Извращённая месть

Спустя два года. Селия 17 лет.

Я откидываюсь в глубоком кожаном кресле, глядя, как на мониторах танцуют звуковые дорожки моего нового сингла. В студии пахло дорогим парфюмом табачным дымом от сигареты в моих руках. За окном догорает закат, окрашивая небо в цвет спелой вишни. Иногда я замираю, боясь пошевелиться, потому что до сих пор не могу до конца поверить в то, как круто и беспощадно развернулась моя жизнь. Спусковым крючком стала случайность. Однажды вечером, когда ломка и ярость внутри достигли предела, а отец не выпускал меня из дома, я оказалась в домашней студии. Мне было хреново после очередной тренировки с Невио, но недостаточно больно чтобы заглушить то, что творилось в моей голове. И тогда я взяла в руки ручку. Просто накидала текст, пара строк о том, что было в голове, наиграла мелодию на гитаре, которую я сразу же скинула Майки. Мы записали песню за один дубль. Я думала, это останется нашей маленькой тайной, но на утро мир взорвался. Трек «black Barbie» стала детонатором. Оказалось, что миллионам людей не нужен был мой глянец — им нужна была моя тьма. С того дня всё закрутилось с бешеной скоростью: первый миллион прослушиваний, контракты, которые раньше казались сказкой, и чарты, где моё имя теперь стоит наравне с мировыми легендами. Моя красота, унаследованная от матери, больше не была просто украшением — она стала обложкой для альбомов, которые взрывали социальные сети. Теперь я сижу здесь, на пороге своего восемнадцатилетия, и понимаю, что сама выстроила этот мир. Из испуганной девчонки, которая искала спасения в драках и таблетках, я превратилась в женщину, которая диктует свои условия модным домам и музыкальным лейблам. Мои руки в кольцах с бриллиантами больше не дрожат. Зверь внутри никуда не делся, но теперь он работает на меня. Моё безумие стало моей валютой. — Селия, ты вообще нас слышишь? — голос друга вырывает меня из мыслей. Я оборачиваюсь. Майки крутит в руках ручку, а Хлоя, сидя на диване с ноутбуком, яростно вносит правки в наш сет-лист. Мы работаем над программой для предстоящего шоу в Нью-Йорке. Это не просто очередной концерт — это мой личный вызов. — Слышу, — улыбаюсь я, потирая зажившие костяшки. — Переход во втором треке должен быть резким, как пощечина. — Они сойдут с ума, — ухмыляется Хлоя, не поднимая глаз от экрана. — Билеты разлетелись за пару часов. Селия, ты понимаешь, что это будет твой самый громкий выход? Телефон на столе вибрирует. Сообщение от мамы: «Селия, возвращайся домой пораньше, папа хочет обсудить детали твоей поездки. Ждем к ужину». Я медленно поднимаюсь, выкинув окурок в пепельницу. В голове уже зреет свой собственный план, о котором отцу знать совсем не обязательно. Нью-Йорк для меня — это не только переполненные стадионы и вспышки папарацци. Это свобода от оков моей семьи, которые водрузили мне на шею. — На сегодня всё, ребят, — бросаю я друзьям, направляясь к выходу. — Увидимся завтра. Мне нужно подготовиться к семейному допросу. Я медленно выхожу из студии, чувствуя, как вечерняя прохлада Лас-Вегаса ударяет в лицо. Сообщение от матери всё еще жжет экран телефона, но мои мысли уже далеко — там, где бетонные джунгли Нью-Йорка встречаются с холодными водами Атлантики. Я знаю, почему отец не в восторге от этого концерта. Дело не в музыке и даже не в моей безопасности как звезды. Дело в политике. Нью-Йорк — это территория Фамилии. И хотя между Каморой и Фамилией уже царит хрупкий, скрепленный кровью и чувствами мир, эти две стихии всё еще остаются двумя разными полюсами. Там, власть Витиелло абсолютна, и мой отец понимает: как только я сойду с трапа частного джета, я покину зону его тотального контроля. Последние два года я жила под стеклянным куполом. Охрана, домашний арест, тренировки под присмотром. Каждое мое действие препарировалось, каждое слово взвешивалось. Отец пытался уберечь меня от тьмы, но на самом деле он просто лишил меня воздуха. И вот теперь, благодаря этой безумной популярности, этот купол наконец-то дал трещину. Контракты, чарты, миллионы фанатов — моя карьера стала моим легальным пропуском на волю. Впервые за долгое время я чувствую этот пьянящий вкус свободы. В Нью-Йорке я буду Селией Фальконе — поп-иконой, а не «проблемной дочерью», которую нужно держать на привязи. Конечно, Массимо или Алессио наверняка полетят со мной, превратившись в мои тени, но даже это не изменит главного: я покидаю Лас-Вегас.

