Будущее вредно

Прошло два месяца. Два месяца с того дня, когда Руслан впервые сказал «давай встречаться». Два месяца улыбок, украденных поцелуев на заднем сиденье «Хонды», когда Даня отвозил его домой после очередной встречи. Два месяца переписок до полуночи и «добрых утр», от которых внутри разливалось тепло. Два месяца — и Руслан до сих пор не мог привыкнуть к тому, что у него есть человек, который ждёт его, которому он нужен. Это ощущение не становилось обыденным. Каждый раз, когда загорался экран телефона и он видел знакомое имя, сердце делало кульбит. Каждый раз, когда они встречались и Даня смотрел на него — не мельком, между делом, а внимательно, с той особенной теплотой, от которой у Руслана перехватывало дыхание, — он думал: «Мне это точно не снится?». За окном квартиры Дани серел февраль. Снег, который выпал ещё в декабре, уже не казался белым — он лежал на обочинах чёрными грязными сугробами, оседал под ногами мокрой кашей, хлюпал под подошвами прохожих, оставляя на асфальте тёмные, тающие на глазах следы. Руслан сидел на краю дивана, сжимая в руках кружку с остывшим чаем. Керамика уже не грела ладони — чай был выпит давно, и на дне осталась только тёмная заварка с мелкими чаинками, которые осели коричневым налётом. Руслан машинально поворачивал кружку в руках, смотрел, как остатки жидкости плещутся о стенки, и думал о том, что сегодняшний вечер какой-то не такой. Было что-то в воздухе — напряжение, которое он не мог объяснить, но физически ощущал. Оно висело между ними, как та самая корка льда на тротуаре — незаметная, но опасная. Даня был спокоен, даже весел — он насвистывал на кухне, двигался плавно, без обычной послерабочей усталости. Но Руслан чувствовал: что-то изменилось. Как будто Даня ждал чего-то. Или готовился к чему-то. На кухне ещё горел свет, и оттуда доносился запах мыла для посуды — Даня мыл тарелки, насвистывая какую-то мелодию. Руслан предложил помочь. Сделал это больше из вежливости, чем из реального желания, — он устал сидеть один, чувствуя себя гостем, который не знает, куда деть себя. Но Даня отмахнулся, даже не обернувшись: «Сиди, отдыхай, ты и так устал». Руслан не устал. У него была всего две пары, и он чувствовал себя вполне бодро. Даже слишком бодро для пятничного вечера, когда обычно на него наваливалась недельная усталость. Но спорить не стал. Спорить с Даней всегда было сложно, особенно когда тот включал режим заботы — его голос становился мягче, но тон — твёрже, как у человека, который привык принимать решения и не любит, когда их оспаривают. Руслан просто кивнул, хотя Даня его не видел, и снова уставился в окно. Он сидел на диване и ждал. Сам не зная чего. Даня вышел из кухни, вытирая руки о кухонное полотенце, и бросил его на спинку стула. Прошёл к дивану, сел рядом — близко, почти вплотную, так что Руслан чувствовал тепло его тела даже через свитер. Пахло от него мылом — простым, дешёвым, тем, которым он мыл посуду, — и чем-то ещё привычным. Этот запах обычно успокаивал Руслана, создавал иллюзию безопасности. Но сегодня он казался чужим, как будто Даня был не собой, а кем-то другим, кого Руслан не знал. — Что задумался? — спросил Даня, заглядывая ему в лицо. В его голосе была та привычная, тёплая ленивость, которая появлялась по вечерам, когда он наконец расслаблялся после работы. — Ни о чём, — Руслан отставил кружку на журнальный столик. — Просто смотрю. Даня усмехнулся и взял его за руку — просто, естественно, как делал это уже сотни раз. Пальцы Дани были тёплыми, сухими, с чуть огрубевшей кожей на подушечках. Руслан знал каждую мозоль, каждую трещинку на этих пальцах. Он любил эти руки. Любил, когда Даня гладил ими его ладонь — медленно, успокаивающе. Любил, когда переплетал их пальцы — сильно, уверенно. Любил, когда сжимал чуть крепче, давая понять, что он рядом. — Руслан, — Даня повернулся к нему всем корпусом. — Я хотел поговорить. Руслан напрягся. Плечи поднялись, спина выпрямилась, как у зверька, который почуял опасность. «О чём? — пронеслось в голове. Слова были громкими, почти болезненными, как будто кто-то кричал внутри него. — Он хочет расстаться? Я сделал что-то не так? Слишком много? Слишком мало?» Старые страхи поднялись из глубины, как чудовища из тёмной воды. Они были всегда — с детства, с той самой первой насмешки, с того первого предательства, когда он поверил и был обманут. Они сидели внутри него, спали, но никогда не умирали. Руслан сжал руку Дани так сильно, что, наверное, сделал ему больно. Но не мог разжать пальцы — они словно приросли, окаменели, превратились в тиски. — Не бойся, — Даня заметил его напряжение и погладил большим пальцем тыльную сторону его ладони. — Ничего страшного. Жест был мягким, почти невесомым — большой палец скользнул по костяшкам, по выступающим венам, по тонкой коже, которая в этом месте была особенно чувствительной. Руслан вздрогнул — не от страха, а от контраста: его собственное напряжение и Данина нежность, его холод и Данино тепло. — Я не боюсь, — соврал Руслан. Голос прозвучал ровно, но он знал, что Даня чувствует, как дрожат его пальцы. — Говори. Руслан ненавидел себя за эту фальшь, за эту маску «всё нормально», которую он надевал каждый раз, когда боялся. Но он не умел по-другому. Он никогда не умел. Даня помолчал секунду, собираясь с мыслями. Его взгляд скользнул по лицу Руслана — по чёрным волосам, падающим на глаза, по бледным щекам, по губам, которые Руслан привычно покусывал, когда волновался. Потом Даня отпустил его руку и провёл ладонью по его спине — медленно, успокаивающе, от лопаток до поясницы. Ладонь была широкой, горячей, и даже через толстый свитер Руслан чувствовал это тепло — оно проникало сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь мышцы, добираясь до самых костей. Руслан вздрогнул от этого прикосновения — не от страха, а от неожиданности. Он никогда не был привычен к прикосновениям. Даже к Даниным. Тело его помнило только те прикосновения, которые были грубыми, насмешливыми, незваными. Тело его научилось напрягаться заранее, предвосхищая боль, даже когда боли не было. — Мы уже два месяца вместе, — сказал Даня. — И я... Я хочу большего. Руслан замер. Сердце пропустило удар. Потом забилось где-то в горле, часто и сбивчиво, так, что стало трудно