Печать молчания

В Манисе осень неумолимо вступала в свои права. Холодные дожди и сырые туманы, налетавшие с гор, безжалостно срывали листву с некогда пышных садов, окружавших великолепный дворец Шехзаде Мехмеда. Но куда более страшная, давящая и зловещая тишина воцарилась внутри самого дворца. Прошло уже долгих два месяца с тех пор, как молодой наследник покинул столицу, и за всё это время ни одна наложница так и не переступила порог его личных покоев. В золоченой клетке гарема шепотки рабынь с каждым днем становились всё громче, ядовитее и тревожнее. Девушки, лично отобранные Хюррем Султан в Стамбуле — лучшие из лучших, признанные красавицы с кожей, подобной нежнейшему шелку, и голосами, напоминающими пение птиц, — по вечерам испуганно собирались у мраморного фонтана в центре главного двора, обмениваясь двусмысленными взглядами. — Он даже не смотрит в нашу сторону, — сокрушалась молодая черкешенка, нервно поправляя золотую нить, вплетенную в её темные волосы. — Вчера, возвращаясь из совета, он прошел мимо нас, и его взгляд был холоднее льда на вершинах гор. Говорят, та страшная лихорадка, что свалила его в Топкапы… она что-то сделала с его сердцем. Отравила его. — Или его сердце навсегда осталось там, в столице, у какой-нибудь знатной госпожи, — вторила ей другая наложница, понизив голос до едва различимого предела. — Слышали, что шепчут евнухи на кухне? Наш Шехзаде живет словно дервиш, давший обет вечного отшельничества. Никакие шелка и танцы не способны разжечь в нем прежний огонь. Эти слухи, подобно невидимому ядовитому туману, проникали в каждый угол дворца, доходя до ушей калфы и старших евнухов. Главный ага гарема, верный Насух-ага, уже вторую неделю не находил себе места от грызущего его страха. Он прекрасно знал, что по приказу Хасеки обязан тайно докладывать в столицу о каждом шаге, о каждом вздохе Шехзаде. Но пустующий «золотой путь» и нетронутые простыни на ложе Мехмеда были тем пугающим фактом, который он никак не мог скрыть от проницательного и скорого на расправу взора Хюррем Султан. Понимая, чем рискует, Насух-ага накануне вечером пошел на отчаянный шаг: он лично подготовил и отправил в покои господина самую красивую, обученную всем любовным ласкам рабыню. Но Шехзаде даже не прикоснулся к ней. Мехмед, едва взглянув на дрожащую от страха девушку, ледяным, не терпящим возражений тоном приказал немедленно увести её прочь, пообещав казнить агу, если подобное повторится. Вечерами Мехмед неизменно оставался один. Он отсылал прочь личную стражу, запрещал слугам зажигать лишние свечи в комнате и часами сидел у окна, угрюмо выходящего на темные, увядающие сады Манисы. Перед ним на низком столике обычно лежал раскрытый трактат по древней философии или подробные карты вверенных ему земель, но строчки и границы безжалостно расплывались перед глазами, теряя всякий смысл. В один из таких глухих вечеров, когда за окном завывал холодный осенний ветер, Мехмед поймал себя на том, что его рука с зажатым в ней тростниковым пером замерла над пергаментом. В полумраке комнаты, нарушаемом лишь тихим треском догорающего фитиля, опасное воспоминание вспыхнуло в его разуме с пугающей, почти осязаемой четкостью. Полуденный зной Топкапы. Пьянящий запах хвои и кипарисов. Карта Манисы, разложенная между ними на деревянном столе. Мехмед медленно опустил взгляд на свою раскрытую ладонь. Ему показалось, что он почти физически ощутил, как его пальцы снова накрывают горячую, мозолистую от рукояти меча руку Мустафы. Это касание в саду было мимолетным, коротким, но оно оставило на его коже глубокое, невидимое для чужих глаз клеймо. Он до мельчайших подробностей помнил, как резко дрогнул тогда Мустафа, как потемнел и изменился его взгляд в секунду до того, как их губы встретились. Шехзаде резко сжал кулак, с такой силой впиваясь ногтями в ладонь, что на коже выступили багровые капли. Он отчаянно пытался этой острой физической болью вытеснить фантомный, сводящий с ума жар. Но стоило ему на миг закрыть глаза, как он снова чувствовал тяжелое дыхание старшего брата на своих губах. Это было его личное, неизлечимое безумие. Он не мог заставить себя пригласить наложницу, не мог заставить себя коснуться чужой, пускай и самой нежной кожи, потому что любое подобное прикосновение казалось ему гнусным предательством того единственного, запретного мгновения под кипарисами. — Уйди… — глухо прошептал Мехмед в звенящую пустоту комнаты, обхватывая голову руками. — Умоляю, уйди наконец из моих мыслей, брат… Но Мустафа не уходил. Он незримо стоял за его плечом в каждой крадущейся тени, отражался в черных стеклах окон и слышался в каждом порыве ветра, бьющегося в стены Манисы. * * * В далекой Амасье внешняя жизнь казалась совсем иной, дышащей покоем и семейной идиллией. Большая терраса дворца была залита мягким светом блеклого солнца, и Шехзаде Мустафа, со стороны глядя, полностью погрузился в государственные дела и радости скорого отцовства. Фатьма-хатун, чья беременность с каждым месяцем становилась всё заметнее, буквально сияла от гордости и счастья. Она сидела на мягких шелковых подушках у самых ног Мустафы, бережно перебирая принесенные им в подарок золотые украшения. — Посмотрите, мой Шехзаде, — она ласково взяла его большую ладонь и