда дома, когда просто гуляю. Но иногда оно снова вылезает.                     Слава молчит и кивает. Вообще-то он правда понимает. Пока это не искоренить, само оно никуда не денется.                     — Тогда мы разберемся с этим вместе, — обещает, почти клятву дает. — Пойдем выпьем чаю? Нужно успокоиться и поспать хотя бы чуть-чуть.                     До кухни он несет Колю на руках, ноги того всё ещё плохо слушаются, так что это самый безопасный вариант. Заваривая чай, он слышит осторожный голос за спиной:                     — Слав.              — Что?              — Я тоже тебя люблю. Вас обоих.              

      может, я сошел с ума

      но покажи кто нет.

                    — Завтра вы с Колей идете в киношку, не забудь.                     — Не держи меня за долбоеба, Славян, я помню такие важные вещи. Как песню записали?                     — Охуенно. А ты че не слушал? Дрых опять?                     — Ага, загонял он меня с утра. Только очухался.                     — Сдаешь позиции, старичок. Слушай, я тут подумал, хули мы туда-сюда мотаемся? Может, предложим уже Коле жить вместе?                     — Наконец-то в твою голову приходят хорошие идеи. Я в деле, давай.