дышать. Воздух застревал в лёгких, не хотел выходить. Он понял, о чём говорит Даня. Понял с первого слова, с первого взгляда, с того, как рука Дани замерла на его пояснице, не двигаясь дальше, давая ему время осознать. «Большего» — это слово висело в воздухе, тяжёлое, как свинцовая гиря, и Руслан смотрел на него, не в силах отвести взгляд. «Он хочет секса», — подумал Руслан, и от этой мысли внутри всё сжалось — не в груди, а где-то глубже, в животе, в паху, в том месте, которое должно было хотеть, но вместо этого сжималось в тугой, болезненный узел. Не от отвращения — нет, он не испытывал отвращения к Дане. Он любил Даню. Любил так, что кружилась голова, так, что по ночам, лёжа в темноте своей комнаты и слушая храп Ильи на соседней кровати, он снова и снова прокручивал в голове их поцелуи, их разговоры, его улыбку. В своих фантазиях он хотел Даню так, что пальцы сами скользили вниз по животу, что дыхание сбивалось, что он кончал быстро и резко, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать. Тогда, в фантазиях, всё было иначе. Тогда он был смелым. Тогда он знал, что делать. Тогда он не боялся. Но сейчас, в реальности, когда вопрос прозвучал вслух — не намёком, не полунамёком, а прямо, открыто, честно, — он почувствовал только страх. Леденящий, липкий, знакомый до боли страх, который жил в нём годами, питаясь каждой насмешкой, каждым предательством, каждым «фу, пидорас», брошенным вскользь. «Я не готов», — понял он. Понял так отчётливо, как будто кто-то произнёс эти слова вслух — громко, чётко, не оставляя места сомнениям. Не готов. Не сегодня. Не сейчас. Но сказать это вслух было невозможно. Потому что Даня ждал. Потому что они уже два месяца вместе, и это было «нормально» — хотеть близости, хотеть быть ближе, хотеть того, что делают все «нормальные» пары. Потому что если Руслан скажет «нет», Даня может подумать, что он его не любит. А Руслан не хотел, чтобы Даня так думал. Не хотел, чтобы Даня смотрел на него с разочарованием. Не хотел потерять единственного человека, который полюбил его таким, какой он есть — насколько Руслан вообще позволял себя видеть. Где-то глубоко, на самом дне сознания, мелькнула шальная, отчаянная мысль: «А может, если я сделаю это — если соглашусь, если позволю, если отдамся ему полностью, — он будет любить меня ещё сильнее? Может, тогда он никогда не уйдёт?» Эта мысль была неправильной. Но он не понимал этого. Но страх быть брошенным был сильнее логики, сильнее здравого смысла, сильнее всего, чему его учили. Он смотрел на Даню. В голубых глазах не было давления — только ожидание. Только надежда. И Руслан не смог её разрушить. «Я не могу его разочаровать, — подумал Руслан. — Я не могу отказать, когда он так на меня смотрит. Я не могу быть тем, кто испортит ему вечер, кто оттолкнёт его, кто заставит его думать, что я его не люблю. Потому что я люблю. Я так сильно люблю, что готов сделать то, чего боюсь. Готов переступить через свой страх. Готов отдать ему всё, что он попросит. Потому что если я этого не сделаю — он найдёт кого-то другого. Кто-то другой будет с ним, будет смешить его, будет держать за руку, будет... будет делать то, что я не могу. А я останусь один. Как всегда». — Хорошо, — сказал он, и голос его был тихим, почти неслышным. — Давай. Он сказал это. Сказал, потому что любит. Потому что боится потерять. Потому что не умеет отказывать тем, кого любит. Даня выдохнул — с облегчением, с теплом, которое разлилось по его лицу. Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Руслана обычно всё переворачивалось внутри. Но сейчас он почти не чувствовал этой улыбки. Сейчас он смотрел на неё как сквозь мутное стекло — видел очертания, но не ощущал тепла. Сейчас он чувствовал только, как холод разливается по венам. — Ты уверен? — спросил Даня, всё ещё гладя его по спине. Ладонь двигалась медленно, успокаивающе. — Мы не спешим. Я не заставляю. В его голосе была забота — настоящая, тёплая, непритворная. Даня правда волновался. Он правда не хотел делать больно. Он правда готов был остановиться, если бы Руслан сказал «нет». «Я не хочу», — пронеслось в голове Руслана. — «Я не хочу. Я боюсь. Я не готов. Пожалуйста, не надо. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь потом. Когда я перестану бояться. Когда я поверю, что ты меня не бросишь. Когда я смогу смотреть на себя в зеркало без отвращения». Но он не мог этого сказать. Не мог признаться, что боится. Боится не столько боли — хотя и её тоже, — а того, что Даня увидит его тело. Увидит его худобу, его бледную кожу, его выступающие рёбра, его острые ключицы, его впалый живот, его слишком тонкие руки и ноги, его — всего его, настоящего, без одежды. Боится, что Даня посчитает его уродом. Боится, что Даня разочаруется. Боится, что Даня, увидев его настоящего, поймёт, что ошибся. Что Руслан не стоит его любви. Что он некрасивый, неправильный, ненормальный. Боится, что всё будет не так, как в фантазиях. Что будет больно. Что будет неловко. Что будет стыдно. Что он не сможет расслабиться. Что его тело подведёт. Что он не сможет кончить, и Даня поймёт, что с ним что-то не так. Боится разочаровать. — Уверен, — сказал он. И улыбнулся — той улыбкой, которую отрепетировал за эти два месяца. Улыбкой, которая говорила «всё хорошо». Улыбкой, которая прятала страх. — Я хочу. Он сказал это так убедительно, что сам почти поверил. Почти. Но где-то на дне, в том самом месте, где жил его страх, шевельнулось сомнение: «А если он поймёт, что ты врёшь? Если он почувствует? Если он увидит в твоих глазах то, что ты пытаешься спрятать?» «Не увидит, — ответил он сам себе. — Я умею прятать. Я всю жизнь этим занимаюсь». Поцелуй был долгим, глубоким, с языком — таким, от которого у Руслана обычно подкашивались колени. Обычно он отвечал на такие поцелуи с той же страстью — прижимался ближе, запускал пальцы в Данины волосы, забывал обо всём на свете. Обычно внутри у него всё горело, когда Даня целовал его так. Но сейчас он не чувствовал ничего, кроме сухости во рту. Губы Дани двигались по его губам — мягко, настойчиво, привычно, — но Руслан словно наблюдал за этим со стороны. Как будто его тело осталось на диване, а сознание улетело куда-то далеко — под потолок, к окну, на улицу. Он отвечал на поцелуй — механически, привычно, как делал это уже сотни раз. «Почему я ничего не чувствую? — подумал он, и эта мысль была острее, чем любой страх. — Почему это не так, как я представлял? Почему мне не хорошо? Почему я хочу, чтобы это скорее закончилось?» Он любил Даню. Любил так сильно, что готов был на всё. Так почему же сейчас, когда Даня целовал его, когда Даня был так близко, когда Даня хотел его, — почему внутри не было того пожара, который разгорался по ночам, когда он оставался один? «Может быть, я дефектный? — подумал он. — Может быть, я не способен на это в реальности? Может быть, я могу возбуждаться только в своих фантазиях?» Страх разросся, заполнил собой всю грудную клетку, сдавил лёгкие, перекрыл дыхание. Руслан почувствовал, как сердце колотится где-то в горле — часто, сбивчиво, как у загнанного зверька. «А вдруг Даня заметит? Вдруг он поймёт? Вдруг он спросит, в чём дело, и я не смогу придумать правдоподобную ложь?» Он заставил себя ответить на поцелуй с большей страстью. Прижался ближе, провёл рукой по спине Дани, чуть сжал пальцы на его пояснице. Он старался — так сильно, как только мог. Он хотел, чтобы Даня поверил. Чтобы Даня не сомневался. Чтобы Даня думал, что Руслану так же хорошо, как и ему. «Я справлюсь, — сказал он себе. — Я должен справиться. Ради него. Ради нас. Я не могу его разочаровать». Даня отстранился, посмотрел на него. Его глаза блестели в полумраке комнаты — живые, полные того самого желания, которое Руслан так хотел бы разделить. Губы были приоткрыты, дыхание участилось — он дышал часто, но ровно, как человек, который привык контролировать себя даже в такие моменты. Но Руслан видел: контроль вот-вот сорвётся. Он был возбуждён — по тому, как напряглись его плечи, как зрачки расширились, почти скрыв голубую радужку. Он был здесь. В этом моменте. С Русланом. А Руслан был далеко. — Пойдём в комнату, — сказал Даня. Голос его был чуть хриплым — тем самым голосом, который Руслан так любил. Тем голосом, который по ночам, в его фантазиях, шептал ему на ухо непристойности, от которых у него подкашивались колени. Тем голосом, который сейчас звучал откуда-то издалека, как будто через толщу воды, через вату, через плотную стену страха. «Пойдём в комнату», — эти три слова прозвучали как приговор. Как шаг, после которого нельзя повернуть назад. Как дверь, которая захлопнется за ним, и он останется внутри — один на один со своим страхом, со своей неуверенностью, со своей неспособностью быть «нормальным». Руслан кивнул. Он боялся, что если промедлит хоть секунду, то передумает. Что скажет «нет». Что разрушит всё. Даня встал с дивана, протянул ему руку. Ладонь была тёплой, широкой, уверенной — такой, какой Руслан привык её знать. Он взял её — и почувствовал, как его собственные пальцы холодны. Холоднее, чем обычно. Холоднее, чем должно быть у живого человека. «Почему я такой холодный? — подумал он. — Почему моё тело готовится к чему-то плохому, хотя я сам согласился?» Тело не обманешь. Тело знало правду — ту правду, которую он отказывался признавать даже сам себе. Оно знало, что он не готов. Что он боится. Что он не хочет этого — не сейчас, не так, не здесь. Но оно также знало, что он не остановится. Потому что он любил. Потому что он боялся потерять. Потому что он был готов страдать, лишь бы Даня его не бросил, не разочаровался. Он позволил Дане увести себя в спальню. Ноги двигались сами — механически, как у робота. Он не чувствовал пола под ногами, не чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, не чувствовал, как мелко и часто дрожат пальцы, сжимающие Данину руку. Он шёл и думал только об одном: «Пожалуйста, пусть я справлюсь. Пожалуйста, пусть ему будет хорошо. Это главное. Чтобы ему было хорошо». Потому что если Дане будет хорошо, он не бросит Руслана. А если не бросит, не разочаруется в нём — значит, всё не зря. Значит, это стоит того. Значит, страх можно перетерпеть. Руслан переступил порог спальни, и дверь за ними закрылась с тихим, почти неслышным щелчком. В комнате было темно — только лунный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложась на пол бледными, размытыми полосами. Пахло здесь чистыми простынями и тем особенным, едва уловимым запахом Дани, который обычно успокаивал Руслана, говоря ему «ты дома, ты в безопасности». «Ты справишься, — сказал он себе. — Ты должен. Ради него».

***

Руслан переступил порог и почувствовал, как пространство сжалось вокруг него — не физически, а как-то иначе, на уровне ощущений. Стены будто придвинулись ближе, потолок опустился ниже, воздух стал гуще, тяжелее, его приходилось буквально проталкивать в лёгкие. Каждый вдох давался с усилием. Кровать — широкая, с серым постельным бельём — занимала почти половину комнаты. Простыни были натянуты идеально ровно, без единой складки — Даня заправлял кровать каждое утро, даже когда опаздывал на работу, потому что не выносил беспорядка. Руслан смотрел на эту кровать и не чувствовал ничего, кроме желания оказаться как можно дальше от неё. Потому что это место, где он должен будет стать уязвимым, а он не был готов к этому. На тумбочке стояла лампа — старая, потрёпанная, которую Даня купил на барахолке за копейки. Даня включал эту лампу, когда хотел создать уют — мягкий, приглушённый свет, без резких теней, без давящей темноты. Он включил её и сейчас. Щелчок выключателя прозвучал громко в тишине и Руслан вздрогнул. Комната наполнилась мягким, приглушённым светом — тёплым, почти золотистым, который ложился на стены, на кровать, на лицо Дани, делая его черты более мягкими, почти нежными. Этот свет должен был успокаивать. Должен был говорить: «Всё хорошо, ты в безопасности, расслабься». Но Руслан не мог расслабиться. Свет лампы падал на его лицо, и он чувствовал себя выставленным напоказ — как экспонат в музее, как насекомое под стеклом. Он хотел, чтобы было темно. Хотел спрятаться в темноте, раствориться в ней, стать невидимым. Но Даня включил свет, и теперь некуда было прятаться. Руслан остановился у двери, чувствуя, как ноги прирастают к полу. Он стоял и не мог сделать ни шагу вперёд, ни шагу назад. Он был заперт в этой комнате, в этом моменте, в этом теле, которое вдруг стало чужим и непослушным. Внутри всё дрожало — мелкой, противной дрожью, которую он не мог контролировать. Он