Извращённая месть

Тьма не была долгой — она была тяжёлой, как сырая земля. Когда я снова приоткрыла глаза, мир перестал вращаться, но на смену головокружению пришла свинцовая тяжесть вместе с запахом дорогой кожи, смешанным с ароматом мужского парфюма и… пороха. Я не сразу поняла, что не лежу, а почти утопаю в чьих-то руках. Было тепло — слишком тепло после того ледяного бетонного пола. Над головой раздавалось ровное, тяжелое дыхание. Я шевельнулась, и в ту же секунду объятия стали крепче, словно меня боялись выпустить или, наоборот, пытались защитить от всего мира. — Тише, Лия. Я здесь, — низкий, бархатистый голос Алессио прозвучал совсем рядом с моим ухом. Я с трудом разомкнула веки. Первое, что я увидела — его подбородок и жесткую линию губ. Я лежала у него на коленях, прижатая к широкой груди, пока он баюкал меня, как раненого зверя. — Алессио… — мой голос был похож на сдавленный и болезненный стон. — Спи. Тебе нужно забыть то, что там было, — он осторожно коснулся ладонью моей щеки, и я почувствовала, как сильно дрожат его пальцы. Он был в ярости, но эта ярость была направлена не на меня. Впереди послышался резкий щелчок зажигалки. — Забыть? — раздался ледяной голос Массимо с переднего сиденья. Он сидел, вперив взгляд в ночную дорогу, его спина была прямой и жесткой, как натянутая струна. — Такое не забывается. Она наплевала на свою безопасность, ослушалась. Что было если бы мы не пришли? — Закрой рот, Массимо, — холодно отозвался Алессио. — Ей нужно прийти в себя. Оставь свои нравоучения для отчета. — Ты её защищаешь? — Массимо резко обернулся, его глаза сверкнули в полумраке салона. — Вы видели её руки? Видели её глаза? В них не было страха. В них была жажда крови, она, блять, становиться как мы! Алессио глухо зарычал, и я почувствовала, как его мышцы напряглись под моей головой. — Массимо, еще одно слово, и я вышвырну тебя из этой машины на ходу, — прошипел он, сильнее прижимая меня к себе. — Её накачали какой-то дрянью. Она защищалась. Этот ублюдок получил то, что заслужил. Мало того, что он подох быстро. Я закрыла глаза, утыкаясь носом в сгиб локтя Алессио. Его тепло убаюкивало, но слова Массимо ядовитыми иглами впивались в мозг. Жажда крови… Неужели это правда? Тишина в салоне стала настолько плотной, что казалось, её можно коснуться рукой. Я чувствовала, как Алессио баюкает меня, как его сердце бьётся ровно и сильно — мой единственный якорь в этом океане безумия. Он всегда был моим щитом, моим самым близким человеком. У нас была особая связь. Именно Алессио был тем, к кому я шла когда паршиво, для него я была не просто сестрой, я была «Его Лия». — Она была не в себе, — негромко повторил Алессио, поглаживая меня по плечу. В его голосе звучала непоколебимая, почти слепая уверенность. —Этот ублюдок накачал её и хотел воспользоваться. Я судорожно выдохнула, чувствуя, как по щеке катится обжигающая слеза. Хватит. Его вера в меня была самой прекрасной и самой невыносимой пыткой. — Никто меня не накачивал, — прошептала я. Мой голос, хоть и слабый, прозвучал в замкнутом пространстве машины как раскат грома, раскалывающий небеса. Рука Алессио, гладившая мои волосы, замерла. Я почувствовала, как всё его тело в одно мгновение окаменело, превращаясь в холодный монолит. — Что ты сказала? — его голос стал неестественно тихим, лишенным всяких красок. Так звучит пустота перед обвалом. — Это... это была я, — я заставила себя открыть глаза и посмотреть на него. В полумраке его лицо казалось гипсовой маской, на которой застыл ужас. — Я сама приняла. Крис просто... просто оказался под рукой, когда меня накрыло. Да… он воспользовался, но я сама довела себя до такого состояния. Пальцы Алессио судорожно сжались, едва не причинив мне боль, но он тут же ослабил хватку, будто испугавшись собственной силы. В его глазах, всегда полных нежности ко мне, я увидела нечто страшное — крушение целого мира. Он смотрел на меня так, словно я внезапно заговорила на мертвом языке. Алессио не хотел, чтобы я была как он. Он годами берег меня от этой тьмы, чтобы в итоге обнаружить, что я сама впустила её в вены. — Нет, Селия... — выдохнул он, и в этом коротком слове было столько разочарования, что