Too Close for Comfort

***

And it doesn't seem to matter

And it doesn't seem right

К десятому дню они почти перестали ссориться. Это было настолько неожиданно, что Джисон заметил перемену не сразу, а только когда случайно поймал себя на мысли, что прошло уже несколько часов, а он ни разу не повысил голос и не сказал ничего колкого в сторону Минхо. Он даже испугался сначала, решив, что у него поднялась температура выше нормы и это влияет на его характер. Но… как ни странно, температура была нормальной, а вот характер почему-то перестал требовать постоянных конфликтов. Он… менялся? Не то чтобы Джисон смирился. Конечно нет. Джисон вообще не был человеком, который легко смиряется с чем бы то ни было. Он просто устал. Да, именно так. Десять дней непрерывных споров, подколов, препирательств по каждому мелкому поводу вымотали его сильнее, чем любые тренировки. Или… может быть он просто привык. Привык к тому, что Минхо говорит резкие вещи ровным голосом. Привык к тому, что на его провокации не всегда следует реакция. Привык к тому, что они живут в двух метрах друг от друга, и это перестало быть проблемой. Но… он заметил кое-что ещё. Он заметил, что Минхо больше не отодвигает свою кровать по ночам. Та самая щель в пять сантиметров так и осталась щелью, но она больше не увеличивалась. Минхо не пытался отодвинуться дальше, не устанавливал новые границы, не объявлял новые территории. Он просто оставил всё как есть, и это молчаливое принятие границы говорило о большем, чем любые слова. Джисон задумался, заметил и другое – когда он в очередной раз включал музыку без наушников, потому что вечно забывал их где-нибудь, Минхо не начинал спорить. Он не говорил «выключи» или «ты невыносим». Он просто надевал свои наушники, те самые, чёрные и почти незаметные в ушах, и демонстративно отворачивался к стене, не начиная спор об этом. Это было не поражение и не капитуляция, нет, это было что-то вроде перемирия. Минхо показывал, что может решить проблему без конфликта, и это было настолько не похоже на него прежнего, что Джисон сначала подумал, что это какой-то хитрый план. Но план не раскрывался, день сменялся днём, и Минхо продолжал вести себя так же. Спокойно. Терпимо. Почти дружелюбно, если считать дружелюбием отсутствие открытой враждебности. «Почти» в их случае означало, что мелкие стычки всё ещё случались. Никуда не делись ни разница в температуре восприятия, ни разные привычки, ни вечные бытовые мелочи, которые раньше разжигали костры конфликтов. Но эти стычки стали какими-то вялыми? Скорее ритуальными. Как будто оба понимали, что спорить можно, но это уже ничего не изменит. Джисон без всяких проблем мог сказать «мне холодно», а Минхо мог ответить «мне жарко», но дальше этого дело не шло. Никто не требовал золотой середины, никто не объявлял себя золотой серединой. Просто два предложения, констатация фактов, и тишина. Спор умирал, не успев родиться, и это было странно и непривычно, но не плохо. Вечером десятого дня они оба лежали в темноте. Свет был выключен уже давно, за окном давно погасли последние огни, и комната погрузилась в тот густой полумрак, который бывает только поздно ночью, когда город засыпает, и даже уличные фонари начинают казаться тусклыми. Джисон уже почти заснул, когда голос Минхо нарушил тишину. Тихий, спокойный, без обычной колючей нотки. – Ты сегодня чистил зубы моей пастой, – сказал Минхо, и это было не обвинение, а скорее наблюдение. Как будто он заметил что-то на потолке и решил поделиться этим с соседом. Джисон открыл глаза и тупо уставился в темноту. Он действительно чистил зубы чужой пастой утром, потому что своя закончилась, а идти в магазин было лень. Он думал, что Минхо не заметит, да и даже если заметит, не станет ничего говорить, ведь что в этом такого критичного и плохого? Паста была почти такая же, белая, в стандартном тюбике. Но Минхо, конечно же, заметил. – Откуда