Если хочешь ты

«А сортир-то неплох как для сельской местности», – тупо крутится в голове. Все старенькое, но чистое, в хорошем состоянии. С сияющим санузлом Башни, поначалу вызывавшим забавные ассоциации с рубкой управления космолета из сай-фай фильмов, конечно, не сравнить, но получше того непотребства, которое именовалось туалетом в его дряхлой, предоставленной щедрым государством квартирке. И уж точно получше источенной непогодой и временем деревянной будки с прорезанным в двери сердечком. Не то проявились первые признаки отходняка от лекарств, не то на завершающем этапе долгого пути от вертолета укачало окончательно, но, едва они входят (Олег входит, почти волоча Сережу под мышки) в дом, как ему выпадает шанс познакомиться с местными удобствами чересчур близко. Если бы не Олег, который держит ему отросшие в психушке волосы – точнее, практически держит его за волосы, – Сережа бы, пожалуй, нырнул башкой внутрь. Олег. Когда в желудке устанавливается временное шаткое равновесие, Сережа вспоминает, что еще не поблагодарил друга. Да что там, даже не рассмотрел хорошенько. – Спасибо, – говорит он, морщась от кислого вкуса во рту. – Господи, Олег, спасибо, я так рад, что ты жив, ты не представляешь… У этого старого-нового Олега почти незнакомое лицо, обветренное, совершенно по-особенному загорелое – такой загар не получить ни в солярии, ни на Финском заливе – обросшее запущенной косматой бородой. У этого Олега очень светлые неподвижные глаза, которые смотрят не на Сережу, а туда, где скудное содержимое Сережиного желудка мешается с желтоватой от ржавчины водой. – Я думал, ты умер, Гром показал мне документ, где было написано «Погиб» такими большими красными буквами… – Сережа частит, пытаясь успеть все сказать прежде, чем его снова вывернет. Не успевает. Волосы больновато натягивают кожу головы. Свободной рукой Олег подает ему сперва салфетку, потом пластиковый стаканчик со слегка подсоленной водой. – Я думал, я чокнусь. Во второй раз, – продолжает Сережа, прополоскав рот и осторожно сглотнув пару капель. – Слава богу, первого не помню. Я думал о тебе в больнице, я… – Сережа, – негромко и глухо говорит Олег. – Правда! Я вспоминал тебя! В смысле, настоящего тебя. Как я вообще мог спутать тебя с ним? – Пожалуйста, замолчи, – говорит Олег еще тише. Сережа не слушает. Слишком много всего накипело. – Я думал, ты умер. А ты вернулся… ради меня. Ты живой, и ты спас меня, и, боже, Олег, я так соскучился, я так… – Будь добр, заткнись, – почти шепчет Олег. – Стоило мне отвернуться, как ты тут такой фигни наворотил. Обычно люди повышают голос, когда сердятся. Олег – теперь Сережа вспомнил, вспомнил! (Как он не распознал подмену, когда Птица на него орал?) – начинал, напротив, говорить все тише, пока не переходил на едва различимый шепот. Но это ничего, Сережа извинится. Вместо отрицательных эмоций, которые положено испытывать, когда тебя ругают, он ощущает ностальгию и едва ли не умиление. – «Отвернуться»? Олег, тебя несколько лет не было! Но да, я знаю, прости. Прости, пожалуйста, я не хотел, это все Птица! Спасибо, что спас меня, спасибо, я так благодарен, я так рад тебя видеть, я все для тебя сде… Олег перехватывает его за волосы половчее и бьет лбом о сиденье для унитаза. Что-то хрустит. Наверное, тонкий пластик, но Сереже кажется, что треснул череп и мозги вот-вот выльются туда, где так стремится оказаться желудок. Однако, когда он – уже в гостиной, хотя сам не помнит, как там оказался, – убирает ото лба стопку смоченных ледяной водой салфеток и с опаской смотрит в мутноватое зеркало, на покрасневшей коже ни царапины. Олег, стремительно шагнув из кухни, отбирает у него слипшийся бумажный ком и сует в руки что-то замороженное, обернутое тонким полотенцем. – Приложи, чтобы синяка не было. Сережа прикладывает. – Я просил тебя замолчать, – вполголоса замечает Олег. Голова немного ноет, то ли от ушиба, то ли от холода. В груди тоже что-то ноет, фантомно надрывно. Зато больше не тошнит. *** В этом новом-старом Олеге больше нового, чем старого. Новое Сереже не всегда нравится. Однако