The Scent of Bitter Snow

​Рана в боку пульсировала в такт бешеному сердцебиению, напоминая о себе при каждом вдохе, каждом мимолетном движении. Му Цин стоял в строю на утренней тренировке, чувствуя, как ледяной пот стекает по позвоночнику, впитываясь в ворот серой рубахи. Бинты, которыми Се Лянь заботливо перетянул его тело всего несколько часов назад в тишине своих покоев, теперь казались раскаленной цепью, вгрызающейся в плоть. ​Он знал: если он сегодня не выйдет на плато, это будет равносильно чистосердечному признанию. Наставник и так смотрел на него с тяжелым прищуром после «ночного исчезновения», а Чжун и его компания — эти стервятники в человеческом обличье — только и ждали повода, чтобы окончательно растоптать «высокомерного слугу», который посмел привлечь внимание принца. ​Воздух на плато был разреженным и колючим. Му Цин заставлял себя дышать мелко, чтобы не тревожить разорванные мышцы. В его голове стоял гул, сквозь который голос Наставника пробивался, словно издалека. ​— Сегодня мы отрабатываем парные связки на ближней дистанции, — Наставник медленно прохаживался перед строем, заложив руки за спину. — В реальном бою враг не даст вам дистанции. Он будет дышать вам в лицо. Никакой пощады. Скорость и точность — вот ваши единственные союзники. Остальное — мусор. ​Му Цин крепче сжал рукоять деревянного меча. Его пальцы онемели и стали похожи на сухие ветки. Он чувствовал, как под рубахой, там, где была свежая повязка, начинает нарастать странное, влажное тепло. Рана не просто болела — она «плакала», не желая затягиваться после ночного марафона по горам. ​— Чжун, Му Цин — в центр, — скомандовал Наставник, остановившись напротив них. ​ Толпа учеников мгновенно расступилась, образуя живой круг. Му Цин почувствовал на себе взгляд Се Ляня, словно физическое прикосновение. Принц стоял в первом ряду, его обычно сияющее лицо было бледным, а брови тревожно сдвинуты к переносице. В его глазах читался немой приказ: «Уходи. Остановись». Но Му Цин лишь сильнее вздернул подбородок, игнорируя эту молчаливую мольбу. Ему не нужна была жалость принца. Особенно сейчас. ​ ​Чжун вышел вперед, играючи вращая тяжелым тренировочным мечом. На его широком лице играла торжествующая, почти плотоядная ухмылка. Как альфа, он обладал обостренным чутьем на слабость. И хотя Му Цин использовал подавители и монастырские благовония, запах омеги, находящегося на грани физического истощения и боли, пробивался сквозь любые преграды. Чжун почуял кровь. ​— Ну что, «мастер»? — негромко произнес Чжун, подходя так близко, что Му Цин почувствовал его тяжелое, агрессивное дыхание. — Говорят, ты вчера знатно погулял по ночным лесам. Выглядишь паршиво, даже для слуги. Может, сразу сдашься и избавишь нас от этого зрелища? Упади на колени, признай слабость — и я, так и быть, ударю не больно. ​Му Цин не удостоил его ответом. Он встал в стойку, хотя мир перед глазами опасно качнулся, превращаясь в размытое пятно из серого камня и белых одежд Се Ляня. ​— Начали! — выкрикнул Наставник. ​Чжун атаковал мгновенно — мощно, грубо, по-медвежьи. Му Цин ушел от первого удара чистым рефлексом, но это резкое движение отозвалось такой острой, электрической болью в боку, что он на мгновение ослеп. Он едва успел выставить блок против второго выпада. Дерево ударилось о дерево с сухим, костяным стуком. Руки Му Цина задрожали от отдачи. — Медленно, — прошептал Чжун, переходя в серию быстрых, рубящих атак. — Ты двигаешься как старик, Му Цин. Что, живот прихватило от страха? Или ты вчера встретил в лесу кого-то, кто научил тебя манерам? ​Чжун был не только силен, он был хитер. Он быстро заметил, как Му Цин непроизвольно прижимает левый локоть к корпусу, как он бережет одну сторону тела, жертвуя маневренностью. Чжун начал методично «вскрывать» эту защиту. С каждым ударом Му Цин отступал всё ближе к краю круга. Его дыхание стало свистящим, рваным. Он чувствовал, как бинты под рубахой окончательно намокли и потяжелели. Рана открылась, и теперь он буквально чувствовал, как жизнь по капле покидает