ты знаешь, – спросил Джисон, и в его голосе прозвучало искреннее любопытство. Ему было интересно, как Минхо смог определить это. По запаху? По количеству пасты в тюбике? По тому, как была закручена крышка? – Она мятная, – ответил Минхо, и в его голосе послышалось лёгкое терпение, как у учителя, который объясняет очевидные вещи нерадивому ученику. – Моя нет? – добавил Джисон. – Твоей там и не было. Я выкинул пустой тюбик, Джисон. Джисон помолчал. Он перебирал в голове возможные ответы: «извини, я не подумал», «я хотел спросить, но ты спал», «это была случайность». Все они казались недостаточными. В конце концов он выбрал самый простой и самый честный вариант. – Прости? – сказал Джисон с вопросительным тоном почему-то, и это слово далось ему легче, чем он ожидал. Раньше он не любил извиняться. Извинения казались ему признанием слабости. Но сейчас, в темноте, обращённые к силуэту на соседней кровати, эти слова не звучали как слабость. Они звучали как уважение. – Не надо, – ответил Минхо, и его голос был таким же ровным, как и в начале разговора. – Чего ты тогда хочешь от меня? – Я уже купил новую, – добавил он, и в этой фразе не было упрёка. Только информация. – Просто хотел узнать, устраивает ли моя паста? Джисон переваривал эту информацию несколько секунд. Минхо не стал ждать, когда он вернёт пасту или купит новую. Минхо не стал устраивать сцену? Он просто пошёл и купил себе, нет… им? Новую пасту? Просто потому что так было проще. И в этой простоте было что-то такое, от чего у Джисона внутри стало тепло. – То есть ты не злишься, – уточнил Джисон, потому что ему нужно было услышать это ещё раз. Он не мог поверить, что Минхо, который злился на всё и всех, вдруг перестал злиться на него. – Джисон, – сказал Минхо, и в его голосе появилась та самая нотка, которая появлялась всегда, когда он собирался сказать что-то важное, но хотел сделать вид, что это неважно. – Я не злюсь на тебя уже три дня. Ты не заметил? Серьезно? – спросил он, и вопрос повис в воздухе. Джисон замер. Он по ощущениям вообще перестал дышать на несколько секунд, потому что его лёгкие отказались работать. Три дня. Три целых дня Минхо на него не злится. Он прокрутил в голове последние три дня и понял, что это правда. Были мелкие стычки, были вялые споры, но не было настоящей злости. Не было того холодного тона, который Минхо использовал, когда хотел показать своё недовольство. Не было взглядов, которые могли бы прожечь дыру в стене. Минхо просто существовал рядом, спокойный и ровный, как озеро в безветренную погоду. Это было так непохоже на Минхо, которого Джисон узнал в первые дни. Тот Минхо злился на всех и всегда. Он злился на погоду, когда шёл дождь. Он злился на расписание, когда тренировки переносили. Он злился на еду в столовой, на медленный интернет, на громкие звуки из коридора. И вдруг этот же человек говорит, что не злится на Джисона уже три дня. Джисона, который, специально или нет, делал всё, чтобы вызвать эту злость. Джисона, который нарушал границы, пользовался чужой пастой, включал музыку без наушников и дышал слишком громко по ночам. – Почему? – спросил Джисон осторожно. Его голос был тихим, почти шёпотом, потому что он боялся спугнуть этот хрупкий момент откровенности. Он не был уверен, что Минхо ответит. Он не был уверен, что хочет слышать ответ. Но вопрос уже вылетел, и оставалось только ждать. – Так ты хочешь, чтобы я злился на тебя? У тебя фетиш или что? – Придурок! Я вообще-то серьезно говорю! – Устал, – ответил Минхо, и это слово прозвучало так просто и так правдиво, что Джисон не мог его оспорить. Минхо устал. Устал злиться и тратить энергию на то, что не имело значения или устал от чего-то другого, чего Джисон не понимал. Минхо помолчал несколько секунд. Джисон слышал его дыхание, ровное и спокойное, и ждал. Он знал, что Минхо не закончил. Он чувствовал, что в воздухе висит что-то