он уверен: надо немножечко подождать, и Олег придет в себя. После пары-тройки лет в натуральной мясорубке любому понадобится время на отдышаться. Олег уже привел в порядок лицо: чересчур темный загар потихоньку сходит, кошмарное мочало превратилось в аккуратные усы и бородку. Почти как у Птицы, но теперь-то Олега с глюком не спутаешь. Короче, скоро все будет совсем хорошо, ну а пока Сережа старается помогать Олегу по мере сил и одновременно поменьше мозолить ему глаза. Кажется, некогда тактильного и компанейского Олега теперь излишняя суета раздражает. Сережа сам знает, что ведет себя чересчур назойливо. Просто он так скучал… Сережа уходит с утра гулять в ближайший лесок, чтобы уж наверняка, до самого обеда. Олег не любит, когда он навязывает свое общество, но любит, чтобы все было по режиму. Поэтому до обеда, да. В лесу замечательно. Листва начинает желтеть, но осеннее солнце по-прежнему теплое. В больнице разрешали гулять редко и недолго, так что Сережа с огромным наслаждением бродит по тропинкам, полной грудью втягивая воздух, пахнущий перегноем и почему-то яблоками. Вокруг уйма всего интересного: то муравейник, то незнакомая птаха, то пухлые грибочки-двойняшки. Сережа останавливается, наблюдает, иногда фоткает на телефон. Через пару часов от усталости, теплого солнца и свежего воздуха одолевает сонливость. Отыскав толстый корень в солнечном пятне, Сережа устраивается поудобнее на сложенной кофте и проваливается в дрему, прижимаясь спиной к нагретой коре. Ему снится, что он – Птица и Дима Дубин сбивает его с ног струей из брандспойта. Сережа подхватывается с криком. Птицы в нем нет, Дубина рядом – тоже, зато вода хлещет вовсю, пусть и не под таким напором. Он заснул и умудрился проспать начало ливня. Черт… А обед он тоже проспал? Сережа, пригнув голову и отплевываясь от мокрых прядей, всматривается в циферблат часов. Благо, они водостойкие, а то телефоном рисковать не хочется. Но не успевает он разглядеть цифры, как что-то врезается в него, едва ли не как та самая пожарная струя. Сережа слетел бы с ног, но его хватают за плечи. Довольно больно. – Какого черта ты тут шатаешься? – шипит мокрый насквозь Олег. – Гуляю, – голос вырывается из груди котеночьим писком. – Гуляет он, – ворчит Олег, вроде как уже спокойнее. – Лучше бы с обедом помог. Сережа молчит. Он пару раз пытался подсобить с готовкой, но Олег вызверился в духе того, что нечего под ногами путаться. Кухня крохотная. Чтобы в ней кашеварили двое и друг другу не мешали, одному из них следовало быть той крысой-поваром из мультика. Они идут домой под ливнем. Над головой глухо рокочет, потом раздается оглушительный треск. Олег толкает Сережу, и они валятся в лужу. – Это гром, – кряхтит Сережа из-под придавившего его тяжелого тела, стараясь не нахлебаться перемешанной с песком дождевой воды. – Олег, это просто гроза. – Осенью гроз не бывает, – бурчит Олег, но вскакивает на ноги и протягивает ему руку. В сентябре вполне бывают. Однако Сережа молчит. Они идут дальше. Мокрые, а теперь еще и в грязи по уши, но в остальном как будто ничего не случилось. – Не вздумай больше исчезать, – говорит Олег, пропуская его в калитку. – А то на цепь посажу рядом с Беней. Беня вообще-то Бенедикт, огромный, злющий на вид ротвейлер. Олег привел его дня через три после того, как они заселились в дом. Сережа всегда опасался больших собак, а Олег не воспринимал всерьез ничего псового, что весило меньше сорока килограммов. Днем Беня сидит на цепи, ночью свободно бегает по участку. («Не выходи ночью». – «Хорошо. А то что? Он меня сожрет?» – «Конечно, нет! Ты ведь не чужой. Но… напугать может».) Беня боготворит Олега, а к Сереже относится с высокомерным презрением. Наверное, жрать его пес бы элементарно побрезговал, но у Сережи все равно создается впечатление, что окажись они с Беней в будке вместе – и очень скоро одним поехавшим кукушечкой программистом на свете станет меньше, а одной сытой собакой Баскервилей больше. – Иди первый в душ и обедать, – Олег, быстро сполоснув лицо и руки, торопится на кухню, сразу же начинает греметь