его, впитываясь в серую ткань. ​Се Лянь сделал резкий шаг вперед. Его рука мертвой хваткой вцепилась в эфес его собственного меча. Его глаза горели темным, пугающим огнем. Фэн Синь, стоявший по правую руку от принца, вовремя перехватил его за локоть, почти до боли сжав мышцы. — Не смейте, Ваше Высочество, — прошипел Фэн Синь так, чтобы слышал только принц. — Если вы сейчас вмешаешься, вы не спасете его, а погубите. Все поймут, что между вами есть тайна. Ты выдашь его с потрохами. ​ ​— Хватит бегать, крыса! — взревел Чжун. Он сделал ложный замах в голову и, когда Му Цин поднял блок, нанес сокрушительный круговой удар мечом снизу вверх. ​Му Цин попытался парировать, но его мышцы просто отказались повиноваться. Меч Чжуна соскользнул с ослабевшего блока и с глухим звуком врезался прямо в раненое место, сминая бинты и плоть. ​Му Цин не вскрикнул. С его губ сорвался лишь тихий, свистящий выдох. Его колени подогнулись, словно подрезанные. Он упал на одно колено, тяжело опираясь на свой меч, чтобы не повалиться лицом в пыль. На серой ткани рубахи, прямо под ребрами, на глазах у всех начало расплываться темное, горячее пятно. Кровь была такой яркой, что казалась чужеродной на фоне блеклого плато. ​ — Ой, — притворно удивился Чжун, театрально вскидывая брови. Он занес меч для финального, унизительного удара плашмя по голове. — Кажется, я тебя задел. Наставник, смотрите, он разваливается на части! Видимо, наши тренировки слишком суровы для тех, кто привык только стирать чужие портки... ​— ДОСТАТОЧНО! ​Голос Се Ляня не просто прозвучал — он обрушился на площадку, словно горный обвал. Воздух вокруг принца задрожал. ​Се Лянь оказался в центре круга раньше, чем Чжун успел опустить меч. Это не было движением человека — это был бросок молнии. Он встал между Му Цином и его обидчиком, и его аура альфы высшего порядка вспыхнула с такой первобытной, сокрушительной силой, что Чжун, не помня себя от ужаса, отлетел на два шага назад и выронил меч. ​Это не был «добрый принц», который раздавал еду беднякам. Это был Бог Войны, чей покой был нарушен. В глазах Се Ляня не было жалости — там было ледяное бешенство, способное выжечь всё живое в радиусе мили. Ученики в первых рядах непроизвольно опустили глаза, не в силах выносить давление этой силы. ​— Чжун, — голос Се Ляня был тихим, и от этой тишины у всех присутствующих пошли мурашки по коже. — Твоя техника полна изъянов. Ты используешь грубую силу там, где нужна точность. Ты бьешь туда, где враг уже открыт, вместо того чтобы искать достойный вызов. Ты называешь это победой? Ударить человека, который едва держит меч из-за травмы? ​ — Ваше... Ваше Высочество... — заикаясь, начал Чжун, его лицо стало землистого цвета. — Он сам... он сам вышел. Я не знал... Наставник видел! ​Се Лянь не удостоил его больше ни словом. Он обернулся к Му Цину. Он не стал помогать ему подняться, не протянул руку — он слишком хорошо понимал, что на глазах у всех это станет для Му Цина последним, окончательным унижением. Вместо этого принц повернулся к Наставнику, который стоял с каменным лицом. ​— Наставник, — Се Лянь склонил голову в жесте, который выглядел как смирение, но ощущался как вызов. — Я виноват. Я должен просить прощения у всего монастыря. ​На плато воцарилась такая тишина, что было слышно, как ветер свистит в соснах. Наставник медленно подошел ближе. — Ваше Высочество? О чем вы говорите? ​ — Вчера вечером, во время нашей внеплановой личной тренировки, я был преступно неосторожен, — Се Лянь произносил слова четко, так, чтобы каждый ученик слышал его «признание». — Я применил сложную технику прорыва, к которой Му Цин еще не был готов. По моей вине мой клинок соскользнул и нанес ему глубокую рану. Му Цин, верный своему долгу и благородству, умолял меня не рассказывать вам, чтобы не выставлять мое мастерство в дурном свете. Он вышел сегодня на поле только потому, что я... я настоял на том, что он должен преодолевать боль. Это моя ошибка. Моя гордыня ранила его, и моя глупость заставила его сегодня страдать. ​Му Цин