сжал руки в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя маленькие, болезненные полумесяцы. Боль была почти приятной — она отвлекала, давала фокус, напоминала, что он всё ещё здесь, всё ещё жив, всё ещё может чувствовать хоть что-то, кроме этого всепоглощающего страха. Он спрятал кулаки в рукава свитера, чтобы Даня не видел, как они трясутся. Свитер был старым, любимым, тем самым, который носил ещё в деревне. Он казался Руслану броней — последней линией защиты между его настоящим «я» и миром. Пока свитер на нём, он в безопасности. Пока ткань закрывает его тело, никто не увидит того, что он так старательно прячет. «Не снимай свитер, — повторял он про себя, как мантру, как заклинание, которое должно защитить его от неизбежного. — Не снимай свитер, не снимай свитер, не снимай свитер». Даня подошёл к нему, встал напротив. Его руки легли на плечи Руслана — тёплые, уверенные, немного тяжёлые. Руслан чувствовал каждое прикосновение — как правая рука легла чуть выше, почти на шею, как левая — ниже, ближе к ключице. Он чувствовал вес этих рук — не физический, а какой-то другой, моральный. Как будто они прижимали его к земле, не давая сбежать. Руслан смотрел на его пальцы и чувствовал, как внутри нарастает паника. Она поднималась откуда-то из живота, из того самого места, которое сжалось в тугой узел, и ползла вверх, к груди, к горлу, к голове. «Сейчас он начнёт раздевать меня, — подумал Руслан, и от этой мысли паника усилилась. — Сейчас он увидит. Сейчас он посмотрит на меня, на мое уродливое тело и разочаруется». — Можно я не буду снимать верх? — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать. Голос прозвучал чужим — каким-то писклявым, испуганным, совсем не его. Он сам не узнал его. «Зачем я это сказал? — тут же подумал он, и внутри всё оборвалось. — Зачем? Теперь он подумает, что я странный. Что я что-то скрываю». Он хотел забрать слова обратно. Хотел сказать «нет, всё нормально, я пошутил, давай продолжай». Но язык прилип к нёбу, горло пересохло, и он не мог выдавить из себя ни звука. Он стоял, смотрел на пальцы Дани, замершие на его плечах, и ждал. Ждал, когда Даня спросит «почему?». Он готовился к этому «почему». Продумывал ответы. «Мне холодно». «Я стесняюсь». «Я не люблю, когда на меня смотрят». Всё это было правдой — и одновременно ложью. Потому что настоящая причина была страшнее. Настоящая причина была в том, что он ненавидел своё тело. Что он считал его уродливым. Что он боялся, что Даня, увидев его, перестанет его хотеть. Даня замер. Руслан почувствовал, как руки на его плечах напряглись — на секунду, на одно короткое мгновение, а потом расслабились. Даня не дёрнулся, не отстранился. Он просто замер. В его взгляде мелькнуло удивление — не осуждение, не разочарование, а именно удивление. Как будто он не ожидал такой просьбы. Руслан ждал вопроса. Ждал «почему». Ждал, когда Даня начнёт допытываться, лезть в душу, требовать объяснений. Потому что так делали все. Потому что так всегда было. Но Даня не стал спрашивать. Он просто кивнул. Один раз — коротко, решительно, как будто принимал решение, которое не требовало обсуждения. Убрал руки с плеч Руслана — медленно, осторожно, как будто боялся спугнуть, — и сделал шаг назад. Один шаг. Не больше. Достаточно, чтобы Руслан мог выдохнуть. Достаточно, чтобы между ними снова появилось пространство. — Конечно, — сказал Даня. Голос его был мягким — намного мягче, чем обычно. В нём не было разочарования, не было давления. — Как хочешь. Он сказал это так просто, так естественно, как будто просьба Руслана была самой обычной вещью на свете. Как будто он действительно готов был принять любые условия, лишь бы Руслану было комфортно. Руслан выдохнул — медленно, шумно, как будто всё это время не дышал. Воздух с шумом вырвался из лёгких, оставляя во рту привкус облегчения. Плечи его опустились — он даже не заметил, как сильно они были напряжены. Пальцы разжались, ногти перестали впиваться в ладони. «Он не спрашивает, — подумал Руслан, и внутри потеплело — самую чуть-чуть, но достаточно, чтобы страх отступил на шаг. — Он не лезет. Он принимает. Он не считает меня странным. Он просто... любит». Он посмотрел на Даню — на его спокойное лицо, на его понимающие глаза, на его руки, которые теперь висели вдоль тела, не касаясь его, давая ему пространство. И почувствовал, как внутри, среди страха и паники, прорастает что-то ещё. Благодарность. Нежность. Любовь — та самая, ради которой он согласился на всё это. Та самая, ради которой он был готов терпеть. Та самая, ради которой он стоял здесь, в этой комнате, и не сбегал. «Он любит меня, — подумал Руслан. — По-настоящему. Не за что-то. А просто так. И я должен ответить тем же. Я должен быть смелым. Ради него». Он не был смелым. Он был трусом, который прятался всю жизнь за чёлкой и чёрными мешковатыми свитерами. Но ради Дани он готов был притвориться смелым. Хотя бы на одну ночь. Даня начал раздеваться сам. Быстро, без стеснения стянул футболку через голову, расстегнул джинсы, снял их вместе с носками. Руслан смотрел на его тело — широкие плечи, сильные руки. На плече виднелся старый шрам — белая, почти незаметная полоска, которую Руслан видел уже много раз и каждый раз хотел спросить, откуда она, но так и не решался. Он смотрел на его тело и не мог отвести взгляд. Даня был красивым. Не «качком» — у него не было кубиков пресса или рельефных бицепсов. Не было той неестественной, выточенной красоты, которая пугала своей недосягаемостью. В нём чувствовалась сила — спокойная, уверенная, настоящая. Такая, которая не требует доказательств. «Он красивый, — подумал Руслан. — А я — нет». Он знал это. Знал всегда, с того самого момента, как начал сравнивать себя с другими. С Ильёй — румяным, широкоплечим, с ямочками на щеках. С одноклассниками, у которых уже в пятнадцать были бицепсы. С парнями из порно, у которых всё было большим, упругим, идеальным. А у него — худые руки, впалая грудь, торчащие рёбра, бледная кожа, на которой любой синяк держался неделями. Он был некрасивым. Он был странным. Он был таким, что даже смотреть на него в зеркале было больно. Даня шагнул к нему, обнял. Кожа к коже. Руслан уткнулся носом ему в плечо, закрыл глаза и попытался расслабиться. Попытался почувствовать