Натурал

      — Больной ублюдок, — фыркает Дин, не скрывая отвращения в голосе.       — И мы снова возвращаемся к богохульству, — с наигранной печалью вздыхает Чак, как будто ещё не привык, что Винчестеры с ним не сильно церемонятся, особенно в последнее время.       — Ты всё равно мне ничего не сделаешь, пока ждёшь исполнения своего великого Плана, — охотник разворачивается на пятках и шагает прочь, обрывая этот идиотский разговор. Знал же, что ничего хорошего Боженька не скажет, тем не менее решил всё-таки послушать. Себе на голову.       — Но ведь это всего лишь…       — А я всего лишь натурал с пунктиком на личном пространстве, — парирует охотник, не оборачиваясь. — Ты сам меня таким создал, смирись.       — Хочешь — подкорректирую? — в голосе Чака прорезается издёвка, ответ на которую у Дина только один — нехитрая комбинация из одного пальца на выразительно согнутой в локте руке.       Правда он нехило перегибает, посылая Бога открытым текстом. Наверное, стоит оставить записку с напоминанием о своих сексуальных предпочтениях — где-нибудь на лбу, чтобы наверняка — на случай, если Чак действительно возьмётся перекраивать его жизнь.       И перестать общаться с Касом лично. Или хотя бы без свидетелей. К счастью, с этим проблем возникнуть не должно: они до сих пор не помирились с прошлого раза и будет тем лучше, чем дольше продлится их ссора.

***

      Дин терпеть не мог ведьм и ведьмаков, всячески презирал и ненавидел их всеми фибрами души. Даже с Ровеной им пришлось пройти долгий тернистый путь, прежде чем он смог начать воспринимать её присутствие без зубовного скрежета.       Наверное, всё-таки зря: к тому, что ведьмаком может заделаться его младший брат, жизнь Дина сильно не готовила (особенно когда беготня с наследием Азазеля наконец-то окончилась и даже успела подзабыться), а вины Ровены в этом безобразии оказалось более чем предостаточно.       Дин танцует уже несколько часов подряд: под любую музыку, ритм и даже стук собственного сердца.       Эксперимент.       Неудачный.       Сэм.       Ноги уже отваливаются, голова кружится, хочется убивать или хотя бы нормально поесть, а не хватать на лету бутерброды. Он пытался не обращать внимания на эту сверхъестественную тягу кружиться и вальсировать по всей комнате, пытался заставить себя присесть, однако уже через минуту вскакивал и продолжал дальше на все лады. Без понятия, чего хотел добиться Сэм, пока колдовал — в буквальном смысле этого слова — над порошками и прочей магической ерундой, но вот подкрадываться к нему со спины было плохой идеей. Дин даже исполнил танец раскаяния. Не помогло.       Сэм честно старается не ржать со зрелища — нахохотался уже, — только всё равно сдавленно прыскает в кулак, едва у Дина случается очередная смена стиля: рваная перестройка всех движений, словно на кнопку пульта нажали, переключая канал. Дин с коротким рыком грозит закружить брата до помутнения, если он тотчас же не продолжит искать, как исправить побочный эффект от ошибочного заклинания.       Кас застаёт их ну вообще не вовремя.       Хуже всего, что при виде него в голове у Дина вдруг начинает играть танго. Настойчиво так, будто громче, чем все предыдущие мотивы — такое не проигнорируешь. Так что, бубня под нос неожиданную мелодию, охотник сцапывает ничего не понимающего ангела, по-хозяйски кладёт руку ему на талию и, неуклюже подталкивая его ноги своими в подобии правильных движений, втягивает в страстный танец.       — Дин, что происходит? — спрашивает удивлённый Кастиэль, однако не сопротивляется и позволяет вести себя в аргентинском ритме. Выглядело бы эффектнее, если бы кто-нибудь из них действительно умел танцевать танго.       Дин не отвечает и лишь напевает мелодию дальше, продолжая танцевать: эмоции накаляются, движения становятся раскрепощённее и с финальным аккордом охотник изящно (по крайней мере, это должно было получиться изящно) прогибает всё ещё немного растерянного ангела в спине и склоняется над ним с явным намерением подарить горячий поцелуй, подчёркивающий страсть их совместного танго. Однако Кастиэль знает Дина Винчестера уже более десяти лет — то бишь, лучше, чем самого себя, — а потому, чуть отстранившись от траектории винчестеровских губ, спрашивает с вежливым участием в голосе:       — Дин, ты точно хочешь меня поцеловать? Извини, если рушу всю романтику.       Этот-то вопрос и отрезвляет. Осознав, что именно он чуть не сделал, Винчестер разжимает руки — ангел с неуклюжим «уф!» валится ему под ноги.       В голове начинает играть ирландский рил, бодрым ритмом которого охотник пользуется, чтобы тихонько — для чечетки-то — смыться подальше от позора. И ненужных соблазнов — тоже.       Чак, похоже, перешёл в наступление и потому стоит поискать танец целомудрия, целибата или что там ещё исповедуют для сохранения духовной чистоты да целости физической. И всё-таки перестать общаться с Касом.