посудой. – С твоим «гуляю» все остыло. – Я могу сам разогреть, – покаянно предлагает Сережа. Проклятье. Олег старался, готовил, чтобы к его возвращению все было с пылу с жару, а он взял и уснул в лесу. Плюс еще Олег вымок до нитки и испу… В смысле, раскат грома застал его врасплох. Олег высовывается из кухни. – Ты слышал, что я сказал? – очень спокойно уточняет он. У него на руке красная прихватка в легкомысленную белую ромашку и с бантиком на запястье. Сережа идет в душ. *** Олег собирается в ближайший городок за продуктами, поручив Сереже задание – накопать на ближайшее время картошки. В ответ на вопрос, сколько именно нужно картошки, он фыркает, мол, отсюда и до ужина, я к ужину как раз вернусь. Сережа копает усердно. Во-первых, он всегда рад угодить Олегу, во-вторых, с огорода ему не уйти. Олег, как обычно при нужде отлучиться надолго, прикрепил цепь Бени к кольцу на проволоке, огибающей по периметру почти весь участок, и теперь огород – единственное место, докуда ротвейлеру не дотянуться. Так что за калитку путь заказан, в дом – тоже. Олег не устает заверять, что Беня ему ничего не сделает, но рисковать не хочется. Собаки чувствуют, когда их боятся. К счастью, Сережа не такой уж едок, а то пришлось бы грызть свежевыкопанную картошку или добывать огонь трением. К счастью, на краю огорода торчит колонка, так что воды с избытком. А пописать и в уголке можно. Сереже сложно с непривычки, старая лопата становится тяжелее с каждой минутой, но он старается. Копает, и копает, и копает. К ужину у стены дома выстраиваются несколько больших мешков, а Сережа – уже физически не в состоянии копать – пытается холодной водой оттереть черенок лопаты от крови и сукровицы, норовящих впитаться в древесину. – Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибёт, – комментирует вернувшийся Олег. – Ты б хоть перчатки взял. Сережа молчит. И правда дурак. Не догадался. Олег обрабатывает ему ладони антисептиком, накладывает пластыри с «подушечкой» и бинтует. Олег кормит его привезенными из города виноградом и йогуртом – с ложечки, потому что отекшие забинтованные пальцы все равно что в гипсе. Олег часа три сидит рядом, меняя прохладные компрессы, когда поясница к ночи начинает разламываться от боли. Олег. Олег. Олег. Сережа не заслуживает такого счастья. *** Олегово «лучше бы с обедом помог» не дает покоя. Раз вдвоем в кухоньке тесно, Сережа сделает ужин совершенно самостоятельно. Порадует Олега. Итак, когда ладони окончательно заживают, а Олег отбывает в гости к соседу – довольно условному соседу, до него минут двадцать на велосипеде – Сережа, вооружившись гуглом (спасибо, боженька, за 4G), идет инспектировать холодильник. Олег любит татарскую кухню. Они отнюдь не голодают, но ничего особо экзотического не держат, казан тоже взять неоткуда, поэтому в конце концов Сережа останавливается на токмаче. Фактически, это обычный куриный суп. Что может пойти не так? Токмач получается почти как на фото в интернете, только овощи не очень аккуратно порезаны. Он пахнет куриным супом и на вкус как куриный суп, может, не пальчики оближешь, но и не отрава. Но что-то все-таки, очевидно, идет не так, потому что Олег возит ложкой в тарелке, пробует пару кусочков курицы и картошки, а потом почти без замаха двигает рукой – и тарелка, врезавшись в ручку духовки, разлетается вдребезги. Пара горячих капель падают на Сережу, который, затаив дыхание, сидел напротив Олега за столом и ждал вердикта. Что ж, дождался, вердикт получен. Хорошо хоть, не лапша на уши. Буквально. – Прежде чем издеваться над коронным блюдом моей бабушки, – очень тихо говорит Олег, – потренируйся сперва на бутербродах с колбасой. Сережа, опустив голову, сверлит взглядом ошметки овощей, мяса и вареного теста в мутных лужицах бульона. – Вымой пол. – Олег поднимается и шагает к выходу, осторожно, почти брезгливо переступая через расплескавшийся по линолеуму суп. – Я приду и приготовлю по-человечески. Сережа моет, конечно. Одно слово Олега – и он бы этот чертов пол языком вылизал. Олег варит токмач заново, и получается – как всегда – так