Извращённая месть

Селия Фальконе 15 лет

Машина неслась по ночному Лас-Вегасу на скорости, которая вряд ли вписывалась в понятие «здравый смысл», не говоря уже о правилах дорожного движения. Город горел миллионами неоновых вывесок, сливаясь в одну яркую, слепящую полосу. Мне приходилось то и дело выруливать на встречку, обходя бесконечную вереницу слоупоков, которые плелись так медленно, будто у них в запасе было вечное лето. А у меня лета не было. У меня был адреналин в крови и дикое желание не распрощаться с жизнью, вжимаясь в кожаное кресло новенького Bugatti Chiron. Его я ненадолго «одолжила» из семейного гаража. Ладно, признаю: угнала. Хотя вряд ли Савио заметит отсутствие одной игрушки среди десятка других — наш гараж напоминал скорее выставку достижений мирового автопрома, чем парковку. Стрелка спидометра замерла на отметке сто двадцать миль, когда в зеркале заднего вида вспыхнули красно-синие огни. Две патрульные машины. Внутри всё на секунду ёкнуло, но не от страха, а скорее от азарта. Даже не пытаясь улизнуть — это было бы слишком просто и даже скучно — я, как самая законопослушная гражданка, сбросила скорость. Шины жалобно визгнули, когда я прижалась к обочине в первом же разрешенном месте. К водительской двери подошел офицер лет сорока. Вид у него был максимально суровый: челюсть кирпичом и солнцезащитные очки, которые он не снял, несмотря на то что солнце уже давно село. Это вызвало у меня невольную усмешку, которую он, впрочем, не мог разглядеть за тонировкой. Мужчина требовательно, даже как-то брезгливо, постучал по стеклу толстыми пальцами. Я сделала глубокий вдох, послушно опустила стекло и нацепила самое невинное выражение лица, на которое только была способна. Глаза-блюдца, капля растерянности, губки бантиком — классика. — Что-то не так, сэр? — голос прозвучал приторнее, чем я планировала. Даже самой тошно стало. — «Что не так?» — переспросил он, наконец снимая свои нелепые очки и глядя на меня как на умалишенную. — Ваша скорость была не меньше сотни, мисс, хотя здесь разрешено всего шестьдесят. Вы куда-то очень торопитесь? В тюрьму, например? — Вообще-то, было сто двадцать, — любезно поправила я, не удержавшись. Терпеть не могла, когда принижали мои достижения, даже такие сомнительные. — Дерзите? — его лицо налилось багровым цветом. — Не в ваших интересах, мисс. Предъявите права и документы на машину. Его тон стал жестким, приказным. Он уже явно предвкушал, как будет оформлять протокол на «богатую папину дочку». — Боюсь, прав у меня нет. По возрасту не положено, знаете ли. — Вы шутите? — он нахмурился, его рука непроизвольно легла на кобуру. — Живо назовите имя и выходите из машины. Руки так, чтобы я их видел. Бедняга. В этот момент мне стало его почти жаль. Он ведь просто делал свою работу, даже не догадываясь, как сильно вляпался, выбрав именно эту машину для своей ночной охоты. — Селия… — медленно произнесла я, пробуя имя на вкус и добавив к нему самую лучезарную улыбку из своего арсенала. — Селия Фальконе. Мир вокруг нас будто замер. Лицо полицейского в мгновение ока превратилось в каменную маску, а весь его грозный вид осыпался, как сухая штукатурка. Кадык нервно дернулся вниз-вверх, а в глазах промелькнул тот самый лихорадочный блеск, который я видела слишком часто. Страх. Я привыкла к тому, что моя фамилия внушает первобытный ужас даже тем, кто должен охранять закон. Спасибо репутации моей семейки, которая держала этот город за горло. — Чтобы это… — он запнулся, пытаясь обрести дар речи. — Чтобы это было в последний раз, мисс Фальконе. Хорошего вечера. Берегите себя. Офицер явно хотел добавить что-то еще, возможно, прочитать лекцию о безопасности, но передумал. Он развернулся и почти бегом бросился к своей машине, будто за ним гнались все демоны ада. Подняв стекло, я вновь завела двигатель. Салон наполнился приятным