Третьим будешь?

Пыль на перекрёстке пахла полынью, сухим тимьяном и старой враждой. Три дороги разбегались от каменного столба-гермы, врытого в каменистую землю так давно, что бородатое лицо, вырезанное на верхней части, почти полностью стёрлось; остались только слепые выпуклости глаз и равнодушная, чуть кривоватая ухмылка. Столб был увенчан грудой приношений: увядшие цветы, горстка сморщенных оливок, черепок с засохшим мёдом, обрывок шерстяной нити. У подножия лежал камень, гладко отполированный тысячами прикосновений, проходящие касались его на удачу. Солнце стояло ровно в зените, тени съёжились под ногами до размера лужиц, и даже цикады, казалось, взяли паузу, чтобы послушать, чем кончится этот бессмысленный и затянувшийся спор. – Налево, – сказал Кроули, он не смотрел на развилку. Он стоял, скрестив руки на груди, выставив бедро, всем своим видом изображая человека, у которого нет ни одной лишней минуты, хотя время у него было всегда, в любых количествах, бесконечное и резиновое время бессмертного существа, – Там короче. – Короче – не значит лучше, дорогой мой, – Азирафель промокнул лоб краем гиматия и страдальчески вздохнул. Гиматий был хорошей шерсти, крашеной в приличный цвет, и ангельская забота о нём была видна невооружённым глазом: ни пятнышка, ни затяжки, все складки лежали именно так, как им полагалось лежать после утреннего одевания, – Там, если мне не изменяет память, ущелье. И дикие козы, которые бодаются. И, кажется, разбойники. Я решительно предпочитаю правую дорогу. Она идёт через оливковую рощу, там тень и, вероятно, родник с питьевой водой. Он произносил «вероятно» с той особенной, тщательно выверенной интонацией, которая должна была означать: я допускаю, что могу ошибаться, но на самом деле я проверил всё заранее и ошибаюсь крайне редко. – Вероятно, – передразнил Кроули, растягивая гласные и кривя рот, – Ты со своей вероятностью будешь плестись до заката, а потом начнёшь ныть, что у тебя ноги болят и ты хочешь пить. – Я никогда не ною. Я констатирую факты с оттенком оправданного неудовольствия. – Ага! Именно это я и сказал: ноешь. Они стояли друг напротив друга на пыльной дороге: один тёмный, узкий, острый, как наконечник копья, в темном гиматии, который был какого-то глубокого, ускользающего от определения цвета, вроде застарелого винного осадка или ночного неба перед рассветом; другой – светлый, округлый, мягкий, в голубоватом гиматии поверх белого хитона, с венчиком пушистых волос. Со стороны они выглядели как два путника, которые случайно встретились на распутье и теперь выясняют дорогу. Никто из проходящих мимо, если бы хоть кто-то проходил мимо в этот час, не заподозрил бы, что перед ним ангел и демон, состоящие в запутанных, длящихся уже несколько веков взаимоотношениях, которым ни на небесах, ни в преисподней не могли подобрать подходящего названия. – Послушай, – Азирафель приподнял указательный палец, – я просто проявляю разумную предосторожность. В прошлый раз, когда мы пошли короткой дорогой, ты помнишь, чем это кончилось? – Мы дошли, и быстро. – Мы дошли по пояс в болотной тине, и ты потерял сандалию. – Я её не потерял. Я её выбросил! Она была мне мала. – Ты купил её утром того же дня. – И она была мне мала! Спор набирал обороты, двигаясь по кругу, как привязанный осёл вокруг колодезного ворота. Они уже забыли, куда, собственно, шли изначально. Какая-то деревня на побережье, какая-то просьба от местных жителей, которые перепутали молитву с проклятием и теперь нуждались в том, чтобы ангел и демон совместно разобрались, кто из них услышал вызов первым. Им было велено явиться и уладить дело, потому что ни наверху, ни внизу не хотели лишней бумажной волокиты. Деревня была где-то в двух днях пути, но сейчас они не могли договориться даже о ближайшем повороте. Воздух между ними сгустился до звенящей тишины, которая наступает перед тем, как либо кто-то рявкнет, либо оба одновременно рассмеются и поймут, что спорили о ерунде. Смех раздался. – Радуйтесь, путники! Спор разрешён! Голос возник словно из ниоткуда, вернее, отовсюду сразу. Он был лёгким, быстрым, с едва уловимой трещинкой азарта, как у мальчишки, который придумал новую игру и уже предвкушает, как всех обыграет. От каменного столба