то, что должен был чувствовать. Возбуждение. Желание. Страсть. Но ничего не было. Тело молчало. В голове была только тревога. Только страх. «Почему? — думал он, и этот вопрос разрывал его изнутри. — Почему в фантазиях всё было иначе? Почему там я хотел его так, что кончал от одного только прикосновения? Почему здесь — ничего?» Он не понимал. Не мог понять. Любовь была — огромная, всепоглощающая, готовая на всё. Желание было — по ночам, в одиночестве, когда никто не видел, когда можно было не притворяться. Но сейчас, когда Даня стоял рядом, когда его тело было таким близким, таким доступным, — желание куда-то исчезало, оставляя после себя только страх и стыд. Даня целовал его шею — мягко, нежно, проводя губами от ключицы до мочки уха. Губы были тёплыми, чуть влажными, и каждое прикосновение оставляло на коже след — невидимый, но ощутимый. Руслан вздрагивал от каждого прикосновения, но не от удовольствия — от напряжения. Он не знал, как реагировать. Что делать. Куда деть руки. Он положил их на спину Дани — просто чтобы они не болтались без дела. Ладони легли на тёплую, чуть влажную кожу, и Руслан почувствовал, как под пальцами напрягаются мышцы — широкие, сильные, живые. Он провёл ладонями вверх-вниз — неуверенно, робко, как будто боялся сделать что-то не так. В фантазиях он делал это смело, страстно, почти грубо. А сейчас — едва касаясь, как будто извиняясь за каждое прикосновение. «Правильно ли я делаю? — думал он. — Ему нравится? Может, нужно иначе?» Он не знал. Он не делал этого раньше. Ни с кем. Никогда. И эта мысль — что он неопытный, неумелый, что Даня наверняка был с кем-то до него, кто знал, как доставить удовольствие, — сводила с ума. — Ложись, — прошептал Даня ему в ухо. Голос был низким, хриплым, с той самой ноткой, которая в фантазиях Руслана заставляла его кончать за секунду. Которая по ночам, в темноте его комнаты, звучала в голове, когда он представлял, как Даня шепчет ему непристойности, от которых кровь приливала к паху. Но сейчас он услышал только слово. Просто слово. Он лёг на кровать. Спина коснулась прохладной простыни, и он вздрогнул — не от холода, а от того, что происходило. Это было реально. Это происходило сейчас. Не в фантазиях. Не ночью под одеялом. А здесь и сейчас, с Даней, который нависал над ним, опираясь на локти, и смотрел на него сверху вниз. В свете лампы лицо Дани казалось чужим — не тем, к которому Руслан привык. Рыжие волосы падали на лоб, отбрасывая тени на глаза. Скулы казались острее, взгляд — глубже. Он был прекрасен. И Руслан хотел его — так сильно, что внутри всё переворачивалось. Он знал, что желание есть. Оно жило в нём, дышало, пульсировало. Но оно было заблокировано — чем-то большим, чем просто страхом. Чем-то, что не пускало его наружу. — Ты как? — спросил Даня. В его голосе была забота — искренняя, настоящая. — Все хорошо? Он смотрел на Руслана — в глаза, не отрываясь, как будто пытался прочитать ответ по лицу. Его пальцы — тёплые, сильные — гладили плечи Руслана, спускались к локтям, поднимались обратно. «Ужасно», — подумал Руслан. — «Мне страшно. Я не хочу. Не надо. Пожалуйста, давай остановимся». Но он не мог этого сказать. Потому что если скажет — Даня правда остановится. А если остановится — значит, Руслан его разочарует. Значит, он не оправдал ожиданий. Значит, он плохой парень, который не может дать своему любимому человеку то, что тот хочет. — Всё нормально, — сказал он. Улыбнулся. Та самая улыбка — «всё хорошо». — Продолжай. Даня наклонился и поцеловал его. Поцелуй был глубоким, требовательным, с языком. Руслан отвечал — привычно, как делал это уже сотни раз. Рука Дани скользнула по его животу вниз — медленно, осторожно. Пальцы коснулись края джинсов — там, где ткань встречалась с кожей. Руслан замер. Сердце забилось так сильно, что, казалось, грудная клетка не выдержит. «Сейчас, — подумал он. — Сейчас он снимет джинсы. И увидит. Увидит всё». Даня расстегнул пуговицу на джинсах. Он смотрел на Руслана — в глаза, спрашивая разрешения. В его взгляде не было давления, не было нетерпения. Только вопрос: «Можно?» «Нет», — хотел сказать Руслан. «Нет, пожалуйста, не надо. Я боюсь. Не сейчас. Может быть потом». Но он не мог этого сказать. Поэтому кивнул. Джинсы стянули вместе с трусами — быстро, одним движением. Холод коснулся кожи — не от воздуха в комнате, а от самого осознания, что его видят. Что Даня смотрит на его худые бёдра, на острые колени, на бледную, почти прозрачную кожу, на которой проступали синие вены. Что Даня видит его вялый член, прижатый к животу, — тот самый, который в фантазиях был твёрдым и горячим, а сейчас казался маленьким, жалким, ненужным. Руслану захотелось провалиться сквозь кровать, сквозь пол, сквозь землю. Он прикрыл лицо руками — не от стеснения, а от того, что не мог смотреть. Не мог видеть, как Даня разглядывает его тело. — Руслан, — позвал Даня. — Посмотри на меня. Голос был мягким, но настойчивым. Руслан убрал руки — медленно, нехотя, как будто каждое движение стоило ему огромных усилий. И посмотрел. Даня смотрел на него — с теплом, с нежностью, без капли осуждения. Его глаза скользнули по лицу Руслана — по чёрным волосам, по бледным щекам, по прикушенной губе — и остановились на его глазах. Он не смотрел на тело. Вообще. Как будто его не существовало. Как будто Руслан был для него не телом, а чем-то большим. — Я хочу тебя, — сказал Даня. Просто. Честно. Без прикрас, без лишних слов. — Но только если ты хочешь. «Я тоже тебя хочу», — подумал Руслан. — «Но я не готов. Мне страшно. Я не могу». Но слова застряли в горле, потому что если он скажет «нет», Даня подумает, что он его не любит. А Руслан не хотел, чтобы Даня так думал. Он любил. Он так сильно любил, что готов был на всё. Даже на то, чего боялся. Даже на то, к чему не был готов. Даже на то, что могло причинить боль. «Я люблю тебя, — мысленно произнёс он. — Я люблю тебя так сильно, что готов сделать это. Даже если мне страшно. Даже если я не хочу. Потому что ты хочешь. А твоё желание для меня важнее моего страха». Он кивнул. — Я хочу, — сказал он. И на этот раз он почти не врал. Потому что хотеть можно по-разному. Можно хотеть для себя. А можно хотеть для другого — чтобы ему было хорошо, чтобы он был счастлив. И Даня начал его готовить.