мне захотелось исчезнуть. Массимо на переднем сиденье резко отвернулся к окну, уставившись в непроглядную черноту ночи. Я видела в отражении стекла, как его челюсти сжались так сильно, что на скулах заиграли желваки. Его хваленая железная выдержка, его ледяное спокойствие дали трещину. Он не сказал ни слова, но то, как он судорожно сжал кулаки на коленях, выдавало его с головой. Его вера в «правильную» сестру, которую нужно защищать, рассыпалась в прах, оставляя лишь глухую ярость и разочарование. В этот момент из-за руля донесся короткий, сухой смешок. Невио. Он даже не обернулся, но я кожей почувствовала его ледяную усмешку. — Ну надо же. — процедил он, и в его голосе яд смешался с чистой сталью. — Оказывается, наша маленькая принцесса не просто кусается, она еще и сама выбирает себе яд. Браво, Селия. Ты разочаровала даже меня, а я, признаться, никогда не питал иллюзий на твой счёт. Невио сильнее сжал руль, и машина вильнула на пустой трассе, подчеркивая его скрытое неодобрение. Он бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида, и его глаза сверкнули холодным блеском. — И что теперь? — его голос стал жестче, в нём прорезалась властная, пугающая интонация. — Что ты скажешь родителям, Селия? Как думаешь, что Нино и Киара подумают, когда узнают, что их драгоценная дочь — не жертва обстоятельств, а обычная наркоманка, которая в приходе забила человека до смерти? Ты думала, как они посмотрят на тебя завтра? Или «кайф» стоил того, чтобы стереть их гордость в порошок? Слова Невио били наотмашь, лишая последних сил. Тяжелее всего было чувствовать, как Алессио медленно, почти незаметно убирает руку от моего лица, будто боясь испачкаться о ту правду, которую я только что на него вывалила. Наше безграничное доверие, наша особая связь, которая строилась годами, сейчас лежала между нами окровавленным осколком. Машина замерла перед парадным входом, обдав гравий облаком пыли. Тишина, воцарившаяся в салоне, была не просто гнетущей — она была траурной. Алессио первым отстранился от меня. Его руки, еще мгновение назад бывшие моей единственной защитой, теперь лежали на его коленях, неподвижные и чужие. — Выходи, — бросил Невио, и в его голосе лязгнула сталь. Мы вошли в дом. Общая гостиная, встретила нас запахом дорогого табака и старого виски, что означало что женщины семьи уже спят. В центре, словно три темных божества, ждали старшие. Отец поднялся с дивана в ту же секунду, как мы переступили порог. Его лицо, обычно напоминающее холодный мрамор, сейчас казалось высеченным из гранита — неподвижное и беспощадное. В отличие от остальных, он выглядил менее безумно, но в этой статичности ощущалась мощь затаившегося хищника, готового к броску. Рядом, вальяжно откинувшись на спинку кресла, расположился дядя Римо. Его дикие, непредсказуемые глаза мгновенно впились в меня, сканируя каждый сантиметр разбитого лица и окровавленных рук. Он всегда чуял запах хаоса за милю, и сейчас этот аромат явно доставлял ему удовольствие. Чуть поодаль, прислонившись к каминной полке, замер Савио. Он задумчиво вертел в руках массивную зажигалку, и его обычно веселое лицо сейчас отливало свинцовой серостью. Массимо встал у камина, скрестив руки на груди, — воплощение угрюмой решимости. Алессио замер за моей спиной, превратившись в безмолвную тень моего позора. Я сделала несколько шагов вперед, чувствуя, как предательски подрагивают колени. Кровь Криса на моих руках уже подсохла и стягивала кожу, липким панцирем напоминая о каждой секунде недавнего безумия. — Вы долго, — голос отца прозвучал негромко, но этот тон заставил братьев напрячься, а меня — вздрогнуть всем телом. — Возникли осложнения, — коротко бросил Невио. — Осложнения? Судя по её виду, она устроила там настоящую бойню, — Савио покачал головой, переводя тяжелый взгляд с брата на меня. — Нино, ты учил её самообороне, но это… это больше похоже на почерк Римо в его самые безумные годы. — Она убила парня в клубе, — чеканя слова, произнес Массимо. Его голос не дрогнул, но я видела, как он намеренно смотрит поверх голов старших, лишь бы не встречаться со мной глазами. — Забила его до смерти. Мне пришлось… закончить это. — Она