отделилась тень, слишком подвижная для человека, слишком длинная для этого часа дня, и обрела плоть. Сперва проступили крылатые сандалии: золотистые, с настоящими, живыми крылышками, которые трепетали и подрагивали, хотя ветра не было, вслед – лёгкий плащ-хламида, перехваченный у пояса тонким ремешком, весь в складках, и в каждой складке что-то блестело и позвякивало. Потом показались руки – длиннопалые, ловкие, с тёмными от загара запястьями. И наконец – сам обладатель. Юный, худощавый, с лёгкой небритой щетиной на щеках и глазами, которые постоянно щурились, словно всё время что-то прикидывали. Волосы, золотые и вьющиеся, были небрежно перехвачены ремешком. Улыбка была широкой, белозубой и располагающей, именно так улыбаются люди, которые собираются продать вам что-то совершенно ненужное по цене, которую вы сочтёте выгодной. В левой руке он держал увитый лентами жезл-кадуцей, и две бронзовые змеи на нём, застывшие в вечном поединке, на мгновение показались Кроули живее всех змей, когда-либо ползавших по земле. Он непроизвольно поморщился и отвёл взгляд. – Гермес! – произнёс Азирафель таким тоном, каким обычно говорят: «Ах, это вы», когда в дверях появляется незваный гость, которого тем не менее полагается принять вежливо, – Какая неожиданная встреча. – Для кого неожиданная, а для кого – вполне ожидаемая, – Гермес широко улыбнулся, демонстрируя зубы, чересчур ровные, чтобы быть человеческими, с лёгким золотистым отливом, словно их натёрли воском, – Обычай, древний и почтенный, требует, чтобы всякий спор на моих перекрёстках решал я. Вы ведь не против? Вот и чудно! Я как раз проходил мимо и заметил, что вы тут топчетесь уже битый час. – Мы не топчемся, – сказал Кроули сквозь зубы, – Мы обсуждаем. – Обсуждаете, спорите, пререкаетесь, – Гермес небрежно перечислил варианты, загибая пальцы. Свободной рукой, в которой не было кадуцея, он успевал одновременно жестикулировать, поправлять плащ и чесать переносицу, – Разница в словах, суть одна: два путника на распутье не могут решить, куда им идти. А распутье – моё. И решение, соответственно, тоже моё. Таков закон! – Вообще-то, – Азирафель снова приподнял палец, на сей раз более решительно, – я не уверен, что этот закон распространяется на... э-э... лиц нашего круга. Мы, видите ли, не совсем обычные путники. – Лиц вашего круга? – Гермес прищурился ещё сильнее, и в его глазах мелькнуло что-то острое и весёлое, – Ангел и демон, которых занесло в Грецию во времена Третьего дворца в Кноссе. Думаешь, я не знаю, кто топчет мои дороги? Я – бог границ, посланник, тот, кто видит всех странников. Я знаю каждый ваш шаг! Особенно те шаги, которые вы делаете друг к другу. Последняя фраза была сказана совсем тихо, почти вкрадчиво, но прозвучала отчётливо, как звон монеты, упавшей на мраморный пол. Кроули переступил с ноги на ногу и уставился на столб-герму с внезапным, почти научным интересом. Азирафель слегка покраснел и принялся изучать край своего гиматия. – Итак, – продолжил Гермес, повышая голос до прежнего, бодрого тона, – по обычаю я должен предложить вам сделку. Я не прошу монет – что мне ваши драхмы, оболы и прочая мелочь? У меня этих монет столько, что я мог бы вымостить ими дорогу от Дельф до Олимпии и ещё осталось бы на небольшую статую. Но сделка – это про ценность. Он помолчал, явно наслаждаясь эффектом. Кадуцей в его руке качнулся, и бронзовые змеи, казалось, переплелись чуть теснее. Или это солнце сыграло шутку с глазами. – Я предлагаю следующее. Каждый из вас отдаёт мне ценную вещь, которая как-то связана для вас друг с другом. Я посмотрю на эти вещи и рассужу, кто из вас прав. По-честному, как на хорошем рынке: товар лицом. Повисла пауза, такая долгая, что цикада на ближайшем кусте рискнула начать стрекотать, но быстро передумала. – Прошу прощения, – Азирафель откашлялся, – я хочу уточнить. Вы предлагаете нам отдать вам нечто, что мы ценим, притом, что эта ценность связана с... э-э... противоположной стороной? И на основании этого вы определите, кто прав в споре о дороге? – Именно! – Гермес кивнул с видом человека, который только что разъяснил простое и гениальное решение, – Я посмотрю, что для вас важно, и пойму, кто из вас лучше знает другого. Тот, кто предложит более ценную