ещё, какое-то продолжение, которое вот-вот прозвучит. –И… ты не так уж плох, – добавил Минхо после паузы, и его голос стал чуть мягче. Совсем чуть-чуть, на полтона, но для Джисона это было как удар грома. – Когда молчишь, конечно, но все же, – закончил Минхо, и последние два слова вернули его в привычное русло. – Еще бы, от тебя я и не ожидал услышать другого, – Минхо не мог сделать комплимент без оговорки. Не мог сказать что-то хорошее, не добавив ложку дёгтя. Но Джисон уже научился читать между строк. «Когда молчишь» означало «ты мне нравишься, когда не раздражаешь». А может быть, и не только когда молчишь. Может быть, Минхо просто не умел говорить иначе. – Я не умею молчать, – сказал Джисон после которой паузы, и в его голосе прозвучала лёгкая грусть. Он действительно не умел молчать. Молчание было для него наказанием, пустотой, которую нужно заполнить словами. Но сейчас, в этой комнате, рядом с Минхо, он начинал понимать, что молчание может быть разным. Оно может быть враждебным, как в первые дни, когда они не разговаривали часами, потому что не о чем было говорить. А может быть тёплым, как сейчас, когда слова не нужны, потому что всё уже сказано или будет сказано потом. – Я заметил эту твою черту еще очень давно, – ответил Минхо, и в его голосе Джисон услышал то, что хотел услышать. Не насмешку или раздражение, а что-то вроде принятия. Минхо принимал его таким, какой он есть. Громким, неудобным, вечно говорящим что-то не то. И это принятие было ценнее любых комплиментов. Тишина, которая наступила после этих слов, была не неловкой. Не той тишиной, когда оба ждут, кто заговорит первым, чтобы заполнить пустоту. Эта тишина была спокойной, как вода в защищённой бухте. Она укрывала их обоих, давая возможность просто быть рядом, не доказывая ничего и не споря ни о чём. Джисон лежал на спине и смотрел в потолок, которого не видел в темноте. Его руки были вытянуты вдоль тела, пальцы расслаблены, дыхание ровное. Он чувствовал, как напряжение последних дней постепенно уходит из плеч, из шеи, из челюсти, которую он постоянно сжимал во время споров. Ему было хорошо и не потому, что случилось что-то особенное, нет, а потому, что ничего не случилось. Потому что они просто лежали в тишине, и это было нормально. Минхо лежал на боку. Джисон не мог разобрать в темноте, лицом к нему или к стене, но ему почему-то казалось, что лицом к нему. Он чувствовал направление взгляда Минхо, чувствовал, как тот смотрит на него, изучает, думает о чём-то своём. Джисону хотелось повернуть голову и посмотреть в ответ, но он боялся разрушить это хрупкое равновесие. Если он повернётся, если их взгляды встретятся в темноте, может случиться что-то, к чему он не готов. Что-то, что нельзя будет отменить или сделать вид, что не случилось. – Минхо, – позвал Джисон тихо, почти неслышно. Его голос предательски дрогнул, потому что следующий вопрос был слишком личным, слишком откровенным для их обычного тона общения, но, даже несмотря на это, Джисон не мог не спросить. Он должен был знать. – Мм, – отозвался Минхо, и этот короткий звук прозвучал как разрешение продолжать. –Я… я хотел у тебя спросить, а когда закончится ремонт… – начал Джисон и замолчал, потому что слова застряли в горле. – Мы с тобой снова перестанем разговаривать? – закончил он, и вопрос повис в воздухе, слишком личный, слишком прямой, слишком честный для их обычных колких перебранок. Джисон тут же пожалел, что спросил. Он почувствовал, как к щекам прилила кровь, хотя в темноте этого никто не мог увидеть. Его пальцы сжались в кулаки под одеялом, а дыхание стало чаще. Он перешёл какую-то границу, открыл дверь, которую лучше было оставить закрытой. Теперь Минхо мог ответить что угодно. Он спокойно мог сказать «конечно, перестанем», и это было бы логично и правильно, потому что они действительно просто соседи на две недели, и ничего большего между ними нет. Но… почему-то