***

Это было не так, как в фантазиях. В фантазиях всё было идеально — гладко, красиво, безболезненно. Там пальцы Дани скользили легко, уверенно, без труда находя нужные места, принося наслаждение, от которого Руслан выгибался дугой, стонал, вцеплялся в простыни. В реальности всё было иначе. Руслан чувствовал пальцы Дани слишком отчётливо, слишком осязаемо. Каждое движение отдавалось внутри тупым, давящим ощущением, которое невозможно было назвать приятным. Даже с лубрикантом, даже с осторожными, почти испуганными вопросами: «Тебе больно?», «Скажи, если что не так». Дане было неудобно. Руслан чувствовал это по тому, как напряжены его пальцы, как он замирает после каждого движения, будто боится сделать больно. Он старался. Он действительно старался. Он смотрел на Руслана, искал на его лице признаки боли или удовольствия, и Руслан видел это — мельком, через плечо, когда поворачивал голову. «Ему неловко, — подумал Руслан, и от этой мысли стало ещё хуже. — Он переживает, что делает что-то не так. Он боится сделать мне больно. А я не могу сказать ему правду. Не могу сказать, что мне не нравится. Что это странно и неприятно. Потому что если скажу — он расстроится. Он подумает, что это его вина. Что он плохой. А он не плохой. Он хороший. Просто... это во мне проблема». Было неприятно. Боль была глухой, ноющей, разлитой где-то глубоко внутри. Было странно. Ощущение инородного тела внутри себя. Как будто его организм отторгал то, что происходило, сопротивлялся, сжимался, не пускал дальше. Но Руслан заставлял себя терпеть. Заставлял себя не двигаться, не отстраняться. Он лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и сжимал простыню в кулаках. Ткань была гладкой, прохладной, но под его пальцами она уже намокла от пота — ладони вспотели от напряжения, от страха. Он не чувствовал ничего, кроме тупого, давящего дискомфорта. Ни возбуждения. Ни удовольствия. Но Руслан не мог остановиться. Не сейчас. Не когда Даня старался. Не когда он так хотел сделать ему приятно. «Терпи, — говорил он себе. — Терпи, ради него. Чтобы ему хорошо. Это главное». — Расслабься, — шепнул Даня, целуя его в плечо. Губы были тёплыми, мягкими, и поцелуй — нежный, почти невесомый — должен был успокоить. Даня целовал его плечо, потом шею, потом край уха — коротко, быстро, как будто хотел передать тепло через эти прикосновения. — Ты очень напряжён, — добавил он, и в голосе его слышалась тревога. — Ты как? Может, остановимся? Руслан почувствовал, как пальцы Дани замерли внутри него — не вышли, но перестали двигаться. Даня ждал. Он всегда ждал. Он никогда не давил, не торопил, не требовал. И от этого было только хуже. Потому что если бы Даня был грубым, нетерпеливым, эгоистичным — Руслан мог бы сказать «нет». Мог бы разозлиться, обидеться, уйти. Но Даня был нежным. Даня был заботливым. Даня делал всё, чтобы Руслану было хорошо. И Руслан не мог его подвести. Он попытался расслабиться. Сделал глубокий вдох — носом, медленно. Потом выдох — ртом, стараясь выпустить всё напряжение. Ещё вдох. Ещё выдох. Ничего не получалось. Тело оставалось напряжённым. Плечи не опускались, мышцы живота не расслаблялись, бёдра были сжаты. Он не мог себя контролировать. Страх был сильнее его воли, сильнее его желания угодить, сильнее его любви. «Почему я не могу? — думал он, и от бессилия хотелось плакать. — Почему я не могу сделать это ради него? Я же люблю его. Так почему моё тело не слушается? Почему оно сопротивляется?»

***

— Я готов, — сказал он, когда Даня спросил в третий раз. Голос прозвучал глухо — потому что он говорил в подушку, не поднимая головы. Он не был готов. Но и не мог больше терпеть эти пальцы внутри себя, которые искали что-то, чего не находили. Не потому, что Даня плохо старался — он старался отлично. А потому, что внутри Руслана не было того, что он искал. Не было простаты, которая отзывалась бы на прикосновения. Не было нервных окончаний, которые посылали бы в мозг сигналы удовольствия. Или, может быть, то, что должно было отзываться, было заблокировано страхом, зажато, спрятано так глубоко, что даже любовь Дани не могла до него добраться. «Лучше пусть будет больно, — решил Руслан. — Лучше боль, чем это. Чем эти бесконечные, бесцельные движения, которые ничего не дают». Даня замер. На секунду — всего на одну короткую секунду — Руслан почувствовал, как пальцы внутри него напряглись, как будто Даня хотел спросить что-то ещё. Но не спросил. — Хорошо, — сказал Даня. Голос его был тихим, почти неслышным. — Тогда я... я вхожу. Даня лёг на него сверху. Руслан почувствовал тепло его тела — на спине, на ягодицах, на бёдрах. Даня был тяжёлым — не слишком, но достаточно, чтобы прижать Руслана к кровати, лишить возможности двигаться, сбежать. Не то чтобы Руслан собирался сбегать. Он сам выбрал это. Даня раздвинул его ноги — мягко, но уверенно, коленом отодвигая бедро в сторону. Руслан почувствовал, как прохладный воздух коснулся внутренней стороны бёдер — там, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. И сразу же — тепло Даниного тела, которое придвинулось ближе, почти вплотную. Он пристроился между его ног. Руслан чувствовал его член у своего входа — твёрдый, горячий, пульсирующий. Пульсация была такой отчётливой, что, казалось, она передавалась его собственному телу. И внутри всё сжалось. «Это будет больно, — понял Руслан. — Это будет очень больно». Он знал это по тому, как его тело реагировало на одну только мысль о проникновении. Как мышцы тазового дна сжимались в тугой, болезненный узел. Как живот сводило судорогой. Как дыхание перехватывало, не давая сделать полноценный вдох. «Терпи, — сказал он себе в последний раз. — Терпи, ради него. Это не навсегда. Это скоро закончится. А когда закончится — он будет счастлив». Даня поцеловал его в плечо — ещё раз, коротко, почти машинально. Его рука легла на поясницу Руслана — широкая и тёплая. — Постарайся расслабиться, — прошептал Даня. — Будет легче. «Не будет, — подумал Руслан. — Ничего не будет легче. Но я постараюсь. Ради тебя». Он сделал последний глубокий вдох. И замер. Даня вошёл в него. Медленно. Осторожно. Так осторожно, как только мог. Но боль всё равно была острой, что у Руслана перехватило дыхание. Внутри него будто разорвалось что-то — не физически, нет, крови не было, но ощущение было именно таким. Он вцепился в простыню — так сильно, что ткань затрещала, но не порвалась. Пальцы онемели, но он не мог их разжать. Он зажмурился — так сильно, что перед глазами поплыли оранжевые круги. Прикусил губу — до крови, до солёного привкуса на языке, до острой, отрезвляющей боли, которая помогла не закричать. Он не кричал. Он вообще не издал ни звука. Только выдохнул — шумно, как будто его ударили под дых. И замер. Даня замер тоже. Он не двигался — давал Руслану