вещь, тот и прав. Логично? – Это абсолютно нелогично, – сказал Кроули. – Это торговля, – пожал плечами Гермес, – Она все же и не обязана быть логичной, она обязана быть честной. Итак? Вы принимаете условия сделки? Кроули скосил взгляд на Азирафеля. Ангел выглядел растерянным, чуточку оскорблённым и при этом странно взволнованным; его всегда оскорбляла сама идея оценки, словно речь шла о рыбе на прилавке, но волновала сама мысль о том, что у него есть нечто ценное, связанное с демоном, или что у демона есть нечто ценное, связанное с ним. – А если мы откажемся? – спросил Кроули, не отрывая взгляда от ангела. – Тогда идите куда хотите. Но не жалуйтесь потом, что бог перекрёстков не предложил вам самого справедливого решения, и что дорога оказалась не той. Это «не той» прозвучало с таким неуловимым оттенком угрозы, что оба поняли: просто так отсюда не уйти. Гермес, бог сделок, уже вложил в этот разговор какую-то ставку, и если сделка сорвётся, он найдёт способ возместить ущерб. А боги в Греции были существами злопамятными и изобретательными; иногда казалось, что это их главное развлечение. – Ладно, – выдохнул Кроули после долгой паузы. Он произнёс это слово так, как произносят его люди, соглашающиеся на сделку, которая им заведомо невыгодна, но деваться некуда, – По рукам. Он сунул руку в складки своего тёмного плаща, и пальцы его сомкнулись на чём-то, что лежало там уже много лет, возможно столетий. Он сам не помнил, почему носил это с собой. Сначала – потому что не знал, куда деть, потом – потому что забыл выбросить, потом – потому что привык, а привычка для бессмертных существ – штука более цепкая, чем любая привязанность. Вещь, которую он вытащил на свет, была старой змеиной шкурой. Свёрнутой аккуратным рулоном, перехваченным ниткой. Чешуя, некогда блестящая и чёрная, теперь поблёкла, стала тусклой, сероватой, с едва заметным перламутровым отливом по краям, который проявлялся только под определённым углом. Шкура была тонкой, почти невесомой, и пахла сухой землёй и чем-то древним, как раскопанный сосуд. Он сбросил её не здесь и не в этом веке. Он сбросил её в тот день, когда впервые посмотрел на ангела под проливным дождём где-то на восточной стене Эдема и вдруг понял, что больше не хочет прятаться в старую форму. Что рядом с этим существом, с этим смешным, многословным, белокрылым созданием, которое так трогательно переживало из-за первого грехопадения людей, не нужно притворяться тем, кто ты есть на самом деле. Что можно быть кем-то другим. Первый раз, когда Кроули сбросил змеиную шкурку за своё змеиное существование, он «посвятил» несносному ангелу. – Это, – сказал Кроули и осёкся. Потом просто протянул шкуру богу. Гермес взял её двумя пальцами, деликатно и цепко, как берут дорогую ткань на рынке, чтобы проверить качество выделки. Повертел перед глазами, поднёс к свету, даже понюхал; коротко, деловито, как принюхиваются к оливковому маслу перед покупкой. Ничего не сказал, только бровь изогнулась дугой выше, чем обычно, и в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с алчным, почти детским любопытством. – Любопытно, – протянул он наконец, – Очень любопытно. Старая кожа, сброшенная. Интересный выбор. А ты? – Он повернулся к Азирафелю. Ангел стоял, приоткрыв рот, глядя на змеиную шкуру в руках бога с выражением, которое Кроули не смог до конца расшифровать. Там было удивление, узнавание, словно он только сейчас понял, что именно демон носит с собой все эти годы, и что-то ещё, глубокое и тёплое, как донный ил, который не поднимается на поверхность, сколько ни бросай камни. – Я... – начал Азирафель и запнулся. Рука его дёрнулась к груди, потом к плечу, потом снова к груди – жест, знакомый Кроули до мельчайших подробностей. Так ангел делал всегда, когда нервничал: словно поправлял невидимые складки на одежде, которой на самом деле не было, – Это довольно личное, – сказал он наконец жалобно. – Все ценные вещи личные, – пожал плечами Гермес, – На то они и ценные. Иначе я мог бы попросить у вас кошельки и не мучиться. Ну же, путник! Сделка есть сделка. Твой спутник уже показал свой товар. Теперь твоя очередь! Азирафель вздохнул. Он запустил руку за пазуху и вытащил перо. Оно было крупным, маховым, белым до такой степени, что