***

Я выхожу из машины, и тяжелый гул наконец остается за воротами особняка. Здесь, за высокими стенами, пахнет вечерней прохладой и тем самым специфическим спокойствием, которое бывает только в эпицентре шторма. Я поправляю ремень сумки, стараясь сбросить с плеч остатки студийного напряжения, когда тишину двора разрезает звонкий топот маленьких ножек по гравию. — Селия! — этот крик невозможно спутать ни с чем. Маленький Батиста несется мне навстречу, раскинув руки, словно живой снаряд. В этом сорванце уже сейчас, в его юном возрасте, проглядывает черты Фальконе: те же угольно-черные волосы и взгляд, в котором пляшут чертята. Я со смехом приседаю и подхватываю племянника на руки. Он врезается в меня всем своим весом, обхватывая за шею так крепко, что становится трудно дышать. — Попался, маленький дьявол! — я со смехом принимаюсь расцеловывать его лицо, ловя губами его пухлые щеки, нос и лоб. Батиста восторженно взвизгивает, брыкается и пытается увернуться, заливаясь тем самым чистым, бесхитростным смехом, который на мгновение заставляет меня забыть о чартах, контрактах и даже о Нью-Йорке. Для него я не суперзвезда. Для него я — любимая тетя, которая пахнет студийным кофе и всегда приносит что-нибудь интересное. На пороге дома, залитом мягким светом фонарей, нас ждет Аврора. Она стоит, прислонившись к дверному косяку, и наблюдает за нашей возней с той особенной, тихой улыбкой, которая за последние годы стала для нашего дома настоящим якорем. Через пару месяцев она официально станет частью нашей семьи, выйдя замуж за Невио, но для нас она уже давно своя. Аврора — единственная, кто умеет усмирять буйный нрав моего сумасшедшего кузена одним лишь взглядом, и я искренне восхищаюсь её силой, скрытой за этой мягкостью. — Осторожнее, Батиста, ты же задушишь нашу знаменитость, — поддразнивает она мальчишку, подходя ближе. — С возвращением, Селия. Как прошла запись? — Как всегда — шумно и утомительно, — отвечаю я, наконец опуская племянника на землю, хотя он всё еще держится за мою ладонь. — Но результат того стоит. Аврора внимательно смотрит на меня, и в её глазах я читаю молчаливое понимание. Она знает, что за этим блеском в моих глазах скрывается не только радость от новой песни, но и пьянящее предвкушение поездки. — Твоя мама уже трижды перепроверяла сервировку стола, — говорит она, понижая голос до заговорщицкого шепота. — Но будь осторожна. Римо и твой отец уже в кабинете. Обсуждают твой «визит вежливости» на территорию Фамилии. Судя по тому, что я слышала через дверь, твой отец готов отправить с тобой целый легион, лишь бы ты не дышала тем же воздухом, что и Витиелло без присмотра. Я горько усмехаюсь. Предсвадебная суета Авроры — цветы, приглашения, примерки платьев — кажется такой нормальной на фоне той паранойи, которая охватывает мужчин моей семьи, стоит мне заговорить о свободе. — Он просто боится, — продолжаю я, входя в прохладу холла. — Боится, что в Нью-Йорке я окончательно пойму, что мир гораздо больше, чем Лас-Вегас. Поднявшись наверх, я толкнула массивные двери, и кабинет встретил меня тяжелым, почти осязаемым облаком напряжения. В воздухе смешались запахи дорогого табака, холодного оружейного масла и того самого статического электричества, которое всегда витало вокруг мужчин семьи Фальконе перед большой операцией. Они ждали меня. Это была не просто семейная встреча — это был военный совет Каморы. Отец сидел на диване, неподвижный