привыкнуть, освоиться, принять. Его рука гладила поясницу Руслана — медленно, успокаивающе. — Тише, тише, — шептал он. — Сейчас пройдёт. Потерпи немного. Руслан терпел. Он лежал, не двигаясь, чувствуя, как внутри него пульсирует что-то чужое, горячее, живое. Как боль постепенно притупляется — не проходит, нет, она остаётся, но становится терпимой. Как мышцы, которые сжались в тугой узел, начинают понемногу расслабляться, потому что тело устало сопротивляться. Он открыл глаза. Перед ним была обычная серая подушка. Он смотрел на эту подушку и видел только её — ни комнаты, ни Дани, ни себя. Только ткань, в которую он мог уткнуться лицом, если станет совсем невмоготу. Если боль станет слишком сильной. Если слёзы, которые душили его, всё же прорвутся наружу. «Пожалуйста, пусть он не заметит, — молил он беззвучно. — Пусть он не увидит, что мне больно. Пусть он думает, что всё хорошо. Пожалуйста». Он не знал, к кому обращается. К Богу, в которого не верил. К судьбе, в которую не верил. К самому себе — к той части себя, которая всё ещё надеялась, что это закончится хорошо. — Можешь двигаться, — выдохнул он, когда боль чуть притупилась. Даня начал двигаться. Медленно. Осторожно. Каждый толчок отдавался внутри Руслана тупой, давящей болью, которая не становилась приятной, не превращалась в удовольствие, не рождала ту самую искру, о которой он столько фантазировал. Она просто была — фоном, как шум за окном, как тиканье часов, как собственное дыхание, которое сбивалось и никак не могло выровняться. «Почему это не так? — думал Руслан, уткнувшись в подушку, чувствуя, как тело Дани двигается над ним, как его член входит и выходит, как простыня мнётся под ними. — Почему я ничего не чувствую? Почему мне не хорошо? Почему я хочу, чтобы это закончилось?» Он же мечтал об этом. Он же столько ночей представлял, как Даня входит в него — нежно, страстно, идеально. Как внутри него разгорается пожар, который сжигает всё — страх, стыд, неуверенность. Как он кончает от одного только прикосновения, от одного толчка, от одного шёпота на ухо. Как они лежат потом в обнимку, мокрые от пота, счастливые, и Даня шепчет: «Я люблю тебя». В реальности всё было иначе. В реальности не было пожара. Была только боль. Не было удовольствия. Был только дискомфорт. Не было счастья. Было только желание, чтобы это скорее закончилось. Даня дышал тяжело, иногда целовал его — в шею, в плечо, в край уха. Он что-то шептал — Руслан не разбирал слов, только слышал его голос, низкий, хриплый, полный страсти, которой он не разделял. Слова вплетались в шум крови в ушах, в ритмичное поскрипывание кровати, в приглушённые стоны, которые он сам издавал — специально, чтобы Даня думал, что ему хорошо. «Я люблю тебя», — наверное, шептал Даня. Или «ты такой красивый». Или «мне так хорошо с тобой». Руслан не знал. Не мог разобрать. Голос Дани был слишком тихим, а его собственное сердце — слишком громким. Он хотел верить, что Даня шепчет что-то нежное. Что он действительно чувствует то, что говорит. Что это не просто слова, сказанные в пылу страсти, а что-то настоящее, глубокое, важное. Потому что если это правда — если Даня действительно его любит, — значит, всё не зря. Значит, боль имеет смысл. «Пожалуйста, пусть это будет правда, — молил он беззвучно. — Пожалуйста, пусть он не врёт. Пожалуйста, пусть он останется. Потому что если он уйдёт — я не переживу. Не после того, что я сделал. Не после того, через что прошёл». Даня вошёл в него — глубже, острее. Боль снова вспыхнула, и Руслан закусил подушку— ткань намокла от слюны, от слёз, которые он не замечал, пока солёная влага не коснулась губ. Он не застонал — он не мог себе этого позволить. Если он застонет от боли, Даня услышит. Если Даня услышит — он остановится. Поэтому он молчал. Только кусал подушку, чувствуя, как зубы впиваются в ткань, как челюсть сводит от напряжения. Даня двигался быстрее. Его ритм сбился — он перестал контролировать себя, отдался ощущениям, ускоряясь с каждым толчком. Его руки сжимали бёдра Руслана — пальцы впивались в бледную кожу, оставляя на ней красные отпечатки, которые потом превратятся в синяки. Он тяжело дышал, иногда постанывал — тихо, сдержанно, как человек, который привык контролировать себя даже в такие моменты. Руслан слышал его дыхание у своего уха, чувствовал его горячий, влажный воздух на шее. «Я никогда не кончу», — понял он. Член его был вялым, прижатым к животу, и даже не думал подниматься. Он не чувствовал ни возбуждения, ни приближения разрядки, ни той горячей волны, которая обычно поднималась откуда-то изнутри и захлёстывала с головой. Всё молчало. Всё отказывалось участвовать в том, что происходило. Страх и боль заблокировали всё, что должно было приносить удовольствие, оставив только пустоту и желание, чтобы это закончилось. А Даня хотел. Он хотел, чтобы Руслану было хорошо. Он старался — двигался ритмично, иногда сбавлял темп, иногда ускорялся, искал то самое место, которое должно было принести удовольствие. Но не находил. Потому что Руслан не мог расслабиться. Потому что его тело было закрыто. Он чувствовал, как Даня двигается внутри него — быстрее, резче, почти грубо. Как его член пульсирует, как мышцы напрягаются, как дыхание сбивается. И понимал, что Даня близко. Что сейчас всё закончится. Что он сможет выдохнуть. «Имитируй», — сказал себе Руслан. — «Сделай вид, что тебе хорошо. Он не должен знать. Если он узнает, что тебе больно, он расстроится. Ты же не хочешь расстраивать Даню?». Он начал тихо постанывать. Сначала неуверенно, как будто пробуя, проверяя, как это звучит. Потом громче, смелее, вплетая стоны в ритм движений Дани. Стараясь, чтобы это звучало естественно. Чтобы Даня поверил. Он сжимал простыню в кулаках — не потому, что ему было хорошо, а потому, что это помогало не закричать от боли. Он выгибал спину — не от удовольствия, а чтобы Даня думал, что он ищет более удобное положение. Он поворачивал голову так, чтобы Даня видел его лицо — раскрасневшееся от напряжения, с прикушенной губой. Он надеялся, что это выглядит убедительно. Что Даня не заметит, как дрожат его веки. Как побледнели губы. Как на лбу выступил холодный пот. — Тебе хорошо? — спросил Даня, и голос его был хриплым, сбивчивым, полным надежды. — Да, — прошептал Руслан. — Да, очень. Он врал. И чувствовал, как ложь обжигает горло, как пепел, который невозможно проглотить. Как она оседает на языке горьким налётом, как заполняет лёгкие, как душит, не давая дышать. Даня двигался всё быстрее, всё резче. Его дыхание сбилось — он дышал часто, прерывисто, иногда задерживая воздух в лёгких на секунду, а потом выдыхая с хриплым стоном. Стоны стали громче — он перестал их сдерживать, отдался ощущениям, позволил себе быть уязвимым. Руслан чувствовал, как его тело напрягается — мышцы