замер, глядя в спину Се Ляня. Земля словно ушла у него из-под ног. Он лжет. Он нагло, осознанно лжет на глазах у всех богов и людей. Самый честный человек в Поднебесной марает свое имя, признавая «неумелость», чтобы скрыть мой поход к ворам и нищим. ​Фэн Синь в толпе стоял с таким выражением лица, словно он только что увидел, как небеса рухнули в океан. Он знал, на какие жертвы готов идти Се Лянь, но это... это было самоубийством репутации. Признать, что ты ранил собственного спарринг-партнера по неосторожности — для воина такого уровня это было клеймом позора. ​Наставник долго смотрел то на Се Ляня, чье лицо оставалось непроницаемым, то на окровавленного, дрожащего Му Цина. ​— Ваше Высочество... — Наставник вздохнул, и в его голосе послышалось странное разочарование, смешанное с облегчением. — Вы должны быть более ответственны за тех, кто идет за вами. Му Цин, твоя преданность похвальна, но твоя глупость безгранична. Ты мог истечь кровью прямо здесь. ​— Оба наказаны, — отрезал Наставник, возвращая себе суровый тон. — Се Лянь — за потерю контроля над клинком. Му Цин — за сокрытие травмы и создание опасной ситуации на поле. Му Цин, отправляйся в лазарет. Живо. А ты, Се Лянь... раз уж это твоя «неосторожность», ты и будешь его сопровождать. Исправляй то, что натворил. ​ Когда они покинули залитую солнцем площадь и оказались в прохладном, полутемном коридоре, ведущем к медицинскому крылу, Му Цин внезапно остановился. Он резко оттолкнул руку Се Ляня, которую тот пытался подставить для опоры. ​— Зачем? — прошипел Му Цин. Его голос был хриплым, надтреснутым от ярости. — Зачем вы это сделали?! ​Он сделал шаг к принцу, игнорируя то, как кровь теперь уже струйкой стекает по его бедру. — Вы выставили себя неумехой! Перед Наставником, перед этими ничтожествами вроде Чжуна! Вы, Наследный принц, «Совершенство Сяньлэ», признали, что не можете контролировать собственный меч?! Ваша репутация... она же была единственным, что у вас было по-настоящему чистого! ​ Се Лянь медленно обернулся. В его глазах не было привычного мягкого света. Там была усталость человека, который только что совершил что-то необратимое. — Плевать на репутацию, Му Цин, — тихо сказал он. — Ты бы упал там через минуту. Чжун бы не остановился, он бы ударил еще раз. Если бы ты потерял сознание и целители увидели твою рану... они бы поняли, что это не тренировочный меч. Они бы увидели рваные края от железа. Тебя бы вышвырнули в ту же секунду. Я просто... я сделал то, что должен был. Чтобы спасти тебя. ​ — Вы ЛГАЛИ! — Му Цин почти сорвался на крик, хотя каждое слово стоило ему невыносимой боли. — Вы, человек, который по определению не может совершить греха, солгали Наставнику прямо в лицо! Теперь я не просто вор и нищий. Теперь я — причина, по которой вы стали лжецом. Вы понимаете, что вы сделали? Вы затащили меня в свой долг так глубоко, что я теперь никогда не отмоюсь! ​Се Лянь подошел ближе. Его аура альфы теперь не давила, она окутывала Му Цина теплым щитом, пытаясь успокоить его взбунтовавшуюся, испуганную сущность омеги. Запах горного снега стал интенсивным, почти усыпляющим. — Тогда нам придется нести это бремя вместе, Му Цин, — Се Лянь посмотрел ему прямо в глаза, и в этом взгляде была такая пугающая решимость, что Му Цин невольно замолк. Му Цин хотел закричать, что он ненавидит эту его «святую» логику. Он хотел сказать, что лучше бы его вышвырнули, лучше бы он сгнил в канаве, чем стал причиной пятна на душе принца. Но вместо этого его силы окончательно иссякли. Он просто прислонился спиной к холодной каменной стене и закрыл глаза, чувствуя, как сознание начинает ускользать. ​ — Вы погубите себя этой добротой, Ваше Высочество, — прошептал он в пустоту. — Вы не знаете, каков этот мир на самом деле. Он сожрет вас за вашу ложь так же быстро, как за мою кражу. ​ — Возможно, — Се Лянь мягко, но властно взял его за плечо, не давая сползти на пол. — Но пока я здесь, я буду делать этот мир таким, каким хочу его видеть. А сейчас замолчи. Тебе нужно зашить рану по-настоящему. И на