вкусно, что за уши не оттащишь, но у Сережи совершенно нет аппетита. *** Когда Сережа, приняв душ, возвращается к себе в спальню, на кровати сидит Олег. Смотрит на него невыразительно, но что-то такое проскальзывает во взгляде… Что-то такое, отчего в трусах и майке вдруг становится зябко, хотя дом протоплен на славу. Сереже хочется развернуться и уйти, притвориться, например, что чаю перед сном выпить захотелось, но Олег подбородком указывает на место рядом с собой, поэтому Сережа подходит и садится. Олег гладит его по ноге, от паха к колену, медленно ведет рукой, волоски, приглаженные его ладонью, поднимаются дыбом. – У тебя был кто-нибудь, пока я… работал? – спрашивает он. У Сережи не было. Он не девственник, конечно, водил к себе девушек во время учебы в университете, но то ли после юношества либидо притихло, то ли весь пыл на работу растратил. В психбольнице под лекарствами не хотелось ничего, а здесь в любом случае женщин нет. И не надо, если честно. Жест Олега его не сильно удивляет. Они шалили в свое время, ничего серьезного, но все же: целовались, лапали друг дружку за члены, всякое по мелочи. Потом переросли, наверное. Сережа перерос. Олег, насколько ему было известно, пользовался популярностью как у девушек, так и у парней, хотя предпочитал первых. – А у меня был один парень, – признается Олег. – Коллега. – Я не против, – ляпает Сережа, просто чтобы не молчать. Олег непонятно фыркает и ведет ладонью обратно, но не останавливается, а поглаживает пальцами мягкий член под тканью. Тут до Сережи доходит окончательно. Это ему нифига не надо, а у Олега в армии весь пыл уходил в адреналин и… на того парня, очевидно, а здесь ни первого, ни второго. – Ты… – ему приходится откашляться. – Ты… хочешь? – Если хочешь ты, – парирует Олег. А что Сережа. Он теперь хочет то, чего хочет Олег. По умолчанию. Он кивает. – И еще одно… – голос Олега звучит непривычно просительно, почти застенчиво. – Давай кое-что попробуем? Он цепляет с тумбочки – за спинкой кровати до этого было не видно – какой-то… ремень? Но чересчур короткий. Только через пару секунд Сережа соображает, что смотрит на ошейник. Широкий, с круглыми тусклыми заклепками. Слишком простой и потрепанный для вещицы из секс-шопа. Господи, он его что, у Бени позаимствовал? Почему бы и нет, ротвейлер сейчас спущен с привязи, ему ошейник не нужен. Кажется, к толстой грубоватой коже прицепились даже пара черных коротких волосков. Сережа стаскивает майку и, задрав подбородок, вытягивает шею. * Ему почему-то так стыдно, словно он лежит голышом перед абсолютным незнакомцем, хотя они с Олегом за прожитые бок о бок годы друг друга видели во всех возможных позах и ракурсах. Он надеется, что эта жуткая неловкость пройдет, но она не проходит. Хорошо хоть, он на животе, и не нужно смотреть Олегу в лицо. Олег бесконечно терпелив, хотя Сережа зажимается так, что два пальца просунуть невозможно даже по щедрому слою смазки, но в конце концов он все-таки интересуется: – Ты расслабляться собираешься вообще? Может, тебя придушить слегонца? Олег подцепляет ошейник чистым пальцем. Кожаная полоса давит под кадыком. Сережа холодеет и перестает дышать. Он не хочет. Он помнит, как его душил Гром. Как его душил Птица. Как – не раз и не два – душили слезы. Не хочет. Но как отказать Олегу? – Да шучу я, шучу. – Давление исчезает. – Просто моему… коллеге нравилось. А Сереже не нравится. Олег, спасибо ему, не настаивает, и Сережа из благодарности пытается расслабиться изо всех сил, представляя себя… тряпкой, куском мягкой ткани, безвольно покачивающимся на ветру. Сеанс самовнушения помогает. Олег методично растягивает его пальцами – двумя, тремя, потом вытирает руку об его бедро, заставляет подняться на четвереньки, вздернув вверх под живот – сильнее – и за ошейник – слабее. Следующие полминуты ощущение такое, будто внутрь проталкивают толстый горячий штырь, и Сережа, не вытерпев, подвывает сквозь зубы, надеясь, что Олег примет эти звуки за стоны страсти. Олег, похоже, принимает. Или ему все равно. А потом становится… сносно. Олег ритмично двигается над