рокотом мощного мотора. С коротким ревом я сорвалась с места, оставляя копов в облаке пыли и запахе жженой резины. Пора было возвращаться домой, пока отсутствие Bugatti Савио действительно не стало проблемой. В этом городе мне никто не смеет перечить. Никто не осудит и не предъявит обвинений — просто побоятся. Моё имя — это не просто набор звуков, это броня и ключ от всех дверей одновременно. Не то чтобы это делало меня беспринципной стервой или избалованной принцессой. У меня есть свои моральные ориентиры, которых я строго придерживаюсь. Просто иногда я пользуюсь тем, что дано мне по праву рождения. Фальконе, мать вашу! И я горжусь этим. Горжусь своей семьей, тем, кто я и откуда. В мире, где каждый пытается тебя сожрать, лучше быть той, чьи зубы острее всех. Минут через двадцать я миновала высокие кованые ворота и припарковалась во дворе. Дом… здесь всегда было удивительно спокойно. Тень деревьев и мягкий свет фонарей создавали иллюзию абсолютной безопасности и покоя. Парадокс, если задуматься. Каждый мужчина в этой семье — убийца, чьи руки по локоть в крови. Я с самого детства погружена в изнанку этого жестокого мира, видела лица, искаженные ужасом перед моими братьями, но это не вызывает у меня ни отвращения, ни страха. Для всего мира они — монстры из ночных кошмаров, для меня же — единственные люди, за которыми я чувствую себя как за бетонной стеной. Я просто стараюсь… не анализировать лишнего. Не копаться в том, сколько жизней оборвалось ради того, чтобы я могла спокойно спать. Я прошла по дорожке к излюбленному месту отдыха нашей семьи. Ночной воздух здесь был пропитан запахом хлорированной воды и дорогого табака. У бассейна, в расслабленных позах, сидели Алессио, Массимо и Невио. Даже в моменты отдыха от них исходила едва уловимая угроза — хищники, которые никогда не спят по-настоящему. Стоило мне подойти ближе, как все трое синхронно обернулись в мою сторону. Их взгляды, острые и пронзительные, мгновенно смягчились, когда они узнали меня, но я знала: за это минутное проявление нежности любой другой отдал бы жизнь. — Тебя не было весь день, — Массимо произнес это ровно, но в глубине его глаз на мгновение вспыхнуло то самое беспокойство, которое невозможно уловить, если не знать его всю жизнь. Он всегда был пугающе точной копией отца: холодная логика, безупречная выправка и броня, которую не пробить, сколько не пытайся. Только здесь, на террасе, когда солнце лениво опускалось за горизонт, он позволял себе чуть расслабить плечи и перестать напоминать бездушную машину. — Всего шесть часов, — я фыркнула и плюхнулась на шезлонг между братьями. Алессио послушно убрал руку с подлокотника, освобождая место, чтобы я могла устроить голову у него на груди. От него пахло дорогим одеколоном и горьким табаком. Он молча сжимал в пальцах сигарету — она истлела уже наполовину, а длинный столбик пепла готов был вот-вот сорваться вниз. — Шесть часов и ни единого звонка, — вклинился Невио. В его голосе сквозило знакомое раздражение. Как и все мужчины в нашей семье, он считал, что мир вращается правильно только тогда, когда он лично контролирует каждый наш вдох. — Я же писала! — я вскинула ладони, пытаясь защититься от их тяжелых, сверлящих взглядов. Массимо и Невио смотрели так, будто я совершила как минимум государственную измену. Единственным островком спокойствия оставался Алессио, который лишь лениво пустил дым в сторону. — Одно сообщение? «Ок» — это, по-твоему, отчет? — Массимо приподнял бровь. — Ой, да бросьте! Как видите, я жива, цела и даже в отличном настроении. Перестаньте вести себя так, будто я сбежала в открытый космос. — Мама сходит с ума, — наконец подал голос старший, и эта фраза ударила по моей совести больнее любых упреков. Я издала длинный, полный страдания стон и нехотя оторвалась от теплого плеча Алессио. — Черт. Ладно, пойду явлюсь