этот раз я не отойду ни на шаг, пока не буду уверен, что ты жив. ​ ​Му Цин шел рядом с ним, опираясь на плечо принца — на этот раз не сопротивляясь. Он чувствовал запах снега и слышал ровное дыхание Се Ляня. ​С каждым шагом его ненависть трансформировалась во что-то иное. Это не была любовь, и это не была преданность слуги. Это было темное, тяжелое чувство сопричастности к преступлению. Се Лянь только что совершил свое первое настоящее падение — и он совершил его ради Му Цина. ​«Теперь мы оба в грязи», — подумал Му Цин, и эта мысль принесла ему странное, почти болезненное удовлетворение. — «Теперь ты больше не идеален. Теперь ты один из нас». ​Но глубоко внутри, под слоями цинизма и боли, Му Цин знал правду. Се Лянь не стал «одним из них». Своей ложью он поднял планку милосердия так высоко, что Му Цину никогда не удастся до неё дотянуться. И это было самое жестокое наказание, которое принц мог для него придумать. На плато Хуанцзи ученики еще долго обсуждали «неуклюжесть» Наследного принца, не подозревая, что в этот день на их глазах родилась легенда о двух людях, связанных ложью, кровью и невозможным долгом. ​Ложь Се Ляня, прозвучавшая на тренировочном плато, стала не просто оправданием — она стала тектонической трещиной в самом фундаменте монастыря Хуанцзи. Му Цин чувствовал, как эта трещина расползается под его ногами каждый раз, когда он ловил на себе взгляды других учеников. ​Наставник не был дураком. Он десятилетиями наблюдал за юношами и прекрасно понимал: Му Цин скрывает нечто гораздо более темное и серьезное, чем «неудачный блок». Однако статус Се Ляня как Наследного принца и любимого ученика создавал неприкосновенный купол. Наставник не мог обвинить принца во лжи открыто, поэтому он нанес удар по тому, кто был слабее. ​Принцу запретили тренироваться в одиночку — теперь за каждым его шагом следил Фэн Синь или личные гвардейцы. Му Цина же отстранили от занятий мечом на месяц, приговорив к изнурительной «трудовой терапии». Его сослали в заброшенное святилище на самой окраине монастырских земель, которое не видело человеческой заботы десятилетиями. ​Это место пахло пылью, гниющим деревом и горьким привкусом забвения. Му Цин работал там с остервенением, которое граничило с безумием. Он оттирал плесень с алтарей до тех пор, пока его пальцы не начинали кровоточить. Он таскал камни и расчищал завалы, превращая физическое истощение в щит. Если он устанет настолько, что не сможет стоять, возможно, голоса в его голове наконец замолкнут. ​Он ненавидел Се Ляня за это спасение. Ненавидел за то, что принц Сяньлэ добровольно прыгнул в его грязь, заставляя Му Цина чувствовать себя не просто должником, а паразитом, высасывающим свет из чужой жизни. ​Но самое невыносимое было в том, что Се Лянь приходил. ​Каждый вечер, когда тени удлинялись, принц сбегал от своей свиты. Он появлялся в святилище, пропахший благовониями и чистотой, принося с собой еду, украденную с императорского стола, и заживляющие мази. В тени обветшалых колонн они вели тайные спарринги. Се Лянь был в искреннем, почти детском восторге от «грязных» приемов Му Цина. Его восхищало, как Му Цин использует складки местности, как бьет исподтишка, как превращает свою слабость в смертоносную маневренность. Для принца это была захватывающая экзотика. Для Му Цина это была хроника его выживания в мире, где честный бой означал смерть. ​Фэн Синь не верил ни единому слову в истории про «неосторожность». Его инстинкты, отточенные годами защиты принца, кричали об опасности. Он видел, как Се Лянь меняется. Принц стал скрытным, он начал лгать Наставнику, он уходил по ночам, шепчась с Му Цином в тенях. Фэн Синь видел, как Му Цин, этот колючий и неприступный сорняк, становился мягче в присутствии принца. И эта перемена пугала Фэн Синя сильнее, чем любая угроза извне. ​Конфликт взорвался за неделю до праздника Середины Осени. ​Му Цин возвращался из святилища поздно вечером, его тело ныло от усталости, а в руках он нес тяжелую охапку хвороста. На узкой тропинке, зажатой между вековыми соснами, дорогу