и отстранённый. По правую руку от него, расположился дядя Римо. Он лениво подбрасывал в руке небольшой ножик, и в его глазах, вечно жаждущих хаоса, плясали опасные искры. Массимо и Алессио стояли по обе стороны. — Наша маленькая суперзвезда соизволила спуститься с Олимпа, — голос Римо прозвучал с той самой хриплой издевкой, от которой у врагов клана подгибались колени. Я прошла на середину комнаты, чувствуя на себе перекрестный огонь их взглядов. Я знала, что за последние два года стала их самым успешным, но и самым непредсказуемым проектом. — Садись, Селия, — негромко произнес отец. В его голосе не было иронии, только голая, концентрированная серьезность, которая обычно предшествовала приказам, не подлежащим обсуждению. — Мы обсуждаем твой Нью-Йорк. — Мои гастроли, папа, — поправила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Это мой самый масштабный контракт. — Это поход на территорию Фамилии, — отрезал Массимо, делая шаг из тени. На столе перед ним лежала карта Манхэттена, испещренная пометками и зонами влияния. — Лука Витиелло не терпит чужаков, которые привлекают слишком много внимания к его городу. А ты сейчас — ходячий магнит для вспышек и заголовков. Между нами мир, но скандал нам совершенно не нужен. — Мы не можем контролировать Нью-Йорк, Селия. Если ты хоть раз дашь слабину, если твоя агрессия вырвется наружу там, это станет проблемой не только для тебя, но и для всей Каморы. — Это мой шанс! — я вскинула подбородок. — Мэдисон-сквер — это не просто площадка, это подтверждение того, что Камора теперь там. — Фамилия не любит шумных гостей, Нино, — наконец произнес Римо, обращаясь к моему отцу. — Но наша девочка стала слишком велика для этого города. Если мы заперем её сейчас, она просто взорвется и разнесет нам половину Невады. Пусть едет. Отец нахмурился. Я видела, как желваки заиграли на его лице. Для него отпустить меня на чужую территорию было равносильно добровольной сдаче позиций в моём аресте. Его пальцы, лежавшие на подлокотнике, напряглись. — Нью-Йорк — это не Вегас, Селия, — голос отца прозвучал низко и предостерегающе. — Там я не смогу прийти к тебе через пять минут, если что-то пойдет не так. Ты будешь на чужой земле, под прицелом тысяч камер и сотен глаз. Он замолчал, обмениваясь коротким, тяжелым взглядом с Римо. Видимо, этот вопрос они уже обсуждали до моего прихода. — Мы даем добро, — наконец отчеканил отец, и я едва не выдохнула от облегчения, но его следующее условие мгновенно вернуло меня на землю. — Но ты не сделаешь ни шага без Алессио. Он поедет с тобой. Он будет твоей тенью, твоим воздухом и твоим единственным законом в этом городе. Алессио, стоявший у окна, едва заметно кивнул. В его взгляде не было торжества — только та самая тихая, глубокая решимость защитить меня даже от самой себя. Он был единственным, чье присутствие могло гарантировать, что я не сорвусь в бездну, оказавшись вдали от дома. — Если он скажет «нет» — это значит «нет». Если он скажет «уходим» — ты бросаешь микрофон и идешь к джету, — добавил Римо, хищно улыбнувшись. — Согласна на такие правила игры, племянница? Или твоя хваленая свобода не стоит того, чтобы делить её с братом? Я посмотрела на Алессио. Я знала, что он будет мягче Массимо, но его преданность отцу была непоколебима. Это была золотая клетка, которая просто стала чуть просторнее и переместилась в другой город. — Согласна. — закатила я глаза, наконец сдаваясь.