ей. Выпутавшись из объятий братьев, я проскользнула между плетеными креслами. Я почти физически чувствовала, как их взгляды упираются мне в спину, пока я вприпрыжку бежала к дому, надеясь, что мой виноватый вид смягчит мамин гнев. На кухне царило то самое густое, осязаемое неспокойствие, которое обычно предшествует буре. Мама с каким-то болезненным остервенением вымешивала крем в глубокой чаше, бедный миксер в её руках надрывно гудел, словно этот шум мог заглушить её собственные мысли. Тёмные волосы были стянуты в безупречный высокий хвост, полностью открывая её лицо. В свои сорок с небольшим она выглядела невероятно, сохранив ту редкую красоту, которая с годами становится только заметнее. Глубокий загар выгодно подчеркивал белизну её зубов и пухлые губы — те самые, что она по наследству передала и мне. Её глаза, темно-карие, цвета крепко заваренного кофе, всегда смотрели на мир с такой нежностью, что это тепло ощущалось кожей. Но сейчас в них плескалась тревога. На ней было простое, облегающее платье насыщенного алого цвета. Мама носила красный практически постоянно, превратив его в свой личный манифест. Я уже давно не воспринимала её в другой палитре. — Мам… — я негромко позвала её, слегка постучав костяшками пальцев по холодной мраморной столешнице. Но как бы я ни старалась войти незаметно, мама всё равно вздрогнула. Она резко обернулась, и на мгновение в её взгляде мелькнул страх, который тут же сменился облегчением. В следующее мгновение она уже была рядом. Её тёплые руки обвили моё тело, прижимая к себе так крепко, будто я могла испариться, если она ослабит хватку. В этом кольце рук стало уютно и бесконечно хорошо. От мамы всегда пахло домом: чем-то родным, сладким, смесью ванильного сахара и самой мамы. — Ма, ну ты чего… — пробормотала я ей куда-то в ключицу, утыкаясь носом в шелковистую кожу. — Я же просто выйти погулять решила. Зачем ты так накручиваешь себя? — Девочка моя, я так с ума сойду, — её голос слегка дрогнул. Она отстранилась, но не отпустила меня, а заключила моё лицо в мягкий плен своих ладоней. — Ну неужели тебе трудно просто ответить на звонок? Всего одно слово в трубку, Селия, и моё сердце на месте. — Такое ощущение, что из всех детей в этом доме самый низкий кредит доверия — у меня, — я попыталась выдавить шутливую усмешку, хотя внутри кольнуло чувство вины. — Не в этом дело, милая. За твоих братьев я тоже переживаю безумно, — она грустно улыбнулась, поправляя выбившийся локон у меня на виске. — Я мать, я просто не умею по-другому. Но они мужчины… взрослые, самостоятельные. Это немного другое, чем… — Чем я? — я картинно закатила глаза, чувствуя, как внутри закипает протест. — Снова эти правила? Девочкам нельзя, девочек нужно оберегать под стеклянным колпаком? — Селия, — мама чуть сильнее сжала мои щёки, заставляя меня сфокусироваться на ней и прервать мой внутренний бунт. — Да? — я недовольно вздохнула, встречаясь с ней взглядом. Между её идеально выщипанных бровей пролегла тонкая морщинка — верный признак того, что она расстроена. — Я люблю тебя, — выдохнула она, и вся моя злость моментально осыпалась пеплом. Она притянула меня к себе и оставила на лбу мягкий, невесомый поцелуй. — И я тебя, — ответила я уже гораздо тише. — Папа дома? — Твой отец с дядей уехали по каким-то срочным делам, — мама вернулась к своим кексам, стараясь придать движениям обыденность. — Я не стала расспрашивать. — Неудивительно, — я знала этот тон. В нашем мире «дела» означали то, о чём женщинам знать не полагалось. — Ну, я тогда пойду к себе. Попробую сделать вид, что занимаюсь чем-то полезным. Схватив из вазы на столе крупное зеленое яблоко, я направилась в сторону своей части дома. Уже в дверях я обернулась: мама всё так же стояла у стола, провожая меня взглядом. Она едва заметно покачала головой, но я успела поймать её слабую, едва уловимую улыбку.