ему преградил Фэн Синь. В холодном свете луны его массивная фигура казалась монолитом. ​ — Нам нужно поговорить, — процедил Фэн Синь. Его рука лежала на эфесе меча, а плечи были напряжены так, словно он готовился к схватке с демоном. ​Му Цин остановился, не бросая хворост. Его взгляд был холодным, как лед на вершинах гор. — У меня нет времени на твои нотации, Фэн Синь. Дай пройти. ​ — Это не просьба, — Фэн Синь шагнул вперед, и его запах альфы — тяжелый, агрессивный, подавляющий — заполнил тесное пространство между деревьями. — Я знаю, что ты ведешь двойную игру. Я знаю, что ты манипулируешь Его Высочеством. Он лжет из-за тебя, он пачкает свою репутацию ради твоего сомнительного спасения. Ты — яд в его жизни, Му Цин.— «Пачкает»? — Му Цин издал короткий, горький смешок. — Тебе легко рассуждать о чистоте, Фэн Синь. Твой мир ограничен золотыми стенами дворца и правилами чести, которые работают только для богатых. Мой мир — это трущобы, голод и кражи, которые вы называете грехом, а я называю завтраком. Се Лянь видит этот мир. Он не боится его. А ты... ты видишь только свою ослепляющую преданность. ​ — Я вижу угрозу! — Фэн Синь сорвался. Он сократил дистанцию и мертвой хваткой вцепился в плечо Му Цина. Хворост с шумом рассыпался по земле. — Он уходит по ночам, он ворует еду для тебя... он... — Фэн Синь внезапно замолчал. Его ноздри расширились, улавливая нечто, что Му Цин так отчаянно пытался подавить. — Ты... ​Фэн Синь отшатнулся, словно его ударили током. В его глазах отразился шок, смешанный с омерзением. — Ты используешь свою природу. Ты привязываешь его к себе этим... этим дешевым запахом. Ты грязная тварь, Му Цин. Ты решил, что если заставишь его почувствовать инстинкт защиты, то он сделает для тебя всё? ​— Я использую всё, чтобы выжить! — выкрикнул Му Цин, вырывая плечо. — Но Се Лянь защищает меня не из-за моей природы. Он делает это, потому что он — единственный человек в этом проклятом монастыре, у которого есть сердце, а не свод правил вместо него! ​— Убирайся отсюда, — Фэн Синь посмотрел на него с таким холодным отвращением, что Му Цин невольно вздрогнул. — Если ты не исчезнешь из его жизни до праздника, я сам приду к Наставнику. Я расскажу о твоем поле, о твоих ночных прогулках и о том, как ты обманываешь Его Высочество. Ты не достоин даже пыли на его сапогах. Праздник Середины Осени в Хуанцзи всегда был временем временного перемирия. Ученикам позволяли немного вина, на столах появлялись сладости, а перед Главным залом зажигали сотни фонарей. Но для Му Цина это было время поминок по его надеждам. Угрозы Фэн Синя висели над ним, как натянутая тетива. ​Му Цин стоял в тени павильона, вдали от смеющихся групп. В его руке была пиала с дешевым вином, к которому он едва прикоснулся. Его контроль над собственным запахом ослабевал — стресс, усталость и алкоголь делали свое дело. Тонкий, едва уловимый аромат дикой мяты и горьких лечебных трав начал просачиваться сквозь монастырские благовония. ​Се Лянь был в центре праздника. Он смеялся, зажигал огромный фонарь в форме журавля, окруженный обожанием и светом. Он казался божеством, сошедшим на землю, существом настолько чистым, что само его присутствие причиняло Му Цину физическую боль. ​ — Эй, «мастер» уборки, — раздался грубый голос за спиной. ​Чжун, тот самый альфа, который ударил Му Цина во время тренировки, подошел к нему. Он был пьян, его глаза лихорадочно блестели. От него разило перебродившим вином и тяжелым, гнилостным мускусом. ​— Что-то ты совсем приуныл в тени, — Чжун положил тяжелую ладонь на плечо Му Цина. — Может, я тебя развеселю? Я тут почувствовал... странный запах. Свежая мята? Знаешь, говорят, омеги под вином становятся очень... податливыми. Даже такие колючие, как ты. ​Му Цин попытался сбросить его руку, но пальцы Чжуна впились в его плечо с силой тисков. — Уйди, Чжун. Я не в настроении для твоих игр. ​— А я не спрашиваю твоего разрешения, — прорычал Чжун, придвигаясь ближе. — Ты думаешь, если принц один раз за тебя заступился, то ты неприкосновенен? Нет, Му