***

      Легко сказать — не общаться с Касом. Особенно когда сам Кас никаких обещаний, клятв и обетов на то же самое не давал. Особенно когда ему негде жить и оттого живёт он в бункере у Винчестеров.       Дин уже всерьёз подумывает прикрутить на свою дверь петли и попросить Сэма навесить снаружи амбарный замок, а еду подавать через кошачью дверцу. В его двери такой нет, но ради сего случая он сделает её собственноручно.       Танцевать он перестал — для этого пришлось провести целый обратный ритуал с привлечением к делу Ровены, чтобы снять заклинание, которое в исходном виде занимало ровно десять слов и один вздох на его прочтение вслух. После чего Дин уже совершенно самостоятельно исполнил на бис что-то похожее на канкан, пока навешивал Сэму заслуженных пинков за магическую самодеятельность и особенно за то, что Ровена видела Дина танцующим. Вот только залипать на Каса охотник не перестал.       Это походит на помешательство: стоит Кастиэлю показаться на горизонте, и у Дина начинают отказывать мозги. Как у школьницы, которая влюбилась в популярного мальчика и теперь думает о нём и только о нём, мечтает быть рядом, целоваться, обжиматься — и все вот эти розовые сопли. Таких у него даже в школе не было, даже с по-настоящему «большой любовью», которую неизменно приходилось заканчивать досрочно из-за очередного переезда.       И если дистанцию он ещё худо-бедно держит, стараясь приближаться к ангелу максимум на расстояние вытянутой руки, чтобы эти самые руки вдруг не вздумали облапать Кастиэля самым бесстыдным образом (прецедент случился через два дня после их танго и отмазка про колючки репейника, которые Дин якобы смахивал с ангельского тренча, вышла донельзя жалкой), то захлопнуть фонтан удаётся далеко не всегда.       — Отлично, поехали, устроим маленькую романтическую прогулку, — как-то раз бросает Дин совершенно на автомате, поднимаясь со своего стула в «военной комнате».       Сэм, прекрасно видевший тот почти-поцелуй, от неожиданного заявления давится пивом и, выпучив глаза, ещё с минуту откашливается, согнувшись пополам. Дин всё ещё припоминает ему косяк с танцевальным заклинанием, а потому чувствует небольшое мстительное удовлетворение, глядя на потуги покрасневшего брата.       — Дин, мы же говорили о разведке, — возражает Кастиэль, глядя на него как на голову блаженного. Подходит к всё ещё судорожно глотающему воздух Сэму, спокойными, методичными движениями разгибает его, прижимая спиной к спинке стула, поднимает вверх руки и запрокидывает голову.       Дин прокручивает сказанное минутой ранее и его настигает осознание. Такое же, как вчера, когда он посреди обычного, в общем-то, разговора назвал Кастиэля сладким ангелочком: тем самым тоном, какой используют, когда этого сладкого ангелочка хотят трахнуть. Если бы Сэм это слышал, он бы не только поперхнулся.       — Я имел ввиду, что мы свидимся с нашим подозреваемым, — бросает Винчестер первое, что приходит в голову. Это оказывается трудно, когда мысли упорно мигрируют к губам Каса и мечтам о том, какие они на вкус. — Фигура речи такая, запоминай, пригодится.       И позорно ретируется в машину, усиленно делая вид, что хочет перед поездкой проверить снаряжение. Опирается о Детку руками, прислоняется лбом к холоду полированного металла и долго выдыхает.       Это и прежде было не смешно и даже не забавно, а сейчас — и подавно. Это определённо Чак, совершенно точно Чак, ведь не может же он сам помутиться разумом и влюбиться в Кастиэля так... ну, как обычно он влюбляется в женщин.       Или может?