спины каменеют, живот сокращается, бёдра сжимаются. Чувствовал, как член внутри него пульсирует — ритмично, сильно. И понимал, что Даня близко. Что сейчас это закончится. — Я сейчас, — выдохнул Даня. Голос его был чужим — низким, почти звериным, полным первобытной страсти. — Руслан, я... — Кончи, — сказал Руслан. Голос его был ровным, почти спокойным, хотя внутри всё дрожало, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Кончи в меня. Он сказал это так, как хотел бы сказать в своих фантазиях — страстно, требовательно, заводяще. Но в реальности его голос звучал глухо, безжизненно, как у человека, который просто произносит заученную фразу. Он надеялся, что Даня не заметит. Что он слишком занят своим удовольствием, чтобы вслушиваться в интонации. И Даня кончил. С хриплым, рваным стоном, который эхом разнёсся по маленькой спальне. С последним, самым глубоким толчком — таким сильным, что Руслан почувствовал, как его тело прошибает дрожь. А потом Даня обмяк. Упал на Руслана сверху. Его лицо уткнулось Руслану в шею, дыхание было горячим, влажным, сбивчивым. Он тяжело дышал — часто, глубоко. Руслан чувствовал, как горячая жидкость растекается внутри него. Противно. Липко. Чужеродно. Как будто внутрь налили что-то тёплое и густое, что не должно было там быть. Как будто его тело стало контейнером для чего-то. Он лежал неподвижно, глядя в стену, и ждал, когда это закончится. Когда Даня отстранится. Когда он сможет, наконец, выдохнуть. Он закрыл глаза и представил, что он в своей комнате. В своей кровати. Что Илья спит на соседней кровати, и всё тихо, и ничего не болит, и он просто лежит и слушает, как за окном шумит ветер. Но запах — запах Дани, пота, секса — возвращал его в реальность. Напоминал, где он. И что он только что сделал. «Я люблю тебя, — мысленно произнёс он. — Я люблю тебя так сильно, что готов на всё. Даже на это. Даже на боль. Даже на ложь. Пожалуйста, только не уходи. Пожалуйста, останься. Потому что если ты уйдёшь — я не переживу. Не после того, через что я прошёл. Не после того, что я сделал ради тебя». Даня пошевелился первым. Медленно, нехотя — как человек, который просыпается после долгого, глубокого сна. Он приподнялся на локтях, посмотрел на Руслана сверху вниз. Он выглядел расслабленным. Счастливым. Довольным. — Ты как? — спросил Даня. Голос его был хриплым, усталым. — Нормально, — сказал он. Голос прозвучал глухо, как из-под воды. — А ты? Даня усмехнулся. Усмешка была ленивой, счастливой — такой, какой Руслан никогда не видел. Он откинулся на бок, скатился с Руслана, лёг рядом. Его рука нашла ладонь Руслана, переплела пальцы — мягко, нежно, как будто они только что не занимались сексом, а просто лежали и смотрели друг на друга. — Я счастлив, — сказал Даня. Он повернул голову к Руслану, и в его глазах — этих голубых, ясных, чистых глазах — светилось что-то такое, от чего у Руслана сжалось сердце. Счастье. Настоящее, неподдельное счастье. — Ты даже не представляешь, насколько я рад. Руслан смотрел в эти глаза и чувствовал, как внутри, среди боли и страха, прорастает что-то тёплое. Не то чтобы боль прошла — нет, она всё ещё была там, тупая, ноющая, напоминающая о себе каждым движением. Но она стала меньше. Тише. Как будто слова Дани приглушили её, завернули в вату, спрятали под одеяло. — Правда? — спросил Руслан. Голос его чуть дрогнул. — Тебе... тебе правда понравилось? Даня повернулся к нему всем телом. Свободной рукой он откинул чёлку с лица Руслана — жест был таким нежным, таким интимным, что у Руслана перехватило дыхание. — Руслан, — сказал Даня серьёзно, без тени улыбки. — Ты самый лучший. Я не шучу. Я... мне никогда не было так хорошо, как с тобой. Руслан замер. Сердце пропустило удар. — Ты правда так думаешь? — спросил он. Голос его был тихим, почти шёпотом. Он боялся спрашивать. Боялся, что Даня скажет что-то не то. Но он не мог не спросить. Ему нужно было услышать. Ему нужно было знать, что всё это было не зря. — Правда, — Даня кивнул. — Ты... ты особенный. Я никогда никого так не хотел. И мне никогда не было так хорошо, как с тобой. «Не зря, — подумал Руслан. — Всё было не зря. Боль, страх, ложь — всё это имело смысл. Потому что Даня счастлив. Потому что он говорит, что ему хорошо». Он не знал, правда ли это. Может быть, Даня просто говорил то, что хотел услышать Руслан. Может быть, это была такая же ложь, как и его собственные стоны. Но сейчас, в этот момент, Руслан хотел в это верить. Он хотел верить, что сделал всё правильно. Что он — хороший парень. Хороший парень, который может дать своему любимому человеку то, что тот хочет. — Я рад, — сказал Руслан. И на этот раз он не врал. Потому что он действительно был рад — рад, что Даня счастлив. Рад, что его старания оценили. Рад, что он не разочаровал. — Мне тоже было хорошо. Он сказал это тихо, почти неслышно, и сам не знал, верит ли в эти слова. Но Даня, кажется, поверил. Он улыбнулся и поцеловал его — нежно, в уголок губ, как целуют что-то очень дорогое. — Ты у меня самый лучший, — повторил Даня, уткнувшись носом ему в щёку. Руслан закрыл глаза. Он чувствовал тепло Даниного тела рядом с собой, чувствовал, как дыхание становится ровнее, спокойнее. И внутри, среди боли, которая всё ещё ныла где-то внизу живота, среди страха, который ещё не ушёл до конца, среди всей этой липкой, чужеродной тяжести, — внутри росло что-то ещё. Тепло. Благодарность. Любовь — та самая, ради которой он согласился на всё это. Та самая, ради которой он готов терпеть снова. «Я люблю тебя, — мысленно произнёс он. — Я люблю тебя так сильно, что готов на всё. Даже на это. Даже на боль. Даже на ложь. И если ты говоришь, что я самый лучший — значит, всё было не зря. Значит, я делаю всё правильно. Значит, я нужен тебе. А это — самое главное». Он пошевелился — осторожно, чтобы не потревожить Даню, который уже начинал засыпать. Поцеловал его в макушку, в рыжие волосы, и почувствовал, как внутри разливается странное, почти забытое чувство. Удовлетворение. Не физическое — нет, тело всё ещё ныло и требовало покоя. А другое — глубокое, внутреннее. Удовлетворение от того, что он сделал что-то важное. Что он угодил. Что он был хорошим. Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон — тяжёлый, без сновидений, такой, какой бывает после долгого, изнурительного дня. И последнее, что он почувствовал перед тем, как сознание отключилось, было тепло Даниной руки, которая сжимала его ладонь. Крепко. Надёжно. «Я никуда не денусь, — мысленно пообещал Руслан. — Я буду здесь. Рядом. Сколько ты захочешь. Потому что я люблю тебя. Потому что ты — моё всё». Он уснул с этой мыслью. И улыбался во сне — той самой улыбкой, открытой, счастливой, которую Даня видел всего несколько раз и которую уже считал своей. Потому что для него она и была «своей».