нежно приложила её к своему круглому животу. — Ваш сын сегодня особенно беспокоен. Он словно чувствует ваше присутствие и вашу великую силу. Мустафа, переборов внутреннюю судорогу, заставил себя мягко улыбнуться. Он послушно погладил Фатьму по распущенным волосам, и его движения были безупречно ласковыми, теплыми. — Пусть растет сильным и здоровым, Фатьма, — тихо произнес Мустафа, убирая руку. — Нашим пограничным землям в Амасье всегда нужны верные и отважные защитники. Он щедро дарил ей дорогой жемчуг, терпеливо слушал её бесконечные рассказы о девичьих снах и будущих именах для ребенка, но внутри него в этот момент звенела оглушительная, леденящая пустота. Глядя на Фатьму, Мустафа видел лишь декорацию, красивую, правильную картинку, которой он отчаянно пытался заслонить зияющую черную дыру в собственной душе. Каждый раз, когда он обнимал её по ночам, выполняя свой долг, он чувствовал себя подлым лжецом. Его тело находилось здесь, в Амасье, но его мятежный дух всё еще блуждал в тех далеких кипарисовых аллеях Стамбула, которые он на коленях клялся забыть. Поздней ночью, когда дворец погрузился в глубокий сон, Мустафа закрылся в своем рабочем кабинете и приказал вызвать Ташлыджалы Яхью. Преданный поэт вошел тихо, выглядя крайне обеспокоенным — он уже не первый день видел, что его господин за последние недели превратился в бледную тень самого себя. — Какие вести пришли из Манисы, Яхья? — спросил Мустафа, не поднимая глаз от разложенных документов, но его пальцы при этом судорожно сжали край стола. — Говори только правду. Без прикрас и пощады. Яхья надолго помедлил, прекрасно понимая, что его следующие слова могут стать той самой искрой, которая взорвет этот пороховой погреб. — Шехзаде… Вести из санджака вашего брата приходят крайне тревожные, — осторожно начал поэт, понижая голос. — Мехмед физически здоров, он мудро и справедливо управляет Манисой, снискав уважение местных беев, но… его гарем пуст. Слуги шепчутся, что он не принял ни одной наложницы с самого дня своего приезда. В народе и среди местной знати уже поползли грязные, опасные слухи о его тайном недуге или мужском бессилии. Хюррем Султан в столице в настоящей ярости, она шлет туда доверенных калф одну за другой, но Мехмед непреклонен. Он заперся в своих покоях и живет как затворник, никого не подпуская к себе. Мустафа медленно, словно через силу, поднял голову. В его глазах, подернутых пеленой усталости, вспыхнул такой яростный, безумный огонь, какого Яхья не видел со времен их отъезда из Топкапы. Это было не просто сочувствие — это была их общая, неразделенная боль, отозвавшаяся в сердце старшего брата с утроенной силой. — Значит, он тоже… — едва слышно прошептал Мустафа, чувствуя, как перехватило дыхание. Он понял всё без лишних объяснений. Мехмед не просто тосковал — он с пугающей верностью хранил память о том секундном безумии, которое они разделили в саду. И эта верность теперь сознательно губила его брата, лишая его будущего, престола и чести в глазах отца. Мустафа резко встал со своего места, с грохотом отшвырнув тяжелое кресло назад. — Яхья, немедленно готовь коней! — Мустафа уже стремительно срывал со стены свой тяжелый походный плащ. — Мы выезжаем. Прямо сейчас. Яхья замер на месте, не веря собственным ушам, а его лицо побледнело. — Куда, Шехзаде?! Побойтесь Аллаха, на дворе глухая ночь, а до Манисы долгие дни тяжелого пути через горы! — Объяви страже и Махидевран Султан, что я уезжаю на дальнюю инспекцию западных пограничных крепостей и охоту в лесах! — приказал Мустафа, его голос звенел от непреклонной решимости. — Возьмем лишь пару верных воинов из личной охраны, которые будут молчать под страхом смерти. Мы доедем до границы санджака, а оттуда под покровом ночи оторвемся и тайно пересечем земли. Я должен быть в Манисе. — Шехзаде, умоляю вас, опомнитесь, это же чистое безумие! — Яхья отчаянием преградил ему путь к дверям, его голос дрожал от ужаса перед неизбежным. — Вы собираетесь тайно явиться в санджак к брату, фактически покинув свои земли без высочайшего приказа Повелителя! Если об этом прознают шпионы Хюррем Султан или, упаси Всевышний, сам Падишах — это объявят государственной изменой. Вам не сносить головы, Шехзаде! Это верный путь к плахе, вас уничтожат! Мустафа резко шагнул вперед, мертвой хваткой схватил Яхью за плечи и с силой встряхнул его. Его лицо было искажено лихорадочной, пугающей решимостью человека, которому больше нечего терять. — Пусть это назовут изменой против Султана, Яхья! Пусть! — выкрикнул Мустафа, тяжело дыша прямо в лицо другу. — Но я больше не могу и не стану совершать предательство против самого себя и против него! Мехмед медленно умирает там, в своей удушающей тишине, и виной тому — я и моя трусость! Я обязан увидеть его. Хотя бы один-единственный раз, чтобы остановить это безумие. Иначе я сам не доживу до следующего рассвета! Мустафа решительно оттолкнул поэта в сторону и быстрым, размашистым шагом направился прочь из кабинета. Спустя короткое время глухой, яростный стук копыт, бьющих по камням дворцовой площади, разорвал ночную тишину спящей Амасьи. Всадники скрылись в непроглядной темноте осенней ночи, направляясь в сторону Манисы — навстречу своей неминуемой гибели или своему последнему спасению.