***

      Спустя ещё пару дней, за которые успевает ещё раз облапать Каса, пустить пару сальных шуток и создать настолько двусмысленную ситуацию, что сценаристам ромкомов не снилось, Дин наконец-то во всём сознаётся. Слегка проспиртовывает себя эликсиром храбрости, собирает в библиотеке Сэма с Касом и выкладывает всë как на духу. Про разговор с Чаком, про божественное условие. Про навязчивые мысли и тягу, внезапно — и очень подозрительно в свете последних бесед с Богом — появившиеся.       — Ты поэтому так странно себя ведёшь? — спрашивает в конце его пылкой речи Сэм, отчего Дин взрывается:       — Странно? Ты это называешь всего лишь странным?! — восклицает он на пределе самообладания. — Я уже несколько дней чувствую себя как... как Хэнк Муди гейского разлива!       — Ты не принимаешь наркотики, — с убийственной серьёзностью заявляет Кастиэль. — И не пишешь книги.       — И не гей, к тому же, — огрызается Дин, уже жалея, что однажды посадил пернатого перед телеком и для общего развития включил ему «Блудливую Калифорнию». Сюжет он не выкупил, зато теперь умничает... и даже тысячелетним занудой выглядит чертовски привлекательным... так, стоп. — Только твой неугомонный папочка так не считает.       Дин срывается с места и начинает нарезать нервные круги вдоль длинного дубового стола. Которые вынужден прекратить, едва замечает, что его траектория неумолимо смещается в сторону ангела — и Кас, похоже, это тоже замечает.       — Почему бы тебе тогда просто не поцеловать меня? — предлагает Кастиэль с таким наивным простодушием, что Дин на последнем своём забеге — в сторону самого дальнего от ангела стула — спотыкается о свои же ноги и с грохотом растягивается на полу. Сэм пытается не смеяться со зрелища, но предательский смешок всё равно разрывает секунду тишины перед вспышкой ругательств из подстольного царства, гостем которого Дин только что стал. Лишь Кас сохраняет невозмутимость, когда продолжает: — Раз, как ты говоришь, это условие Чака, после которого он обещает отстать.       — Потому что я не стану этого делать, — заявляет Винчестер, кое-как возвращаясь в вертикальную плоскость бытия.       Взгляд Кастиэля от этих слов, кажется, тускнеет, а в обычно бесстрастном лице появляется тихая печаль, такая горькая и по-человечески безысходная, что внутри Дина вспыхивает стыд — не как всполох, который тут же гаснет, а как тление на торфяном болоте, которое просто так не проигнорировать и не потушить. Причём стыд этот, кажется, его собственный, не навязанный божественным вмешательством.       — Нельзя идти у Чака на поводу, — Дин отводит взгляд, лишь бы не видеть в глазах ангела нечто, похожее на боль, вцепляется пальцами одной руки в запястье другой, словно это поможет, если ему в голову вдруг придёт идея подарить Кастиэлю ободряющие обнимашки. — Сегодня он захочет поцелуй, завтра — чтобы мы с тобой переспали, послезавтра — чтобы я убил собственного брата ему на потеху.       — Этап с убийством уже был, — напоминает Сэм.       — Хочешь сказать, он переключился на этот... как его...       — Дестиэль, — подсказывает брат, невинно хлопая глазами с видом человека, который не читал идиотские фанфики по книгам Чака, абсолютно нет, это просто рядом с ним читали, поэтому он теперь тоже шарит в терминах.       — ...потому что устал ждать библейского смертоубийства? — голос Дина срывается на рык: — Я теперь должен быть благодарен, что Боженьке интереснее перекраивать мою личную жизнь, чем устраивать нам с тобой игрища на уничтожение?!       Он не ждёт ответа. Он вообще не ждёт понимания от этих двоих, для которых кавардак в его голове — всего лишь что-то, происходящее рядом с ними. Поэтому разворачивается и просто уходит — туда, где можно просто отключить мозг и не бояться, что его руки, губы и остальные части тела снова начнут домогаться Кастиэля без его на то разрешения.