казалось светящимся изнутри, хотя день был ярким и никакой подсветки не требовалось. Кончик пера был чуть загнут – это указывало на то, что перо находилось на излёте крыла, там, где оперение ловит ветер. От него шло тепло: ровное, мягкое, ненавязчивое тепло, какое бывает от нагретого солнцем мрамора или от ладони, прижатой к щеке в прохладный вечер. Азирафель держал его бережно, двумя пальцами, как держат нечто бесконечно хрупкое и бесконечно дорогое. – Это, – сказал он, и голос его дрогнул совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы Кроули это заметил, – моё перо. Из моего крыла. Он не сказал, когда именно выпало это перо. Не сказал, что оно выпало в тот самый день, когда он впервые осознал, что смотрит на демона не так, как полагается смотреть ангелу на врага рода человеческого. Когда в его груди что-то сдвинулось и защемило, и он почувствовал, как одно-единственное перо отделилось от крыла и скользнуло вниз, в ладонь, словно напоминание: с тобой что-то происходит. Что-то, чему нет названия в ангельском языке, что не предусмотрено никакими инструкциями. Кроули уставился на перо так, словно видел ангела впервые. Гермес принял перо в другую руку. Теперь он стоял посреди перекрёстка, держа перед собой обе вещи: змеиную шкуру и ангельское перо, – и лицо его полностью утратило ярмарочную насмешливость. Он больше не выглядел как пройдоха-торговец, а выглядел как бог в своём праве: один из тех, кто правит стихиями, которые старше людей. Солнце сместилось, хотя прошло не больше минуты, и теперь свет падал прямо на его ладони, заставляя шкуру отливать серебром, а перо – золотом. Ветер, которого не было всё это время, вдруг шевельнул плащ бога и тут же утих, словно испугавшись собственной дерзости. – Занятно, – повторил Гермес, – Шкура змея и перо ангела. Он замолчал; молчание звенело, как натянутая струна. Цикады замолкли. Даже пыль, казалось, перестала кружиться в воздухе и осела на дорогу, словно придавленная внезапной тяжестью момента. Кроули напрягся, как тетива. Азирафель нервно теребил край гиматия, скатывая и раскатывая крошечную складку. Оба чувствовали себя голым, даже хуже, чем голыми. Суть была проста и невыносима: они значили друг для друга больше, чем полагалось ангелу и демону. Гермес поднял глаза от вещей и посмотрел сначала на Кроули, потом на Азирафеля. Его взгляд был острым, быстрым, ничего не пропускающим: взгляд оценщика, который только что определил истинную стоимость предметов, принесённых на продажу, и теперь решал, стоит ли озвучивать эту стоимость вслух. А потом он расхохотался. Искренне, заливисто, ничуть не обидно; так смеются над удачной шуткой, смысл которой дошёл только что и оказался гораздо глубже, чем предполагалось вначале. – Вы оба правы, – сказал он, всё ещё давясь смехом и вытирая выступившую слезу тыльной стороной ладони, – И оба неправы. Ты, – кадуцей качнулся в сторону ангела, – прав в том, что короткая дорога действительно дрянная. Там ущелье, и склон осыпается после прошлогодних дождей. Никаких разбойников, правда, нет – разбойники ушли севернее, там лучше добыча. Но ноги переломать можно запросто. А ты, – жезл повернулся к демону, – прав в том, что на длинной дороге вы будете ползти до заката и вас застигнет ночь. А ночи тут, знаете ли, не слишком приятные. Холодно, шакалы воют, и звёзды светят тускло. Он замолчал на мгновение, переводя дух, и улыбка его стала шире и чуть печальнее. – Но правда в том, что любой путь плох, если вы идёте врозь, и любой путь становится сносным, если вы идёте вместе. Я видел достаточно путников на своих перекрёстках, чтобы знать это наверняка. Вы спорите о дороге, но на самом деле вы спорите о том, кто из вас должен уступить. А это спор, в котором нет победителя, потому что вы оба уже проиграли друг другу, много лет назад, когда змей сбросил шкуру, а ангел потерял перо. Идите вместе! Спорьте по пути, если вам так нравится; о ерунде, о погоде, о том, как правильно заваривать травы, о вкусе оливкового масла, но идите вместе. Это единственный способ дойти до цели. Он ловко, одним неуловимым движением, спрятал и шкуру, и перо в складках своего плаща. Азирафель открыл рот, и лицо его приняло то самое выражение, какое бывает у человека, который