ним, тяжело дыша и постанывая. Кажется, ему хорошо. Сережа надеется, что хорошо. Сам он подстраивается под движения, то сильнее прогибая спину и выставляя зад, то подаваясь навстречу. Ему… никак. Он чувствует распирающее давление, и трение, сглаженное смазкой, и слабую ноющую боль от впивающихся в бедра пальцев, и все тот же жгучий, совершенно непонятный стыд, и… Всё. Ни в какие, прости господи, «волшебные точки» Олег не попадает, член его не трогает. Сережа мог бы сам, но зачем? Главное, Олегу нравится. Олегу нравится. Особенно когда Сережа, сосредоточившись на ритме, удачно покачивается назад или сжимает мышцы. Очень скоро ритм сбивается. А потом сзади за ошейник сильно дергают – назад и вверх, так сильно, что Сережа инстинктивно подрывается на колени, чтобы не перекрыло воздух. Он паникует, начинает было трепыхаться, но тут давление уходит, Олег обхватывает его поперек туловища, накрепко прижимает к себе и замирает на пару секунд, после чего медленно, довольно, обжигающе выдыхает. Вроде, всё. Олег отпускает его и отстраняется. Едва почувствовав, что член выскользнул из тела, Сережа снова валится на живот. Между ягодиц мокро и саднит. Господи, ну почему так стыдно? Олег щупает его там и спрашивает: – Больно? – Нет, – отвечает Сережа во влажное пятно слюны на простыне. – Тебе понравилось? – Да, – отзывается Олег. – Хорошо, – говорит Сережа, – это хорошо, – и неожиданно, в первую очередь для себя, разражается слезами. Он понятия не имеет, почему плачет, но рыдает самозабвенно, в голос, завывая и давясь всхлипами. Исчезает ошейник, по коже елозит туда-сюда прохладная влажная ткань, Олег поворачивает и приподнимает его голову за волосы, твердый край чашки бьется о зубы. Приходится сосредоточиться, чтобы проглотить что-то горькое и не захлебнуться. Очень быстро тело делается тяжелым и теплым, и плакать становится лень. Олег перекатывает его на спину, снова сует внутрь два пальца, и Сережа, не успев поймать звук, протестующе мычит. По члену начинает скользить ладонь, и через некоторое время оказывается, что это двойное движение довольно приятно, нет, очень приятно, а потом Сережа выдыхает, сжимается, слабо выплескивается себе на живот и будто качается на волночках, пока течение утягивает его вниз, вниз, вниз... *** Они смотрят фильм. Олег с дивана, Сережа – с ковра поодаль, потому что рядом с собой Олег его видеть не хочет. Олег сегодня не в духе. Возможно, у него ноют старые травмы на холода: стукнули сильные морозы. По причине этих же сильных морозов Беня допущен в дом. А вот и он – протискивается в приоткрытую дверь черной лоснящейся тушей и, не удостоив Сережу взглядом, топает к Олегу. Бодает его лбом в ногу и сопит. Олег не в духе. Он несильно бьет Беню кулаком по лобастой башке. Беня упорствует, широким языком пару раз слюняво облизывает Олегу босые ноги и снова тычется головой в колено. Олег беззлобно отталкивает его, но ротвейлер лижет ему пальцы, и Олег сдается. Минуты три Беня, положив голову Олегу на колено, пыхтит и откровенно балдеет, подставляя под почесывания то правое, то левое ухо. Потом, очевидно сочтя, что слишком суров для долгих нежностей, вежливо шевелит обрубком хвоста и степенно удаляется. Сережа, понаблюдав, думает: если у него вышло, то чем я хуже? Он слишком брезглив, чтобы обсасывать пальцы, которые только что лизала собака, поэтому просто целует Олега в щиколотки. Одну ногу с обеих сторон, потом другую. Не дождавшись пинка, садится перед Олегом так же, как только что сидел ротвейлер, и кладет подбородок ему на колено. Не то, где была собачья морда. Чисто из принципа. С полминуты Олег машинально почесывает его за ушами, потом цепляет под мышки и тянет. Сережа залезает на диван сам: он чуть-чуть крупнее Олега, и тот, пусть на порядок сильнее, его наверх вот так точно не затащит. Тем более, у него наверняка что-то болит. Сережа кладет голову Олегу на бедро. – Я рад, что ты жив, – осторожно говорит он, готовясь отпрянуть, если Олега эти слова снова разозлят. – Я рад, что забрал тебя оттуда, – отвечает Олег. Они смотрят фильм. С дивана оба.

КОНЕЦ