защищала свою честь, — глухо вставил Алессио, предпринимая последнюю, отчаянную попытку спасти мою репутацию перед лицом семьи. Римо вдруг издал негромкий хриплый смешок, от которого по моей спине пробежал ледяной холод. Он подался вперед, вглядываясь в мои расширенные зрачки. — Свою честь? — протянул он, и в его вкрадчивом голосе послышалось опасное веселье. — Ну-ка, посмотри на меня, племянница. Твой брат хочет верить, что ты — жертва. А я смотрю на тебя и вижу ту же искру, что горит в глазах тех, кто познал вкус крови и навсегда выпустил своих демонов наружу. Я открыла рот, пытаясь выдавить хотя бы слово оправдания, но горло словно забило сухим пеплом. Слова застряли где-то в груди, превращаясь в немую судорогу. Я хотела сказать, что мне было страшно, что у меня не было выбора, но под ледяным взглядом отца любая истина казалась жалкой ложью. — Я… я не хотела… — мой голос сорвался на хриплый шепот, который в этой гробовой тишине прозвучал как признание в слабости. В этот момент тяжелые двери распахнулись. Резкий звук удара дерева о стену заставил всех обернуться. На пороге стояла мама. Она была в домашнем шелковом халате, ее волосы, обычно безупречно уложенные, сейчас рассыпались по плечам. Но не это ударило меня сильнее всего. Ее взгляд — обычно полный нежности и тихой мудрости — сейчас был наполнен таким невыносимым ужасом, что у меня подкосились ноги. Она перевела взгляд с моих окровавленных рук, на одежду и лицо, и я увидела, как ее ладонь медленно взлетела к губам, подавляя вскрик. В ее глазах не было гнева. В них было нечто гораздо худшее — осознание того, что ее мир, который она так тщательно оберегала от жестокости семьи, только что рухнул окончательно. Отец среагировал мгновенно. Прежде чем мать успела произнести хоть слово или окончательно лишиться чувств, он оказался рядом. Его ладонь властно и в то же время бережно легла ей на плечо, разворачивая прочь от этого зрелища. — Киара, уходи. Тебе не стоит здесь находиться, — чеканя каждое слово, произнес он. Я видела, как она пыталась сопротивляться, как её губы дрожали, выговаривая моё имя, но отец был непреклонен. Он увел её, плотно прикрыв за собой двери, отсекая нас от того хрупкого мира тепла и чистоты, который она олицетворяла. В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Массимо первым нарушил её. Он подошел ко мне и, не глядя на Римо или Савио, твердо взял меня за локоть. — Идем, — коротко бросил он. Он привел меня в ванную комнату на этаже. Щелкнул выключатель, и яркий белый свет ударил по глазам, делая реальность еще более беспощадной. Массимо усадил меня на край холодной мраморной столешницы и открыл кран. Вода зашумела, смывая в раковину бурые разводы. — Дай руки, — приказал он. Мои пальцы дрожали и плохо слушались. Костяшки превратились в кровавое месиво, но хуже всего были кольца. Массивные украшения, которые я надела вечером для блеска, стали кастетами. Под тяжестью моих ударов металл врезался в кожу, оставляя глубокие рваные раны. Массимо действовал осторожно, но решительно. Он аккуратно подцепил первое кольцо. Я зашипела от боли, когда серебро, залипшее в запекшейся крови, сдвинулось с места. — Терпи, — глухо отозвался брат. Одно за другим он снимал их, складывая на край раковины. На каждом из них остались частички чужой плоти и моей собственной кожи. Когда последний ободок был снят, обнажились глубокие багровые борозды, прорезавшие пальцы до самой кости. Слова окончательно покинули меня. Я попыталась вдохнуть, но в груди словно завязался тугой узел, перекрывший кислород. С губ сорвался единственный, полный отчаяния всхлип, и я, потеряв опору, уткнулась в широкую грудь брата. Слезы хлынули безудержным потоком, обжигая солью разбитые скулы. Весь мой тщательно выстроенный фасад — образ сильной, независимой и несокрушимой дочери своего отца — осыпался прахом, как карточный домик под порывом ледяного ветра. Я чувствовала себя маленькой, заблудшей девочкой, раздавленной тяжестью той боли, которую я, сама того не желая, принесла в свой дом. Я плакала не от страха наказания, а от осознания того, что мой мир никогда не станет прежним, и это разрушение — целиком на моих окровавленных руках.