только что лишился чего-то очень дорогого, но ещё не до конца осознал потерю. Кроули сжал зубы и шагнул вперёд, но Гермес уже поднял свободную руку в предостерегающем жесте. – Это плата, – сказал он спокойно, и голос его прозвучал уже без смеха, но и без угрозы. Просто констатация факта, – за арбитраж по нашему уговору. Ты, – он посмотрел прямо на Кроули, и змеи на кадуцее снова шевельнулись, или показалось, – больше не сможешь вползти в старую шкуру и притвориться, что тебе всё равно. Так не забирай обратно. И ты, – взгляд перешёл на Азирафеля, – не улетишь, поджав крылья, когда станет страшно или когда ты решишь, что поступаешь неправильно. Ты потерял это перо, когда твоя сущность впервые дала трещину, и эта трещина называется... – Он осёкся и улыбнулся, уже совсем мягко, – Впрочем, вы сами знаете, как она называется. Я не большой любитель произносить такие слова вслух, от них потом во рту сладко. Он поправил плащ, проверяя, надёжно ли уложены вещи в складках, и отряхнул несуществующую пыль с колена. – Мне нравится собирать редкие вещи, – добавил он будничным тоном, каким говорят о хобби, – То, что потеряно не зря. У меня уже есть прядь волос Ариадны, зуб дракона из Фив и сандалия, которую потерял Ахилл в день битвы. Теперь будут шкура змея и перо ангела. Хорошая коллекция! Спасибо за пополнение! Он развернулся на каблуках; сандалии встрепенулись, крылышки на них пришли в движение, поднимая лёгкий ветерок, и сделал шаг в сторону столба-гермы. Потом, словно вспомнив что-то, обернулся через плечо. – Идите прямо, – бросил он, – Прямо, говорю. Там, где нет тени и где молчат цикады, скоро будет средняя дорога… её не было, а теперь будет. Мой вам подарок за честную сделку! Хорошая сделка всегда оставляет обе стороны довольными. Ну, или почти довольными. Он подмигнул, сначала Азирафелю, потом Кроули, и исчез; пространство между одним мгновением и следующим слегка искривилось, как нагретый воздух над жаровней, и там, где стоял бог с кадуцеем, остался только каменный столб, слепая ухмылка и груда увядших приношений. Кроули и Азирафель остались вдвоём на перекрёстке. Долгое время никто из них не произносил ни слова. Потом Кроули шумно выдохнул, втянул воздух сквозь зубы и сказал: – Самую ценную вещь, значит. – Выходит, что так, – отозвался Азирафель. Голос у него был тихий и какой-то обнажённый, лишённый обычных интонационных завитушек, – Ты носил с собой эту шкуру. – А ты носил перо. – Я думал, это просто сувенир. – Я тоже. Они встретились взглядами. Кроули хмыкнул уголком рта с той специфической кривизной губ, которая заменяла ему и признание в нежности, и извинение, и благодарность одновременно. – Ладно, ангел. Пойдём. – Прямо? – Азирафель посмотрел на дорогу, которая минуту назад представляла собой лишь два варианта, а теперь каким-то образом обзавелась третьим. Средняя тропа вилась между двух холмов, не слишком крутая и не слишком пологая, и над ней как раз начинали сгущаться те особенные, золотистые предвечерние тени, которые в Греции означают, что до заката ещё далеко, но самое пекло уже позади. – Прямо, – подтвердил Кроули, – Бог перекрёстков сказал «прямо». Я, знаешь ли, склонен доверять богам перекрёстков. По крайней мере, тем, которые не пытаются нас обмануть. – Он забрал твою шкуру. И моё перо. – А нам они зачем? – Кроули пожал плечами. – Хлам и старьё, мешает в дороге. Азирафель моргнул. Потом его губы дрогнули, и он улыбнулся той улыбкой, которая появлялась у него крайне редко и означала, что он только что понял нечто очень важное, но не будет произносить это вслух, чтобы не спугнуть момент. – Ты прав, – сказал он, – Хлам. – Я всегда прав. – Ты почти никогда не прав. – Но сейчас – прав. – Сейчас – да, – согласился Азирафель, – Сейчас – прав. И они пошли по средней дороге. За их спинами остался каменный столб, слепая ухмылка и лёгкий запах полыни, смешанный с чем-то едва уловимым, то ли озоном, то ли божественным смехом. А где-то в складках плаща бога, который уже был далеко, лежали две вещи, потерянные не зря: старая змеиная шкура и белое перо из ангельского крыла; и Гермес улыбался, предвкушая, как расскажет об этой сделке остальным олимпийцам – они любили хорошие истории, а эта была из тех, что стоят дороже золота.