при мысли об этом ответе у Джисона внутри всё сжалось в тугой комок. – Мы и сейчас почти не разговариваем, – ответил Минхо, и его голос был ровным, но в нём Джисону послышалось что-то вроде защиты. Минхо не хотел отвечать прямо. Он уходил от ответа, но делал это мягко, не обидно. – Это неправда, – возразил Джисон, потому что это действительно была неправда. Они разговаривали. Может быть, не о важном. Может быть, спорили чаще, чем говорили по делу, но они слышали друг друга, реагировали друг на друга, существовали в одном пространстве не как два параллельных мира, а как две пересекающиеся линии. – Это правда, – сказал Минхо, и в его голосе появилась та самая спокойная уверенность, которая не оставляла места для споров. – Мы спорим, – перечислил он, загибая пальцы, хотя Джисон не мог этого видеть. – Мы молчим, мешаем друг другу спать. Это не разговоры, Джисон, – закончил Минхо, и в его голосе прозвучала лёгкая горечь, которую Джисон не ожидал услышать. – Не разговоры? – Нет. – А что тогда разговоры? – спросил Джисон, и его голос прозвучал тихо и потерянно. Он действительно хотел знать. Ведь для него всё, что между ними происходило, уже было разговором. Споры были разговором. Молчание было разговором. Даже их вражда в первые дни была способом общаться. Но Минхо, кажется, думал иначе. Для него существовала какая-то другая, настоящая форма общения, до которой они ещё не дошли или до которой они никогда не дойдут, потому что время на исходе. Минхо не ответил. Тишина затянулась, и Джисон понял, что ответа не будет. Минхо либо не знал ответа, либо не хотел его говорить. И то, и другое было одинаково грустным. Джисон нехотя закрыл глаза, и в темноте под веками вдруг чётко проступило осознание, которое он гнал от себя все последние дни. Он не хотел, чтобы эти две недели заканчивались. Он поймал себя на этой мысли и испугался её, потому что она была слишком откровенной и, несмотря ни на что, он не мог от неё избавиться. Она сидела внутри, тёплая и колючая одновременно, и требовала признания. Он привык. Привык к этому странному сосуществованию, которое начиналось как война, а превратилось во что-то неопределённое и тёплое. Он привык к щели между кроватями, которая больше не была пропастью, а стала просто местом, откуда доносится дыхание Минхо по ночам. Он привык к запаху кофе по утрам, который раньше ненавидел, а теперь вдыхал с каким-то странным удовольствием, потому что этот запах означал, что Минхо уже проснулся, и комната не пуста. Он привык к тому, что Минхо поправляет плед, когда думает, что Джисон спит. Он заметил это не сразу, а на пятый или шестой день, когда проснулся от лёгкого движения и увидел, как Минхо поправляет край пледа, который сполз на пол. Минхо делал это быстро, почти крадучись, и Джисон притворялся спящим, потому что не хотел спугнуть этот жест. В этой поправке пледа было что-то такое, что говорило громче любых слов. Минхо заботился. По своему, неудобно, почти незаметно, но заботился. – Ты влип, – сказал себе Джисон мысленно, потому что не мог произнести это вслух. Он влип, вляпался полностью в кого-то, кто через четыре дня уйдёт из его жизни, и они, скорее всего, никогда больше не увидятся. Или увидятся, но будут лишь вежливо кивать друг другу в коридорах, делая вид, что этих десяти дней не было. Что не было кондиционера, и границ, и кошмаров, и чая с мёдом, и пледа, который пах Минхо. Но почему-то от этого признания на душе стало не страшно, а тепло. Как от того самого чая. Как от того самого пледа. Джисон улыбнулся в темноте. Улыбнулся сам себе, своему глупому сердцу, которое умудрилось привязаться к человеку, который называет его невыносимым и орёт даже когда молчит. Улыбнулся и закрыл глаза, чувствуя, как сон накрывает его тёплой волной. Где-то рядом, в двух метрах, за щелью в пять сантиметров, дышал Минхо. И этого было достаточно. Пока что достаточно.

***