Цин. Ты — просто слуга. Грязный омега, который возомнил о себе слишком много. ​Чжун дернул Му Цина на себя, пытаясь силой вовлечь в пьяные объятия. Его рука скользнула к талии Му Цина, туда, где под рубахой всё еще ныла рана. Му Цин уже перехватил свою пиалу, готовясь разбить её о лицо альфы и ударить его в колено — грязно, жестоко, так, чтобы тот никогда не забыл этот праздник. ​Но удара не потребовалось. ​ ​Се Лянь оказался между ними так быстро, что казалось, он просто материализовался из воздуха. Праздничная музыка и смех мгновенно стихли, когда аура Наследного принца вспыхнула, как лесной пожар. Это была не та мягкая сила, к которой все привыкли. Это была чистая, первобытная мощь альфы, защищающего свое. ​Се Лянь перехватил запястье Чжуна. Хруст костей был слышен в наступившей тишине. — Убери. Руки. От него, — Се Лянь произнес это почти шепотом, но его голос пробирал до костей. ​Чжун, мгновенно протрезвев от ужаса, задрожал. Аура Се Ляня давила на него, заставляя колени подгибаться. — Ваше Высочество! Мы... мы просто шутили... Он же омега, он... ​ — И? — Се Лянь сделал шаг вперед, заставляя Чжуна отступить. — Если он омега, это дает тебе право прикасаться к нему без его желания? Это дает тебе право использовать свою силу для унижения? В монастыре Хуанцзи нет места таким, как ты. Убирайся с моих глаз, пока я не вспомнил, что я всё еще мастер меча. ​Чжун бросился прочь, не оглядываясь. Фэн Синь, стоявший чуть поодаль, смотрел на эту сцену с растущим ужасом. Он увидел в Се Ляне то, чего боялся больше всего — не просто сочувствие, а собственнический инстинкт. Се Лянь не просто спасал товарища, он заявлял права. ​— Фэн Синь, — Се Лянь обернулся к телохранителю. В его глазах всё еще плясали опасные искры. — Помоги мне. Отведем Му Цина в мои покои. Ему нельзя оставаться здесь среди этих... людей. ​Му Цин шел рядом с принцем, чувствуя на себе взгляды, полные ненависти и зависти. Он понимал, что этот вечер — начало его конца в монастыре. Фэн Синь шел позади, и его запах был пропитан бессильной яростью. В комнате принца Му Цина снова усадили на мягкие шелка. Се Лянь, не говоря ни слова, принес воду. Его руки дрожали от остатков гнева. ​— Почему ты ничего не сказал? — спросил Се Лянь, осторожно промывая рану Му Цина, которая снова начала кровить после стычки. — Почему ты позволяешь им так обращаться с собой? ​— Потому что я никто, Ваше Высочество, — выдохнул Му Цин, закрывая глаза. — Я — слуга. Омега. Вор. Для них я — добыча. А вы... вы только делаете хуже. Каждое ваше спасение — это еще один повод для их ненависти. ​— Я не могу просто смотреть, — Се Лянь поднял на него взгляд, полный такой искренней боли, что Му Цину захотелось закричать. — Му Цин, я нарушаю всё, во что верил, ради тебя. Я лгу, я сражаюсь с собственными учениками... Почему ты не можешь просто довериться мне? Почему ты продолжаешь строить эту стену? ​— Потому что за этой стеной — моя жизнь! — Му Цин подался вперед. — Ваша тайна — это ваше милосердие. Моя тайна — это мое выживание. Мы никогда не будем равны, Се Лянь. Вы бинтуете мне раны сегодня, но завтра вы взойдете на трон, а я останусь в этой пыли. Не заставляйте меня любить это время. ​Се Лянь долго молчал, затягивая последний узел на повязке. Его пальцы задержались на коже Му Цина чуть дольше, чем требовалось. — Я не прошу тебя любить это, — прошептал он. — Я просто прошу тебя... больше не исчезай. Я не вынесу мысли, что тебя нет рядом. ​Му Цин ничего не ответил. Когда через час Фэн Синь выводил его из покоев, телохранитель прошептал ему на ухо, и в его голосе слышалась обреченность. — Ты победил. Он выбрал тебя. Но помни: если твоя грязь коснется его души — я убью тебя раньше, чем ты успеешь извиниться. ​Му Цин только горько усмехнулся. Он и сам был готов себя уничтожить, лишь бы не видеть, как сияние Се Ляня меркнет из-за него. Он вернулся в свою холодную келью, зная: праздник Середины Осени закончился, и теперь за его грехи придется платить не только ему, но и принцу, который так неосторожно полюбил тень.